На берегу реки Дремучей. Глава 8. Кочегарка
Обычно Лёха просыпался рано, но сегодня он лежал в полудреме под тёплым одеялом. В конце августа сильно похолодало. Он высовывал ногу наружу, в остывшую за ночь комнату, чтобы снова спрятать её под одеяло и лишний раз насладиться теплом. В этот момент обычно слышался скрип половиц — это просыпался дед и разминал суставы, расхаживая по дому.
Сегодня утром повисла тишина. На улице шумел листвой ветер и будто пытался пролезть между оконными рамами. Старик лишь бубнил что-то, но с кровати не вставал. Лёха натянул трико и, нырнув в тапки, пошёл к своему старику.
Он сидел на краю кровати и в недоумении смотрел на свои ноги:
— Не могу встать, внук! — растерянно сказал он. — Вот посижу немного, может, суставы отойдут. Мазь мне подай со стола.
Алёшка немедленно выполнил эту просьбу. Он обильно смазал колени густой массой с резким запахом.
— Ну, ладно, иди спи, — обратился он к внуку и улыбнулся, — я тоже посплю.
Алёшка ушёл и нырнул под ещё не остывшее одеяло.
На душе было тревожно, и сон больше не приходил. Обычно по утрам, если у старика болели ноги и тот не мог встать, внук ходил к ульям и, сидя у летка, ловил пчёл в спичечную коробку. Дома Михаил Петрович вытаскивал из него насекомых и сажал на больные колени. Пчелиный яд каким-то чудом поднимал старика на ноги. Сегодня он об этом не просил. В раздумьях Лёшка провалялся в постели часов до девяти, переворачиваясь с боку на бок, так что простынь скрутило как верёвку.
Отлежав бока, он прошёл на кухню. Старик спал. Было позднее утро, и солнце уже выглядывало из-за кособокого соседского сарая. Длинная тень от приоткрытой калитки тянулась вдоль дорожки, закрывая собой цветы, заботливо посаженные тётей. Чёрно-белый одноухий кот сидел на листе железа и щурился на солнце. Сосед, невысокий мужичок лет шестидесяти, ремонтировал «гусака», то и дело поворачивая кран, проверяя, не пошла ли вода. Упершись локтями в подоконник, мальчик подумал о том, почему мужик из года в год копается с этим уличным краном, но всё никак не проведёт воду в хату… Этот вопрос будто пытался отвлечь его, казалось, что тревога буквально переполняла округу. Вода, наконец, пошла. Сначала узкой струйкой, а потом мощным потоком ударялась в гнилые доски, забрызгав мужика, который отскочил от крана и самодовольно закурил.
Когда Михаил Петрович проснулся, он снова не смог встать. Лёха позвонил тёте. Спустя час в доме было столпотворение: врачи скорой, охающие родственники, сосед, не выпуская из рук плоскогубцы, а изо рта потухшего окурка, вошёл и уставился на растерянного старика. Приехала скорая, и его, положив на носилки, увезли. Вслед за скорой уехали остальные.
Из всей любопытной толпы осталась только Раиса Павловна. Пожилая женщина, жившая неподалёку. Она была неравнодушным человеком и поэтому не могла просто уйти, не предложив своей помощи.
— Я могу как-то помочь? — спросила Раиса Павловна, подойдя к Наде.
— Даже не знаю, что-то в голове всё перемешалось... — растерянно ответила она.
— Могу за Лёшкой присмотреть, время у меня есть.
— Спасибо вам, Раиса Павловна, за доброту. Он ночевать поедет к Почечуевым, но сами понимаете...
— Я всё прекрасно понимаю... — не дав закончить Надежде, тихо произнесла она, видя ситуацию и холодные отношения между этой семьёй и Почечуевыми.
