Моря здесь нет
<предыдущая глава || следующая глава>
Глава 196. Моря нет (37)
По дороге домой на душе было скверно. Так бывало всегда после встреч с отцом, но сегодня — особенно. Мерзкое чувство, словно налипшая грязь, становилось всё невыносимее, пока я смотрел на проносящиеся за окном машины.
‘Зайду как-нибудь на днях, посмотрю.’
Это не были пустые слова. Я знал своего отца: он непременно придёт к хёну. И, возможно, снова начнёт свои грязные игры, как делал это всегда.
Спрятать от него хёна было несложно. Я был уверен, что смогу просто не впустить отца в особняк, не дать им увидеться. К тому же хён, который не позволил мне принять лекарство, полученное от отца, уж точно не стал бы покорно слушать его.
Так что тревога, которую я сейчас ощущал, исходила не только от страха потерять хёна. Просто слова отца никак не выходили у меня из головы.
Если бы Юн Джису не сбежала, отец извёл бы её до смерти, но всё равно заполучил бы. Он стёр бы все следы её существования в этом мире, сделал бы из неё чучело в своей комнате и никому бы не показывал.
Это был жестокий путь, и Юн Джису, спасаясь от него, бросила всё и сбежала. Насколько же ужасен был преследовавший её мужчина, насколько ей было мерзко и мучительно…
Однако я не мог искренне осуждать отца. Не потому, что я его защищал, а потому, что я точно так же губил хёна.
'Знаешь, что такое «винг-кат»?’
Заткнуть тебе рот кляпом и связать будет нетрудно.’
‘Впрочем, неважно. От ребёнка всегда можно избавиться.'
‘Я же сказал. Второго раза не будет.'
Всплывали в памяти все те вещи, которые я у него отнял, чтобы привязать к себе, удержать. Сначала его гордость, потом — жалкие остатки свободы, и, наконец, его сердце и чувства.
Голова раскалывалась. Меня тошнило, казалось, вот-вот вырвет.
Кем я стал для хёна — воспоминанием или кошмаром?
Даже не спрашивая, я уже знал ответ. Когда-то, возможно, я и был воспоминанием, но теперь стал кошмаром.
Я больше не могу быть для тебя светлым воспоминанием. Как и отец для Юн Джису, я стал ужасным кошмаром, что неотступно следует по пятам. Я, принёсший ему не счастье, а лишь горе, теперь любыми способами пытаюсь удержать и запереть его.
Я с опозданием осознал, что иду по стопам отца. Я больше всего на свете не хотел быть похожим на него, ни за что не хотел повторять его путь, но, открыв глаза, обнаружил себя стоящим в его тени.
Отвращение, которое я испытывал к отцу, в какой-то момент обратилось против меня самого. Будь моя воля, я бы выпустил из себя всю кровь, лишь бы разорвать эту связь. Мне было настолько мерзко от собственного существования, что хотелось немедленно затянуть петлю на шее.
Приехав в особняк, я почти бегом направился к хёну. Мне нужно было убедиться, увидеть его своими глазами. Удостовериться, что он всё ещё жив, что с ним не случилось того же, что и с Юн Джису.
И вот, я открыл дверь в его комнату.
Хён и сегодня безучастно сидел на кровати. С непроницаемым лицом он смотрел в пустоту, тихий, словно кукла. Словно безмолвный предмет мебели или беспомощное растение, неспособное к самостоятельным действиям.
Смею ли я говорить, что спас хёна?
Для меня мгновения, когда ты спал, были адом, но для тебя, возможно, каждое мгновение бодрствования было адом. Поэтому ты закрывал глаза, поэтому убивал в себе чувства, поэтому молчал.
Я не спас хёна. Рядом со мной осталась лишь пустая оболочка, так и не ставшая жизнью.
И, возможно, так будет всегда.
Обычно это я держал чужую жизнь в заложниках, но теперь всё перевернулось. Я до боли в костях ощутил, что значит чего-то бояться, что такое «ужас».
Это было то же самое чувство, что и перед тем, как он спрыгнул с крыши. То, что он открыл глаза, что он остаётся рядом со мной, — ничего не меняет. Я по-прежнему не вернул его, а он по-прежнему отвергает меня.
Я, пошатываясь, подошёл к нему и опустился на колени. Я не мог ни взять его за руку, ни посмотреть ему в лицо. Я просто упал на колени у кровати и низко опустил голову.
