Моря здесь нет
<предыдущая глава || следующая глава>
Глава 176. Моря нет (17)
После этого я какое-то время не занимался с ним сексом. Не потому, что не хотел, а потому что и без этого чувствовал себя удовлетворенным. Иногда мне хотелось протянуть к нему руку*, но стоило вспомнить его заплаканное лицо подо мной, как я невольно становился осторожнее.
Я должен быть аккуратным, чтобы не довести его до слёз. Я привык поступать так, как мне заблагорассудится, но понимал, что в отношениях с этим мужчиной такое поведение явно не сулило ничего хорошего. Точнее, для моего собственного настроения, которое целиком и полностью зависело от его реакции.
Пока шла подготовка к вечеринке у бассейна на выходных, он всё это время сидел в своей комнате и не выходил. Сначала я подумал, что он болен, но позже понял, что он, похоже, просто не любит людей. Ну и привереда, прямо как домашний кот. Хотя, конечно, его застенчивость в присутствии незнакомцев была похвальна.
Мне стало его жаль, что он тайком выходит на рассвете, чтобы посмотреть на картину, и я повесил над ней светильник. Отчасти чтобы извиниться за рану на его губе, отчасти чтобы картина была видна даже в темноте. А ещё… потому что мне хотелось разглядеть его лицо получше.
Это было неплохое время. Он любовался картиной, а я любовался им. В мягком свете лампы его умиротворённое лицо было единственным, что сияло в тёмном коридоре.
В такие моменты всплывали смутные, размытые воспоминания. Не конкретные ситуации, а скорее чувства, которые я тогда испытывал. Точнее, это было похоже на дежавю, но всё же.
В детстве мы тоже так сидели. Перед нами расстилалось море, словно на картине, и мы, сидя бок о бок, делили это время друг с другом. О чём мы тогда говорили, я не помнил, но то было спокойное, умиротворяющее время.
Это был не риторический вопрос, а настоящий. В тот момент он действительно показался мне хёном, и слова вырвались сами собой.
Однако его ответ был слишком странным, чтобы счесть его дежурной отговоркой. На его лице отразилось подлинное чувство, словно он и вправду вспоминал те времена. А блики света, пляшущие в его угольно-чёрных глазах, были так похожи на закатное зарево.
Я хотел, чтобы этот человек и вправду оказался моим хёном. Было бы здорово, если бы я мог насладиться с ним всем тем, чего мы не смогли сделать тогда. Как он сказал, что не подсыпал мне лекарство, так я надеялся, что он исполнит и другие мои желания.
Фейерверк был одним из них. Каждый год летом в особняке устраивали вечеринку у бассейна. Мы с хёном обещали друг другу посмотреть на фейерверк вместе. Это обещание, скреплённое мизинцами, внезапно всплыло в памяти, как только я понял, что скоро лето.
Но, возможно, из-за того, что в последнее время он плохо спал, в день вечеринки он выглядел неважно. Его щёки были краснее обычного, и он казался каким-то вялым, словно в лихорадочном бреду.
И всё-таки беты такие слабые. В последнее время я с него буквально пылинки сдувал, так почему же он постоянно болеет? Едва зажила ранка на губе, как он, похоже, слёг с температурой.
Раньше я счёл бы это утомительным и обременительным, но на него я не злился. Напротив, чем больше хлопот он доставлял, тем сильнее я беспокоился. Что сделать, чтобы он стал здоровее? Чем накормить, о чём позаботиться, чтобы он успокоился? Насколько лучше я должен к нему относиться, чтобы он наконец ослабил свою защиту передо мной?
Не трогать его было легко. Стоило моей руке к нему прикоснуться, как он сжимался, словно ёж, выставивший иголки. Меня это не задевало, но от его извинений я чувствовал необъяснимую обиду.
Я всего один раз велел ему извиниться. Почему он постоянно ведёт себя так, будто я собираюсь его съесть? До такой степени, что даже больной, он не находил себе места и постоянно следил за моим выражением лица.
