Моря здесь нет
<предыдущая глава || следующая глава>
Глава 197. Моря нет (38)
Говорил ли я когда-нибудь что-то подобное? Это признание вызвало странное чувство дежавю. Обстоятельства были совершенно иными, но то, что я хотел для него сделать, осталось неизменным.
— В каждой комнате я сделаю большие окна, чтобы отовсюду было видно море…
— Как на этой картине, чтобы его было видно даже с кровати.
В комнате до сих пор висела картина с морем, которую я для него приготовил. Картина, которая, как я думал, ему хоть немного понравится, к сожалению, не возымела никакого эффекта.
— Даже в дождь, даже если простудишься, в том доме ты сможешь видеть море всегда и отовсюду.
Лицо хёна по-прежнему ничего не выражало. Я молча опустил глаза, избегая его взгляда. У меня не хватало духу сказать эти слова, глядя ему в лицо.
Я всё время думал о том, что должен его спасти. Не просто поддерживать в нём дыхание, а вернуть к жизни Юн Хэрима — настоящего, живого. Я не мог воскресить причину, по которой он жил и которая уже умерла, поэтому должен был дать ему хоть что-то, чего он так желал.
Я думал, что владею всем, но на самом деле был всего лишь жалким идиотом, которому нечем было гордиться. Единственным средством удержать его было море, которого он жаждал настолько, что сделал своим именем. То самое море, что для него было лишь одним из способов умереть.
Мне до сих пор снится, как он тонет в море. В половине снов он срывается с крыши, но страх перед морем так и не исчез полностью. Однако страшнее всего была нынешняя реальность, в которой он медленно угасал рядом со мной.
Поэтому я решил поставить все свои надежды на его последние слова.
— Ты же сам сказал, что не можешь.
На самом деле он наверняка тоже не хотел умирать. Если бы у него был шанс выжить, он бы непременно за него ухватился. Эгоистично, но я внушал себе это, обманывая самого себя.
— Ты ведь сказал, что прыгнул, потому что хотел свободы.
— Потому что хотел сбежать… ты ведь поэтому сорвался оттуда.
Я отпущу тебя, хён, так что, пожалуйста, начни дышать и живи. Я хочу дать тебе, выбравшему падение из-за отвращения ко мне, путь к освобождению без необходимости падать. Потому что это единственный способ спасти его, который остался в моих силах.
— Море, которое ты так любишь… я дам тебе его, сколько захочешь…
Да, я дам тебе море. Чтобы ты мог жить, чтобы мог хоть как-то дышать. Чтобы ты смог пустить корни там, а не здесь.
Я медленно поднял голову. Мне показалось, что его взгляд, устремлённый на меня, стал каким-то отрешённым. С трудом сглотнув ком в горле, я прошептал ему:
Живи. Едва услышав это слово, хён изменился в лице. Медленно искажающиеся черты — такой реакции я не видел с тех пор, как он почувствовал шевеление ребёнка. На его гладком лбу пролегли морщины, а уголки глаз печально опустились. Искривившиеся в гримасе губы ничуть не походили на улыбку.
Я не сразу понял. Его выражение было близко к скорби. Искажённые черты выглядели так горестно, словно он вот-вот расплачется.
Я и не думал, что он тут же обрадуется. Я был готов к тому, что он разозлится и станет винить меня, спрашивая, что за бред я несу. Но я был бы рад любой реакции, лишь бы она позволила хоть мельком заглянуть в его душу.
— Я знаю, что ты так не можешь жить, хён.
Сказать это или нет — я мучился этим вопросом бесчисленное множество раз. Головой я понимал, что так нельзя, и сердцем до мозга костей осознавал, какой же это скотский поступок. И всё же, мне больше не за что было ухватиться, и в итоге я нёс этот бред.
— …Я знаю, что в таких условиях… ты не сможешь его родить.
Внутри всё болезненно сжалось. Я знаю, что слова, которые я произношу, однажды вернутся ко мне острыми кинжалами. Но лишь один раз, в самый последний раз, я молил, чтобы они стали для меня крошечной надеждой.
— Но ты ведь не собираешься от него избавляться.
— Хён, ты не сможешь избавиться от этого ребёнка.
Я даже не допускал мысли, что он откажется от ребёнка. Я надеялся, что он этого не сделает. Потому что хотел спасти его хотя бы так.
Это было не уродливое желание, чтобы он родил моего ребёнка. И уже не эгоистичная жадность, стремящаяся создать связь между нами.
Мне было просто страшно. Страшно, что он снова бросится в море. Что опять потеряет волю к жизни и попытается умереть. Что покинет этот мир в одиночестве, как в тот день, когда потерял Юн Джису.
Поэтому, пожалуйста, умоляю, ухватись хотя бы за тончайшую ниточку привязанности к этому ребёнку. Пусть это слабое чувство будет использовано и для спасения тебя самого.
— Тогда ты должен как-то выжить.
