Моря здесь нет
<предыдущая глава || следующая глава>
Глава 175. Моря нет (16)
Это был не первый раз, когда отец вызывал дублёра. С тех пор как я начал приводить подделки, отец регулярно вызывал их к себе для угроз, замаскированных под приветствие. Так что, можно сказать, я ждал этого.
Всё всегда шло по одному и тому же сценарию. Меня выманивали из дома под предлогом срочных дел в компании, а в это время Генри приводил к отцу двойника. Ни о чём не подозревающие дублёры следовали за Генри, выслушивали там речи отца и возвращались с лекарством.
В конечном счёте, всё это было не чем иным, как грандиозным ролевым спектаклем. Генри заставлял дублёров молчать, говоря, что это секрет от меня, но после этого сам же первым делом докладывал мне обо всём. Да и отец был не из тех, кто умеет действовать тайно, так что информация так или иначе доходила до моих ушей. Лишь ничего не знающие дублёры вступали в игру, ставкой в которой была их жизнь.
Но в этот раз, едва я услышал, что через Генри вызвали этого мужчину, меня охватило неописуемое беспокойство. Я прекрасно знал, что скажет отец, но всё равно ощущал беспричинную тревогу.
Никогда ещё невозможность установить прослушку не была такой удушающей. Меня никогда не интересовало, о чём они там с отцом говорят, но в тот момент у меня пересохло в горле. И хоть я знал, что Генри всё мне расскажет, я никак не мог найти себе места.
Для посторонних это было совсем незаметно, но мой отец был человеком, который ел больше таблеток и алкоголя, чем еды. Из-за побочных эффектов его голос совершенно охрип, а временами ему, кажется, мерещились призраки. «Джису-я, Джису-я…» — судя по тому, что он бормотал, было очевидно, кто именно ему видится.
Поэтому я беспокоился. А что, если он причинит ему вред? Что, если накачает наркотиками? Что, если отец, которому было противно всё, что у меня есть, захочет его сломать?
Когда я сам предлагал ему наркотики, он твёрдо отказался. Судя по его ясным глазам, он был не из тех, кто находит удовольствие в подобных развлечениях. Значит, он не поддастся на искушение отца.
Однако превращать здоровых людей в калек было одним из главных талантов моего отца. Как, например, он упорно пытался подсадить на наркотики меня.
Вскоре после того, как хён ушёл, в снотворное, прописанное врачом, начали подмешивать наркотики. К счастью, я не проглотил ни одной таблетки, но очевидно, что бы со мной стало, если бы я покорно их принимал. Впрочем, я и так жил как сумасшедший, как он и хотел, так что, может, он остался доволен.
Может, вернуться домой прямо сейчас? Я несколько раз задавался этим вопросом, пытаясь работать. Но ноги не слушались. С одной стороны, я беспокоился о мужчине, а с другой — мне было любопытно, как он отреагирует.
Как же он поступит? Даст мне лекарство или нет? Расскажет ли он мне честно о встрече с отцом и о чём они говорили?
Его смелость честно признаться заслуживала высокой оценки. Генри наверняка велел ему молчать, но мужчина говорил так уверенно, будто сообщал очевидный факт. Я был ошеломлён его невозмутимостью, ведь он даже не подозревал, как сильно я волновался.
‘…Я пошёл, потому что думал, это ты меня зовёшь.’
Иногда он просто поражал. Словно он был человеком, который точно знает, как довести меня до безумия и как меня успокоить.
Я понимал, что пора бы отступить, но отчего-то почувствовал раздражение, и продолжал допрашивать его. Потому что стоило мне убедиться, что с ним всё в порядке, как в голову полезли неприятные мысли. Что, если мой отец, без ума от всего красивого, этот алчный человек, возжелает и его?
‘Чтобы отдаться отцу, нужно потренироваться.’
Но, видимо, в порыве гнева я зашёл слишком далеко. Мужчина, лежавший ничком и тихо стонавший, в конце концов снова расплакался. «Ты ведь всё слышал», «ты же всё знаешь и специально так делаешь» — в словах, которые он с трудом выдавливал из себя, пока дрожащие ресницы намокали от слёз, звучала глубокая обида.
‘Ту комнату нельзя прослушать.’
Честно говоря, я мысленно выругался. До такой степени, что неосознанно начал оправдываться.
Я не собирался его мучить или издеваться над ним. Я не хотел доводить его до слёз. Я видел его слёзы и раньше, но сейчас у меня в голове стало совершенно пусто, и я не знал, что делать.
‘Я больше не буду. Только не плачь.’
Причин, по которым я не мог его тронуть, становилось всё больше. Не могу убить, не могу довести до слёз. Возможно, скоро я и прикоснуться к нему не смогу. Просто потому, что не хочу чувствовать эту тревогу.
Сначала я просто вытирал его слёзы, но в какой-то момент понял, что просто глажу его нежную кожу. Веки, щёки и мягкие губы.
Как они могут быть такими красными? Алые, разгорячённые губы были такими не только из-за проступившей крови. За лепестками нежных губ виднелись ровные зубы и розоватый язык.