Надо было сказать ему, чтобы отдыхал в комнате. Даже уложив его, такого хрупкого, на шезлонг, я всё равно не мог успокоиться. Более того, меня начало раздражать не только то, что он болен.
Его ключицы, видневшиеся в вырезе рубашки, действовали мне на нервы, и я заставил его застегнуть пуговицы — это ещё куда ни шло. Но стоило ему полулечь, как из-под широких шорт показались его бледные бёдра. Хотя наряд не был откровенным, зрелище, несомненно, было весьма возбуждающим.
Естественно, взгляды, которые притягивал к себе мужчина, становились всё более пристальными. Гости вечеринки то и дело поглядывали на него — кто-то с жадностью, словно на драгоценность, кто-то с любопытством, словно на диковинку.
Я замечал это каждый раз, когда брал его на вечеринку, нет, ещё с того похода в универмаг. Этот красивый и чувствительный мужчина обладал талантом чрезмерно привлекать к себе внимание. И дело было не только в его выдающейся внешности, но и в какой-то рискованной ауре, словно он балансировал на грани запретного.
Было такое чувство, будто я выставил на всеобщее обозрение дорогой бриллиант. И хотя я знал, что никто не посмеет его украсть, меня охватывало беспокойство: а вдруг кто-то прикоснётся? При виде тех, кто пожирал его алчными взглядами, у меня возникало непреодолимое желание немедленно выколоть им глаза.
И зачем я только вывел его на люди? Не знаю, сколько раз я успел об этом подумать. А ещё о том, что в следующий раз ни на какие вечеринки я его не возьму.
И в довершение всего в это ввязалась Ли Юна, которая обычно в таких местах не появлялась.
‘Здравствуйте, господин Бада.’
Меня и так бесило, что на него слетаются всякие букашки, а теперь ещё и Ли Юна. Раньше она и внимания не обращала на дублёров, живших в моём доме, а с этим мужчиной прямо-таки сгорала от нетерпения заговорить. Уж не влюбилась ли она в него после того, как он заступился за неё? Было очевидно, что она к нему неравнодушна.
Настроение портилось всё сильнее. А он, тоже мне джентельмен, предложил Ли Юне присесть. Эта любезность была донельзя раздражающей, ведь он был совсем не из тех, кто отличается хорошими манерами.
Может, отменить к чёрту и фейерверк, и всё остальное? Мне хотелось разогнать всех и провести время только с ним вдвоём.
Да, я бы так и сделал, если бы он внезапно не рухнул.
‘Я… у меня очень болит живот…’
После появления омеги из «Донджин Фармасьютикалс», мужчине выглядел подавленным, в конце концов поднялся с места с мертвенно-бледным лицом и сильно пошатнулся. Но прежде чем я успел протянуть руку, стоявшая ближе Ли Юна подхватила его.
Мою руку он отталкивал так решительно, но в объятиях Ли Юны, казалось, не чувствовал никакого дискомфорта. Поза, в которой они оказались практически обнимались, была достаточной, чтобы у меня вмиг вскипела кровь. Я замер, боясь сорваться и применить силу, и в этот миг он потерял сознание в её руках.
При виде его обмякшего тела у меня будто вся кровь отхлынула от сердца. Мгновение назад я злился, что он выбрал не меня, а Ли Юну, но в тот миг все прочие мысли исчезли. Вырвав его из чужих объятий, я подхватил его и понёс в дом, сам того не замечая, что почти бежал.
Ну почему ты всё время болеешь?
Почему, почему ты постоянно заставляешь меня волноваться?
Придя в себя уже на кровати, мужчина начал капризничать, как ребёнок, твердя, что не хочет уколов. Это могло бы раздражать, но проблема была в том, что даже его хныканье не казалось мне противным. Даже тепло его руки, вцепившейся в моё предплечье, я воспринимал как нечто драгоценное.
