115)
Он вернулся в сон уже без удивления. Просто закрыл глаза в лаборатории Ольги, а открыл их под холодным дождём на Лиговке. Всё те же фонари, та же мокрая брусчатка, тот же запах конского навоза, махорки и сырой штукатурки. Петербург 1913 года. Город, который через несколько лет станет Ленинградом, но вскоре вернёт своё имя обратно.
В арке этого доходного дома сквозняк замочил каплями дождя ноги Шакалёнку. Но он продолжал там стоять, не зная, куда идти. Стоял и слушал разговоры прохожих. И внезапно в голове стал складываться некий образ это старинного города, вернее, людей, его населявших. Да и не только столицы, но и всей Российской Империи. Люди двигались вроде бы неспешно, но без той уверенной неторопливости, которую он помнил по прошлым визитам. В их шагах читалась какая-то внутренняя напряжённость, почти тревога. Будто они знали что-то, чего не знали раньше. Или чувствовали.
Вот прошла женщина с корзиной. Дорогая шубка, горностаевый воротник, но лицо её было испуганным, она то и дело оглядывалась через плечо, будто опасаясь чего-то. Двое мужчин в котелках остановились у арки, тихо переговариваясь, и Марку, напрягши слух, услышал обрывок разговора:
— …Говорят, в Москве уже начали. Погромы. Жгут усадьбы.
— Да что ты несёшь? Это же нелепо. Император не допустит.
— Император? Ты видел его в последнее время? Целый год празднует юбилей династии. А говорят, он к ней никакого отношения не имеет. Распутин, говорят, совсем голову ему заморочил.
— Тише, идиот. За такие слова легко на каторгу загремишь.
— Какая каторга? Люди в охранке пропадают. Доживём ли мы до каторги, вот вопрос.
Мужчины разошлись, заметив слишком пристальный взгляд Марку. Напротив, в переулке играли беспризорники. Человек пять, от восьми до тринадцати лет, в рваных армяках и дырявых сапогах. Они играли в какую-то игру, но игры были совсем не детскими. У одного из них был настоящий нож, и они показывали друг другу, как надо держать его, чтобы ударить снизу вверх.
— Эй, — крикнул Марку, переходя проспект. — Откуда нож?
Самый старший, костлявый и обветренный, подозрительно посмотрел на него.
— Ты хто, дядя? Из охранки, штоль? — мальчишка сощурился, но в глазах его была не детская непосредственность, а что-то иное, взрослое.
— А чё спросил? Ножик при нас. Наше добро. Ежели отнимать будешь то не дадим. Мы завсегда так. У нас, знаешь, не забалуешь.
— Не собираюсь отнимать. — Марк присел на корточки, заглянул в глаза парню. — Больно ты серьёзный, брат. Сколь тебе годков-то?
— Десять, а може, тринадцать. Хто ж их считал, годки эти.
— А выглядишь на все шестнадцать.
Мальчишка сплюнул под ноги, — и усмехнулся невесело:
— Доживём до шестнадцати, тогда и поглядим. Бают, война вот-вот. Нас тогда в солдаты забреют, делов-то. Там либо убьют, либо в каторгу, ежели не покоришься. А коли супротив воевать не захошь, так и вовсе расстреляют, потому как приказ. По-другому никак.
Марку смотрел на этого ребёнка и видел перед собой не просто беспризорника. Он видел поколение, обречённое на гибель. Через четыре года этим мальчишкам будет по четырнадцать-восемнадцать. Самое время стать красным или белым. Те же, кто выживет, будут строить новую страну на костях своих отцов и дедов.
— А ты сам-то хочешь воевать? — спросил Марку.
— А кому хотеть? — Мальчик усмехнулся, и усмешка его была старой, как этот мир. — Нихто не хочет…
Марку кивнул, встал. Он достал из кармана горсть медяков — они всегда были во сне, как атрибут времени — и протянул мальчику.
Мальчик взял, удивлённо посмотрел на Марку.
— Ты странный, дядя. Как будто не отсюда. Ты прошлый? Или будущий?
Марку вздрогнул. Вопрос прозвучал слишком точно, чтобы быть случайным. Но беспризорники сорвались с места и исчезли в проходном дворе, как будто их и не было. Догонять их не имело смысла, поэтому, пожав плечами, он пошёл дальше. К той знакомой таверне, где в прошлые разы спорили студенты об поэтах. Но сегодня внутри было тихо. Почти пусто. Лишь в углу сидел одинокий пьяница, что-то бормотал себе под нос. Возле стены о чём-то шептались стоявшие там половые.