Я чуть не поцеловал его. Нет, я собирался его поцеловать. Если бы он не отвернулся, наши губы соприкоснулись бы.
Я выбежал из комнаты не столько потому, что он меня отверг, сколько потому, что сам был в шоке от своего поступка. Это не было слепым порывом, вызванным сексуальным желанием, а порыв, возникший в совершенно обычной ситуации.
Вечером, когда я слушал отчёт Генри, у меня из головы не выходил его образ. Его алые губы, его влажный, казавшийся таким мягким рот, его трепетное дыхание — всё это не покидало моих мыслей.
— Председатель назвал этого мужчину «Джису».
Я не знаю, как выглядела Юн Джису, но, услышав это, я понял одно. Эта доминантная омега, Юн Джису, должно быть, была невероятной красавицей. Говорили, что её глаза были синими, словно в них отражалось море, и, наверное, поэтому альфы, включая моего отца, сходили по ней с ума.
Значит, Юн Джису и правда его мать. Это меня не особо удивило. Чтобы вывести из равновесия такого невозмутимого мужчину, она должна была быть ему как минимум кровной родственницей или любимым человеком. Уж лучше первое, чем второе.
— Когда ему дали лекарство и сказали, что в детстве хён давал ему это, он тут же ответил председателю, чтобы тот не врал. Сказал, что и в детстве господин не принимал эти таблетки.
Это была идеальная игра. Не обычный, дежурный ответ, а именно «идеальный».
— Прошу прощения за вольность…
— На мгновение он показался настоящим.
Генри был из тех, кто крайне редко добавлял свои субъективные оценки. Хоть он и не говорил этого вслух, он тоже считал, что «хён» мёртв. И такой человек, как Генри, сказал, что этот мужчина показался ему настоящим.
Появилась одна возможность. Возможность, которую я до сих пор ни разу не рассматривал, на которую не смел даже надеяться.
На следующий день я рассказал мужчине кое-что об отце. О том, что отец сделал со мной, чтобы он мог догадаться, какие у нас отношения.
‘Ого, ты что, сейчас меня жалеешь?’
Мужчина, который боялся меня после слов Ли Юны, теперь, услышав историю об отце, смотрел на меня с жалостью. Внешне это было незаметно, но я понял это по тому, как крепко были сжаты его красивые губы.
Это было неплохо. Будь на его месте кто-то другой, я бы порвал ему рот, но его жалость ко мне не была неприятна. По крайней мере, это лучше, чем безразличие или дрожь, будто он увидел привидение.
Да, лучше жалей меня. И утешь меня. Не уходи к отцу, не уходи к тому человеку*.
‘Я не знаю, давал ли мне хён тот препарат или нет.’
Когда отец впервые вызвал дублёра, он сказал мне кое-что, что меня подсознательно задело: «Что ты так удивляешься, в детстве ведь было то же самое. То, что давал тот ребёнок, ты же хорошо принимал, так почему теперь отказываешься?»
Я знал. Знал, что это ложь. Если бы хён давал мне таблетки, я бы не мог этого не знать. Я бы не мог не заметить запах лекарств, который преследовал меня с самого детства.
Но моя обрывочная память не позволяла быть уверенным даже в этом. Может, хён и правда давал мне лекарство.
‘Даже если и давал, я понимаю. Что мог знать тот ребенок?’
Но я надеялся, что это не так. Пожалуйста, только бы не хён, только бы он меня не предавал. В отличие от множества дублёров, приходивших в этот дом, только бы тот ребёнок был на моей стороне.
Так же, как ты, стоящий сейчас передо мной.
Хён. В это слово я, сам того не осознавая, вложил искренние чувства. Чувства, которых не было ни разу за всё то бесчисленное множество раз, что я его так называл. Потому что в тот момент я искренне желал, чтобы он был моим хёном.
‘Ответь мне. Что ты сделал тогда?’
Услышав это, мужчина растерялся. Словно его на чём-то поймали. И от этого я почувствовал восторг.
‘Тот препарат… ты дал его мне?'
Если этот человек — мой хён, тогда всё идеально. И его слишком естественное поведение, и моменты дежавю, доходящие до странности, и то, что моё сердце смягчалось только рядом с ним.
‘Я бы никогда не дал тебе такую дрянь.’
Но, услышав это, я разочаровался. Его механический ответ, как и всегда, был слишком «правильным». Настолько, что невозможно было отличить, правда это или ложь.
‘Я не знал, что это, поэтому бросил в унитаз и смыл.’
Это детально продуманное алиби — правда или просто искусная ложь?
До тошноты раздражало, что мне всегда не хватало последней крупицы уверенности. Как сейчас, когда я не мог понять, хён он или нет. Или как тогда, когда я не смог дать определение чувствам, которые испытывал, глядя на него. Если бы он ответил искренне, если бы я поцеловал его вчера вечером, возможно, я бы всё понял.
Но теперь это было неважно. Пусть я и не смог распознать правду, из его уст прозвучало, что он не давал мне лекарство, и этого было достаточно.
В конце концов, времени, чтобы постепенно во всём разобраться, у меня ещё много.