Словами «прости» ничего не исправить. Я уже знал, что ничего не изменится. И всё же это единственное, что я мог сказать.
На самом деле, у меня были отвратительные мысли. Глядя на хёна, который не мог говорить, я думал, что и такая жизнь будет неплохой. Я ухаживал бы за ним, был бы рядом и верил, что однажды всё наладится.
— Мой эгоизм… он уничтожил тебя.
Теперь я окончательно понял, что это был полный бред. Я не могу его исцелить. Всё, что я сломал своими руками, уже пересекло реку, из которой нет возврата. Пока я держу хёна здесь, пока я рядом с ним, он не вернётся.
Слёз не было. У меня не хватало совести плакать и цепляться за него. Сотни раз молить о прощении за свои грехи — вот единственное искупление, на которое я был способен.
Я не знаю, о чём думал хён, глядя на меня. Я знал лишь то, что его взгляд, опустившийся на мою макушку, был абсолютно пустым.
То, какой отчаянную жизнью жил хён, скрываясь под именем «Бада», я осознал совсем недавно. После рассказа Гичоля, после того, как побывал в тех грязных переулках, после того, как прочёл письмо Юн Джису.
Как же ему было мучительно… всё то время, что он, вернувшись в этот дом, притворялся «хёном». Пока я топтал его, насиловал, ломал ему крылья. И когда он наконец понял, что его единственная надежда рухнула.
Две вещи заставляли его жить — Юн Джису и море. Но теперь у него не осталось ничего. Юн Джису умерла, а море я отнял у него собственными руками.
Я был тем, кто силой вырвал с корнем растение, не способное жить на суше. Я до основания расшатал человека, который из последних сил цеплялся за жизнь, и толкнул его на край гибели. И после этого умолял посмотреть на меня — каким же смешным это, должно быть, казалось.
За грехи всегда следует расплата. По чужой или по своей воле, но однажды мне в спину вонзится нож. И будет хорошо, если этот кинжал будет направлен на меня, но если он будет направлен на хёна — тогда я не выдержу.
Вывод, к которому я мог прийти, был очевиден. Время вспять не повернуть, поэтому я должен вернуть ему хотя бы то, что ещё можно вернуть.
Прекрасное море, которое он любил. Проклятое море, которого, как я думал, в нашей жизни больше никогда не будет.
Пришло время всё вернуть на свои места.
За неделю с хёном произошли некоторые изменения. Из его тонкой руки убрали все катетеры, и он уже мог кое-как жевать и глотать обычную еду. Силы ещё не полностью вернулись, но он уже мог немного ходить по комнате.
Скоро должен был наступить январь. Живот, раньше совершенно плоский под одеждой, теперь заметно округлился. И когда хён, сделав несколько шагов, останавливался, чтобы перевести дух, причиной тому было не только долгое пребывание в постели.
С самого утра я покормил хёна, несколько раз поупражнялся с ним в ходьбе, держа его за руку, а затем снова усадил на кровать. Силы, видимо, покинули его, он обмяк и дышал неглубоко и часто.
Я присел на край кровати и позвал его. Хён мельком взглянул на меня. Несколько дней назад ему подстригли волосы, и длинные пряди больше не закрывали его лицо. Благодаря этому стали хорошо видны его глаза с тонкими двойными веками.
Он не ответил, лишь смотрел на меня, словно говоря: «Продолжай». В его синих глазах, словно вобравших в себя небесную лазурь, отчётливо отражалось моё лицо. Это показалось мне таким мучительным, что я на мгновение замолчал и затаил дыхание, встречая его взгляд.
Я думал, что уже всё решил, но один лишь взгляд на него пробуждал во мне жадность. Снова и снова поднималось желание отказаться от своего решения и оставить всё как есть.
Но я уже однажды видел отрывок нашей трагедии. Ту ужасную сцену, где всё, во что я верил, в один миг рухнуло. И то омерзительное чувство, когда я постепенно становился похожим на отца, которого проклинал всю свою жизнь.
Так что теперь нельзя прикрывать всё словом «собственничество». Я понял, что мои способы беречь и защищать его лишь толкают его на верную гибель. Прежде чем эта трагедия повторится, я должен отказаться от этой ненасытной жадности голодного демона.
Произнеся первые слова, я почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Мне было невыносимо от того, что я должен говорить это, что я должен положить конец этому времени.
Но эти слова всё равно нужно было сказать.