Тётя Надя позвала племянника и сказала, что пока с ним будет Раиса Павловна. Он кивнул. А также, чтобы тот никуда без дела не ходил и завтра разберутся, что с ним делать… Звучало пугающе. А сегодня вечером за ним придёт дядя Антон и заберёт к себе.
День пролетел быстро. Будто в тумане мальчик бродил по комнатам, душу охватывал страх. Лёха старался не показывать виду, да и внимания ему сейчас особого не придавали. Розово-красный закат на чистом небе предвещал холодную ночь. Соседи собрались у колонки, поочередно набирая воду в эмалированные и пластиковые ведра. Семёныч размахивал руками и показывал на дом слёгшего старика. В дверь постучали. Это был Почечуев в грязном свитере и кепке с надписью «Спорт». Он забрал племянника и, завывая движком, головастик поехал прочь, увозя молчаливого внука.
Уже в коридоре резкий алкогольный запах ударил в нос Лёхе. В квартире было не убрано. Из-за вековой пыли стало понятно, что здесь давно не прибирались. Она была всюду: на древнем серванте и чайном сервизе, на листьях цветов и музыкальном центре.
Всюду валялись разные дорогие вещи: игровая приставка, тостер, микроволновка — всё это было рассовано абы куда и так же, как сервиз, покоилось под слоем пыли. После скромной и чистой добриковской квартиры, которая отличалась лаконичным убранством, бардак вызывал неприязнь. Михаил Петрович не терпел лишнего и не покупал того, что не пригодится. Любая вещь требует внимания, если купил — пользуйся, говаривал он.
Антон провёл Лёху в зал. На коричневой тумбочке стоял телевизор, на экране ругались мужики в дорогих костюмах.
— Ань, малого покорми! — сказал хозяин и плюхнулся в дряхлое кресло, — а то голодный весь день небось…
Грузная хозяйка неохотно встала и, раскачиваясь, прошла на кухню, позвав за собой Лёху.
Несмотря на разруху в доме, готовила тётя Аня отменно. Когда-то она отучилась в местном училище на повара и, проработав всего несколько месяцев в столовой, всю жизнь была домохозяйкой: готовила еду, гнала и продавала самогон, следила за порядком, в том числе за местными батраками, вкалывающими на огромном почечуевском хозяйстве, которое перекочевало к ним из государственной собственности...
Михаила Петровича привезли через два дня. Когда внук вошёл, то увидел его лежащим в кровати и неспособным пошевелить ни рукой, ни ногой. В тот злополучный день врачей в местной больнице не было, и пока ждали доктора из соседнего района, старика частично парализовало. Тётя Надя сидела рядом и молчала. Внук глядел на деда и видел, как на его глазах выступали слёзы. Сильный, своенравный мужчина, привыкший тянуть всё на себе, теперь оказался беспомощным. Лёхе показалось, что он даже похудел. Лишь крупный русский нос и здоровенные натруженные руки остались от него прежнего.
— Вот так, Алёша, — тихо произнесла полушёпотом Надя и взглянула на племянника, — за дедушкой нужен теперь уход… инсульт…
Он сел с краю и, взяв тёплую руку старика в свою, уверенно сказал:
— Я смогу ухаживать…
— Тебе учиться надо, сынок, — ответила она, — Михаила Петровича мы определим к хорошим специалистам, а ты поживёшь у нас и закончишь школу…
Алексей потемнел лицом, а в глазах мелькнул испуг и несогласие. Он вскочил с кровати:
— Тёть Надь, я уже взрослый человек и могу позаботиться не только о себе, но и о деде.
— Лёша, ухаживать за лежачим человеком — это очень тяжёлое дело!
— Я хочу помогать ему и чтобы он жил дома. А у меня хватит сил учиться и ухаживать за ним.
— Лёш, ты несовершеннолетний, да к тому же не очень понимаешь, о чём говоришь. Мы с дядей Серёжой подумаем.
Она неспешно встала и вышла. Было видно, что она не представляет, что делать дальше.