— Пива, — сказал Марку, небрежно бросив монету посмотревшему на него официанту. Вскоре за дальним угловым столиком появилась кружка пива. Оно было тёплое, кислое. И живое. Не такое, как в реальности. Видимо традиции пивоварения были утрачены. А может всё дело было в натуральных продуктах. Марку сделал глоток, оглядел зал. На дальней стене висела пожелтевшая карта Российской Империи. Раньше её не было. Огромная, от Польши до Камчатки. На карте была Финляндия, была Польша. И ещё 76 губерний. Куцая сеточка ниток железных дорог соединяла главные города страны. Всё казалось незыблемым. Но Марку знал, что через несколько лет эта карта изменится. А потом она появится в новом виде. И снова исчезнет. И снова появится. Марку вдруг он понял, что же его мучает весь этот сон.
Он видел Петербург 1913 года, когда империя была в самом расцвете. Город, который казался вечным. Империя, которая казалась незыблемой. Царь, являвшийся помазанником Божьим. Всё это рухнет в одночасье. Потому что люди устали. Потому что элиты забыли о народе. Потому что власть перестала отвечать на запросы времени. Там, в его современном времени, мир так же стоял на пороге «смутного времени». Изощрённые компьютерные технологии, похожие на магию, космические перелёты, колонизация Марса. Корпорации, которые строят новые империи. Причем космического масштаба. И снова впереди война, о которой уже стали говорить открыто.
— История повторяется, — прошептал Марку, глядя на разводы пены в мутном пиве. В голове всплыло из закоулков памяти — Стабильности в мире нету. Где, интересно, я уже слышал эту фразу?
Шакалёнок допил, поставил кружку на замызганный стол и вышел на улицу. Дождь кончился. Из-за туч показалось бледное, холодное солнце. На мгновение Лиговка показалась ему почти красивой. Мокрые тротуары из гранита блестели, фасады казались отмытыми от серости, Небо окрасилось багрянцем, фонари вот-вот должны быть зажжены. Город казался замершим в каком-то странном ожидании.
Не хотелось ни о чём думать. Но в голове мелькнула мысль, что власть меняется, границы перекраиваются, технологии развиваются. А человек остаётся человеком. С его страхами, надеждами, глупостью и мудростью. Неизменной у людей остается память.
— Вот оно! Память! — прошептал Шакалёнок. — Вот что спасает человечество. Даже когда всё рушится, остаётся память. О прожитом. О пережитом. Она передаётся из поколения в поколение. И каждый новый цикл начинается не с нуля, а с того места, где остановился предыдущий. Люди помнят боль. И они помнят счастье. И это знание не даёт им уничтожить себя до конца.
Марку подумал про Багирцева, которого он видел в своих снах и в 1913 году, и в советское время. Вспомнил увиденного Императора возле Дворцовой площади и человека в Ленинграде, удивительно похожего на последнего самодержца. Вспомнил старика с перстнем, следы которого, как упоминал Селин, тянутся в архивах сквозь века. Все они тоже хранили память. Память о том, что время — это совершенно не прямая линия. Оно петляет, возвращается, переплетается. И среди этого переплетения его и бултыхает, как одна субстанция в проруби.
— Но как же это больно, — сказал он в пустоту. — Каждый раз одно и то же. Войны, революции, разрушения. Жизнь. И снова боль.
Марку остановился у моста через Фонтанку. Вода внизу была тёмной и холодной. Вокруг него по набережной шли люди. Люди, которые рядом, уже мертвы. Давно. Они жили, любили, ненавидели, воевали. И исчезли. Ему стало страшно.
— Может быть, в этом и есть смысл, — сказал он сам себе. — Не в том, чтобы изменить историю. Она всё равно повторится. Изменить ничего невозможно. Может быть смысл в том, чтобы не забыть? Чтобы помнить, какой была боль. И чтобы следующее поколение не повторяло ошибок. Хотя они всё равно повторят. Но почему именно я и именно тут?
Он повернулся, чтобы идти дальше, как вдруг увидел в толпе знакомый силуэт. Низкий, сутулый, в старомодном пальто. Багирцев. Профессор стоял у витрины какой-то лавки, рассматривая товары. Марку сделал шаг вперёд.
Тот оглянулся и исчез в толпе, как будто растворившись в ней. Марку прикрыл глаза, собираясь кинуться вдогонку. Но когда открыл их, то очутился в лаборатории Ольги и слышал её обеспокоенный голос: