Испачканные простыни

<предыдущая глава || следующая глава>

Глава 3

Мать и отец Хэгана были сиротами. Не то чтобы у них с самого начала не было родителей — они потеряли их в детстве. Может, это что-то вроде наследственности, ведь Хэган тоже рано их лишился.

— Кому суждено жить, тот будет жить.

Так взрослые отмахивались от истории семьи, в которой судьбы разделились в одной машине. Родители на передних сиденьях стали теми, кому суждено было умереть, а Хэган на заднем сиденье — тем, кому суждено было жить. Реальность не дала ребёнку, потерявшему родителей, даже времени полностью принять утрату. Даже на похоронах взрослые, вместо того чтобы оплакивать внезапно ушедших людей, были заняты поисками другого взрослого, который как-то взял бы на себя десятилетнего сироту. Все жалели Хэгана, но опереться было не на кого. Среди всех них Хэган узнал лишь одного человека.

Хотя родители и оставили сына одного в этом мире, они были добрыми людьми. На Рождество они ходили в ближайший приют и наряжались Санта-Клаусами.

Хэган узнал на похоронах монахиню со знакомым лицом. Это была та самая, что улыбалась и здоровалась с его матерью и отцом, когда они приезжали в приют с волонтерской помощью.

Хэган с усилием поднялся на ноги. Пошатываясь, он, тем не менее, уверенно направился к ней. Наследство, завещание — все это было совершенно непонятно маленькому Хэгану. Он помнил лишь одно: мама и папа улыбались, когда они представили его ей, словно говоря, что этому человеку можно доверять. Да, наверное, она сможет как-то вырастить Хэгана. Ведь она уже заботится о таких же, как Хэган, брошенных миром детях.

Она молча наблюдала, как ребенок в траурной одежде приближается к ней. Не оборачиваясь на оклики стоящих рядом, не шевелясь, словно ничего не слышала. Дойдя до цели, Хэган поднял на нее глаза и пересохшими губами прошептал:

— Что вам говорила моя мама... когда мы привозили подарки?

Маленький Хэган, который не мог усидеть на месте даже в тот короткий момент, пока родители выгружали подарки из багажника, не знал, о чём они разговаривали. Играя с только что встреченными детьми на площадке, он оборачивался и видел, как они стоят на почтительном расстоянии и, улыбаясь, беседуют.

Казалось, монахиня сразу поняла, о чем речь. Глаза за стеклами очков печально блеснули.

— Она говорила, что хотела бы, чтобы дети были так же счастливы, как ты.

Это действительно было похоже на то, что могли сказать его родители. Но счастливым Хэгана делали именно они, а теперь, когда их нет, он тоже не может быть счастлив. Волна утраты, поздно набравшая силу, толкнула маленькое тело назад. Словно кто-то пихнул его, Хэган шлёпнулся на попу и опустил голову.

«Нельзя плакать. Папа говорил, что это значит проиграть. Поэтому плакать нельзя», — сколько бы Хэган ни повторял это как заклинание, не помогало. Слезы градом катились по щекам.

— Ох… — монахиня торопливо наклонилась и крепко обняла только что потерявшего родителей Хэгана.

Жизнь в приюте была нелегкой. Семья Хэгана жила небогато, но могла позволить себе выделить единственному сыну отдельную комнату. Игрушки, кровать, даже новые, никем не читанные книги — все это с самого начала было его. Но здесь всем приходилось делиться. Не было ни одной игрушки без следов чужих рук, а в каждой комнате стояло по несколько двухъярусных кроватей. Нижние ярусы были заняты детьми, которые жили здесь давно, так что выбора не оставалось — только лезть наверх.

Если лечь на кровать, потолок оказывался совсем близко. Хэган смотрел на белые обои, пока не закрывал глаза, и просыпался уже следующим утром. Так проходили его дни, один за другим.

Хэган становился ребёнком, который не смеётся и не плачет. Даже когда дети постарше, знавшие его историю, пытались поговорить с ним, он не отвечал. И в школе, и даже по возвращении в приют он сидел в одиночестве.