К счастью или нет, но спешно вызванный врач сообщил, что мужчина просто «заснул»**. Он сказал, что для подробностей нужно обследование, поэтому я решил сперва дождаться его пробуждения.
Я ненадолго вышел, а когда вернулся...
Я не мог забыть, как он лежал на боку, постанывая. Человек, который только что упал в обморок от боли, теперь тяжело дышал с пылающим лицом. Внезапно ударивший в лицо жар и тихие стоны, казалось, показывали, насколько он возбуждён.
Ещё недавно он избегал меня, словно призрака, а теперь отчаянно цеплялся за меня. Какое же лекарство он умудрился принять, что, насквозь промокнув внизу, не чувствовал ни капли стыда?
Мне это было не слишком приятно, потому что ему был нужен не я, а «кто-нибудь», кто помог бы ему снять возбуждение. Если бы в комнату вошёл кто-то другой, будь то проклятый Ким Джэвон или Генри, он поступил бы точно так же.
Я знал это. Всё знал. И всё равно меня мучила жажда. Я осознавал, что меня просто используют, но отчаянно хотел поддаться ему, притворившись, что ничего не понимаю. Я из последних сил пытался сохранить остатки разума и что-то сказать, но в мыслях уже давно пожирал его.
Много времени не понадобилось, чтобы перейти от мыслей к действию. В тот миг, когда он произнёс моё имя, нить моего разума с треском оборвалась.
Наши тела соприкоснулись, и по мне словно пробежал огонь. Едва я грубо впился в его губы, всасывая его мягкий язык и глотая сладкую слюну, как почувствовал, что мучившая меня жажда утоляется.
Пришлось признать. Признать, что меня к нему влечёт. Что чувства, которые я испытываю к нему, — это вожделение, которое я бы никогда не посмел испытать к «хёну».
Я не испытываю вожделения к хёну. В воспоминаниях шестилетнего ребёнка «хён» никогда не был объектом грязной похоти. Если бы я хотел, чтобы этот человек был моим хёном, я не должен был так возбуждаться.
Значит, это было желание, которое я испытывал исключительно к этому человеку. Не потому, что он был дублёром моего хёна, а просто потому, что это был тот мужчина, что стоял передо мной. Я возжелал его не как замену хёну, а как его самого.
Ничего страшного, если он не хён. Был ли он моим хёном или нет, теперь это не имело никакого значения. Лишь бы он оставался рядом со мной, как сейчас, и я с готовностью позволю ему вить из меня верёвки***.
Фейерверк — можно и не смотреть. Обещание, данное хёну, — его не нужно выполнять за него. Ты просто оставайся рядом со мной как «Бада».
Я понял, что стоны наслаждения слаще слёз боли. Осознал, что просьбы продолжать могут возбуждать сильнее, чем мольбы прекратить. Я не знал, что секс без насилия, без принуждения, может быть настолько хорош.
Надо было с самого начала поступать именно так.
Ничего, с этого момента я буду хорошо к нему относиться. Чтобы он не боялся меня, чтобы без колебаний падал в мои объятия. Чтобы он больше никогда не вспоминал о других ублюдках.
Так прошло две недели. Я пообещал ему море, и он, казалось, был счастлив, целуя меня.
А два дня спустя он от меня сбежал.
* В оригинальном корейском тексте "손을 뻗고 싶긴 했지만" буквально переводится как "хотелось протянуть руку", но в данном контексте это метафора, указывающая на сексуальное желание или желание прикоснуться к партнеру.
** Врач действительно сказал «уснул», в оригинале это слово также взято в кавычки. Возможно врач имел в виду обморок.
*** "Позволю ему вить из меня верёвки" (호구처럼굴어줄테니): адаптация корейского сленгового слова 호구 (хогу), которое означает простака, человека, которым легко воспользоваться. Идиома «вить верёвки» точно передаёт готовность рассказчика подчиняться и быть уязвимым.