Слово «пожалуйста» я так и не смог произнести. Не хватило совести. Потому что я, цепляющийся за него таким образом, был слишком эгоистичен. Потому что запоздалое чувство вины душило меня.
В последнее время я до боли остро ощущаю, насколько подлым может быть человек. Я и раньше не отличался добрым нравом, но в общении с ним я порой чувствовал к себе омерзение. И всё же я не мог отказаться от своих чувств к нему.
Хён долго молчал. Вернее, не мог ничего сказать. Ведь с тех пор, как он очнулся, он так и не обрёл голос.
— …Ты… — c его дрогнувших губ сорвался сдавленный голос. Сипловатый, надтреснутый, он был очень тихим, но я отчётливо его расслышал. От боли, будто сжавшей сердце, я широко распахнул глаза, а он выдохнул влажным от слёз дыханием: — И впрямь до самого конца остаёшься сукиным сыном.
Как бы я описал то, что почувствовал в этот миг? Радость или печаль? А может, нечто большее — отчаяние и крушение надежд? Ликование от того, что он заговорил, было острее ледяного упрёка, но его полная ненависти фраза ранила до жгучей боли.
И когда это началось? С каких пор он мог говорить? И как долго он намеренно молчал?
Впрочем, это уже не имело значения. Я с самого начала знал, что все его действия были формой отказа. И если бы не сегодняшний разговор, он, вероятно, до конца жизни молчал бы, отталкивая меня.
На душе стало до странного легко. Его прямые оскорбления, обвиняющий взгляд — всё это можно было вытерпеть. Отчаяние, подкатившее к горлу, было ничем по сравнению с тем ужасом, что пережил хён.
Потому что ты до неприличия красивый, до неприличия прекрасный и желанный. И угораздило же тебя попасться кому-то вроде меня и дойти до такого состояния.
Мой единственный хён, который был и останется единственным. Первое в моей жизни, что я не смог получить, и человек, которого я сломал настолько, что уже не смел желать.
В этот день я отпустил его из своих рук.
Ни разу в жизни я не сталкивался с тем, чтобы не получить желаемого. Всё, чего я хотел, было на расстоянии вытянутой руки, и никто не отнимал того, что я уже держал в руках. Будь то деньги, вещи или даже море, которое другие и в глаза не видели.
И вот я впервые в жизни решил отказаться от кого-то и отпустить. Чтобы спасти его, чтобы он жил, потому что желание защитить его было сильнее моей жадности.
Я больше не хочу чувствовать, как он ускользает сквозь пальцы, словно вода, которую невозможно удержать. Не хочу повторять эти дни, похожие на ад, когда я мучился от того, что владел им, но не мог им обладать. Мне стало невыносимо тяжело ставить всё на кон ради чужой жизни и терпеть боль, будто мне пронзили живот.
Я понял, что потерять драгоценного человека может быть больнее, чем не суметь им завладеть. Я вдруг осознал, что по-настоящему хотел не его пустую оболочку, а его всего, целиком. Лучше видеть его здоровым и невредимым вдали от меня, чем держать рядом сломленным.
Поэтому я отправил хёна. К морю, которого он желал. Не в мои объятия, а в безбрежную, до жути бескрайнюю морскую гладь.
Он отказался от моего предложения построить дом. Хён, который не принимал от меня ничего, до самого конца хотел уйти с пустыми руками.
— Больше никогда не появляйся передо мной.
— Не ищи меня и не пытайся найти.
Как я могу так жить? Как ты можешь говорить мне такие жестокие слова, когда я умолял тебя хоть как-то выжить?
Но я уже не мог его забыть. Он оставил во мне след, который не стереть, даже если посвятить этому всю жизнь. И пусть время, что мы провели вместе, было лишь мгновением, я уже никогда не смогу вернуться в те времена, когда его не было.
Считать ли это прощание нежным? Или же холодным? Понять, что он больше никогда не собирался вспоминать обо мне, я смог лишь спустя долгое время.
Хён отказался от всего, что я ему предлагал, и, взяв лишь один билет на поезд, покинул дом. Когда-то он ехал на этом поезде по поддельному билету, а теперь спокойно сел в него, и для этого ему больше не нужно было переодеваться в женщину. Он уехал, оставив меня.
Его шаги были неуверенными, но достаточно твёрдыми, чтобы не упасть, и хотя мне казалось, что он идёт медленно, он всё равно быстро выскользнул из моих рук. Поезд, который я освободил для него, безжалостно оставил меня позади и направился к морю.
Позже смотритель доложил, что он вошёл в частные владения, где жили Согён и старушка. То, что у него было место, где остановиться, было настоящим облегчением, но я ничего не мог поделать с тем, как у меня всё оборвалось внутри. Я мог лишь представлять, о чём они говорили, оставшись втроём.
И всё же, всё было в порядке, правда. Главное, чтобы он был жив. Если он будет жив, тогда… когда-нибудь и у меня появится шанс.