Те времена, когда он не пропуская ни дня выходил играть на площадку, казались далёким прошлым. Футбольный мяч, который он так любил, что по ночам обнимал его во сне, теперь был ему противен.

В тот день, когда он потерял маму и папу, Хэган тоже обнимал футбольный мяч. В момент, когда машина с чем-то столкнулась и перевернулась, когда его тело, пристегнутое ремнем безопасности, на мгновение зависло в воздухе, он выпустил мяч из рук — стоило этому воспоминанию всплыть, как оживали и остальные обрывки памяти.

Хэган не плакал. Сперва он решил держаться, но потом… Слёз не было. Он знал, что сколько бы ни рыдал, никто не вернётся. Ему было всё безразлично. Он просто жил, не зная, как умереть.

А потом наступило Рождество. Дети в приюте с нетерпением ждали Рождества. Они составляли воображаемые списки подарков, которые должны были получить, и заранее делили их между собой. Так делали все, и старшие, и младшие. Хэган не мог понять этого чувства — «ожидания». Поэтому в рождественский день, когда все столпились вокруг мешков с подарками, присланными в приют, он стоял поодаль у окна.

Хэган вспомнил ребёнка у окна, который смотрел на него, бегающего по площадке. Это было во время его визита в приют с родителями, чтобы передать подарки. Хэган первым помахал мальчику рукой. Теперь он думал, как же это выглядело высокомерно. Он стоял снаружи и махал, словно окно разделяло детей на тех, у кого есть родители, и тех, у кого их нет. Словно издеваясь: «Ну что, хорошо тебе там живется?»

— Э… эй, — вдруг кто-то подошел к Хэгану. Это был единственный ребенок, который не сдавался и продолжал заговаривать с ним, хотя большинство уже отчаялись получить ответ.

«Как его имя? Кажется, Минсон».

Он всегда был зажат, смотрел только вниз, хотя на него никто не давил, и даже когда открывал рот, сильно заикался. Когда директор каждую неделю собирал детей и вёл их в больницу, этот мальчик всегда был среди них. Ходили слухи, что он проходит логопедическую терапию.

Обычно Хэган даже не взглянул бы на него, но ему уже надоело смотреть на пустую площадку, и он слегка повернул голову, не меняя положения, держа руки на подоконнике. Мальчик был на два класса старше, но ростом он доходил Хэгану только до груди. Когда ожидание начало утомлять, тот словно решившись, протянул ему что-то.

— Э-это… т-тебе… Я в-взял э-это д-для т-тебя, — это был футбольный мяч. Новый, с белой блестящей кожей, на которой была приклеена подарочная ленточка непонятного назначения. По идее, такая вещь никогда бы не досталась Хэгану. Мальчишек, жаждущих заполучить его, везде хватает. Буквально вчера за обедом из-за футбольного мяча подрались пятиклассник и шестиклассник.

Это был подарок без видимой причины. Хэган бесстрастно спросил:

— Почему ты даёшь это мне?

От одного этого вопроса тот мгновенно сник. Было видно, как у него покраснела даже шея. Однако рука, протягивающая футбольный мяч, по-прежнему оставалась на месте. Когда их взгляды встретились, он низко опустил голову. Послышалась медленная, словно ползучая, речь:

— Я… я тогда видел. Ты о-очень хорошо играл.

Медленно. И извиваясь.

Если бы слова имели форму, то слова Минсона, скорее всего, напоминали бы ползущего дождевого червя. И вот он приполз сюда. Помахал в ответ тому, кто беззаботно махал ему рукой, а теперь еще и преподносит футбольный мяч. Это было так глупо и по-идиотски, что Хэган молча посмотрел на него сверху вниз. А потом взял футбольный мяч.

Впервые с тех пор, как он попал в приют, он получил видимую помощь. Хэган инстинктивно понял, что этот глупый и наивный ребенок будет единственным, с кем он продолжит общаться и после того, как покинет этот приют в будущем. Он понял это ещё в совсем юном возрасте, даже не зная, в каком возрасте дети покидают приют.

<предыдущая глава || следующая глава>