Мир, в котором жил мальчик, обрушился. И теперь, плюхнувшись на свою кровать, он прокручивал в голове лишь воспоминания. Они служили ему чем-то вроде защиты от грядущей безвестности.
Он улыбался, вспоминая, как старик, уже на пенсии, не мог усидеть дома и зимой ходил подрабатывать в местную кочегарку, в ночную смену. Он скручивал в трубку «Роман-газету», в холщовую сумку складывал скромный ужин: пару яиц, кусочек курицы, маринованные помидоры, чай и сушки. В основном всё это было для внука, который часто ходил дежурить с ним. Михаил Петрович нахлобучивал пропитанную запахом солярки фуражку и они вместе шли в кочегарку.
Там он подменял маленького суховатого мужичка с сонным лицом и осматривал гудящие жаром печи. Юный напарник взбирался на дощатую лежанку, сверху заправленную старой одеялкой из верблюжьей шерсти, ложился и смотрел, как дед ловко управляется с углём, закидывая его в ненасытное жерло печи.
Когда на улице трещали сильные морозы, к кочегару, робко постучавшись, заходили мужики. Железный стол тут же преображался: изрытая ржавыми оспинами поверхность накрывалась газетой с мутными фотографиями каких-то людей. Скоро там появлялись сало, хлеб и прочая закуска. Завершала убранство принесённая бутылка самогона. Дед не пил, но заваривал себе крепкого чая, быстро включался в острые дебаты, жар от печей вместе с градусом спиртного быстро доводил мужиков до нужной кондиции. Но спор всегда удерживал старик, чтобы в его порыве кто-нибудь не выругался матерным словечком. А если вдруг это всё же происходило, то мальчик мог лишь гоготнуть, а Михаил Петрович с укоризной смотрел на матерщинника. В народе за кочегаркой так и закрепилось название «Кафе Уголёк». Но так было редко, и обычно когда дежурство выпадало под выходные.
В остальные дни старик открывал любимый толстый журнал и погружался в чтение писателей-фронтовиков Быкова, Астафьева или Некрасова. А иногда брал в библиотеке Ремарка, книги которого не так давно там появились. Он любил военную прозу, но сам о войне никогда не говорил и сильно расстраивался, когда слышал, что в стране разгорался очередной военный конфликт. Иногда Лёшка брал эти журналы, аккуратно сложенные на столе, и пытался читать авторов, которых любил дед. Но ему эти тексты не давались, они были сложными, но ещё больше пугающими — такими, что холодело сердце.
«Как же дедушка воевал? — задавался вопросом внук, — если даже читать об этом страшно». Но он не рассказывал и только порой говорил коротко: «Лишь бы не было войны! А всё остальное сдюжим...»
Чем страшнее был опыт войны, тем тяжелее было о нём вспоминать вслух. Так вместе со своим стариком, среди гудящих печей, и Лёшка приучался к чтению. И даже если тексты казались сложными и непонятными, где-то в душе они отзывались. Он ходил и думал о прочитанном, сравнивал с собой истории людей, о которых узнавал из книг. Иногда впечатления так его обуревали, что откладывал книгу и выходил на морозный воздух постоять под звёздным небом и переварить прочитанное. Он проваливался в переживания и скоро его мысли обрастали деталями, устремлялись в своё самобытное существование. И вот уже он, Лёха, не был героем прочитанного, а витал в своих собственных историях, в которых происходили невероятные события. С трудом удерживая эмоции, он брал в руки снег, растирал его до тёплой воды и возвращался. Дед продолжал дремать в старом кресле, грубо заклёпанном железными пластинами. Лёха устраивался на лежанке и, укрывшись одеялом, крепко засыпал, растворяясь в своих вымышленных волшебных историях.
© Паша Гусев, 2026. Все права защищены. Любое воспроизведение или использование текста без разрешения автора запрещено. Иллюстрации созданы с помощью нейросети.