Моря здесь нет
<предыдущая глава || следующая глава>
Глава 223. Травма (1)
Ни одно воспоминание не вечно, и даже те моменты, которые, казалось, врезались в память навсегда, рано или поздно стираются. Будь то хорошее или плохое — таков закон жизни: со временем всё тускнеет и размывается в сознании.
Однако моменты, которые я считал почти забытыми, на самом деле, похоже, всё это время держали меня мертвой хваткой. Стоило лишь случиться малейшему потрясению, как они тут же всплывали на поверхность, выбивая почву из-под ног. Стало очевидно: прошлое никуда не ушло, оно затаилось в глубине, продолжая незримо опутывать меня.
Не то чтобы я забыл о том, что было с Джу Дохвой. Мы были вместе меньше года, но те месяцы стали решающими, перевернувшими всю мою жизнь.
Я просто думал, что справился, и был уверен, что больше не дрогну. Полагал, что даже если он окажется прямо передо мной, я останусь невозмутимым, ведь всё это осталось в прошлом. Честно говоря, когда мы встретились лицом к лицу, я поначалу действительно ничего не почувствовал и втайне выдохнул с облегчением.
Но всего один жест, всего одна волна феромонов разрушили всё. На какое-то мгновение я перестал быть папой Юнсыль и снова стал «Бадой», стоящим перед ним. Несмотря на прошедшие три года, тело и разум отлично помнили ту ситуацию.
Мне стало страшно. Страшно, что я вернусь назад. Что захочу всё бросить и умереть, как в те времена, когда мне больше не хотелось жить.
Впрочем, кошмары меня не мучили. Я не потерял способность жить нормальной жизнью и не прятался дома, дрожа от ужаса. Словно ужас того дня был наваждением, я сразу же вернулся к привычной рутине.
К счастью, после этого Джу Дохва больше не появлялся. Ни по пути в больницу к Юнсыль, ни когда я возвращался ночью, ни когда стоял на пирсе, глядя на море — я даже не чувствовал, чтобы кто-то следил за мной.
Вернуться к привычной уютной жизни и обрести покой, больше похожий на пустоту, оказалось совсем несложно. Пусть прошлое так и осталось неизжитым, снова закрыть на него глаза было легко. Я просто сделал то же, что и раньше: убедил себя, что всё забыл.
Проблема заключалась в другом.
В просторной одноместной палате повисла тяжелая тишина. Чувствуя предельную неловкость, я осторожно коснулся края кровати. Сидевший на ней ребенок даже не удостоил меня взглядом, резко отвернув голову в сторону.
Я коротко откашлялся, но ребенок даже не шелохнулся. Я хотел было поправить ей растрепавшиеся волосы, но вместо этого просто смягчил голос:
Как и ожидалось, ответа не последовало. Обиженная на весь свет Юнсыль продолжала сидеть ко мне спиной, крепко обнимая одеяло. Сквозь копну вьющихся волос виднелась пухлая округлая щечка.
И что мне с этим делать? Честное слово, я впервые оказался в такой растерянности и затруднительном положении. А чувство вины делало всё только хуже.
— Ты не хочешь видеть папу? — спросил я с притворным сожалением, но Юнсыль промолчала. Лишь вздрогнула плечами и еще ниже опустила голову. У неё мягкое сердце, так что я знал: стоит немного поуговаривать, и она сдастся.
— Ну посмотри же на папу, Юнсыля.
Юнсыль недовольно закряхтела и заерзала. Судя по надутым щекам, она хотела что-то ответить, но упрямо сжала губы.
Ничего не поделаешь. Я с нарочитой обидой в голосе произнес:
— Ну хорошо. Раз Юнсыль не хочет разговаривать с папой, папа уйдет.
Маленькое тельце подпрыгнуло на кровати. Я нарочито медленно отодвинул стул и встал. Услышав скрип ножек по полу, упрямица тут же резко обернулась.
Крошечные ручки крепко ухватились за край моей одежды. Несмотря на слабую хватку, я тут же замер. Юнсыль бросилась в мои объятия и тихо пролепетала:
Её всхлипы звучали так жалобно, что сердце разрывалось. Как назло, в такие моменты моя решимость таяла без остатка. Хотелось исполнить любое её желание, даже зная, что этого делать нельзя.
Глядя в её глаза, в которых переливался слабый золотистый свет, я ласково спросил:
— Теперь ты поговоришь со мной?
Юнсыль злилась. Причина была одна: слишком затянувшаяся госпитализация.
Прошел месяц с начала проявления вторичного пола. Ребёнка всё ещё не выписали. Мы выходили на прогулки в сад, но гулять по набережной или сидеть на пляже, как раньше, было нельзя.
Госпитализация была исключительно профилактической, и состояние её особо не менялось. За это время золото в глазах стало насыщеннее, но до окончания процесса проявления было ещё очень далеко. Разумеется, выписку Юнсыль отложили на неопределенный срок.
Но так как ничего не болело, Юнсыль, похоже, не понимала, почему она должна оставаться в больнице. Поначалу её устраивало присутствие Согён и бабушки, но со временем она все больше изнывала от скуки.
Я ее понимал. Если даже взрослым тяжело взаперти, каково приходится маленькому ребенку, который только начал жить?
Сначала Юнсыль просто спрашивала, когда мы вернемся, но позже начала открыто капризничать, ложась на кровать и заявляя, что едет домой прямо сейчас. Она умоляла выйти хоть ненадолго, а оказавшись в саду, хватала меня за одежду и трясла, требуя показать море.
Будь моя воля, я бы и сам её забрал. Вид Юнсыль в больничной пижаме, лежащей на койке без видимых причин, разбивал мне сердце. Было жалко смотреть, как из её тоненькой ручки берут кровь, а когда она засыпала в слезах, твердя, что ненавидит больницу, я чувствовал себя последним негодяем.
Но бог по-прежнему был не на нашей стороне.
«Проявление… затягивается дольше, чем ожидалось».
Лечение феромонами, которое я проводил сам, оказалось эффективным. Я нашел феромонную железу Юнсыль, вспомнив тренировки с Джу Дохвой, и наполнил её, следуя инструкциям врача. Процесс был несложным, отчасти благодаря тому, что в Юнсыль всё ещё оставались следы феромонов Джу Дохвы.
До этого момента всё шло гладко, но проблемой стала длительность эффекта. Мои омежьи феромоны могли лишь поддерживать текущее состояние, но не лечить Юнсыль, поэтому с каждым днем действенность терапии снижалась.
«В скором времени лучше поискать другой способ».
Пока всё было в порядке, но возобновление лихорадки было лишь вопросом времени. И правда, по ночам лоб у неё иногда становился горячим. К счастью, легких жаропонижающих хватало, но через пару недель ситуация могла ухудшиться.
Теперь Юнсыль каждый день умоляла меня забрать её. Она капризничала из-за еды, чего раньше никогда не делала, заявляя, что больничная еда невкусная, отворачивалась, когда я её звал, и даже придумывала нелепые отговорки, что пижама неудобная.
— Папа-а, давай сядем на колаблик и поедем домой?
Теперь она просилась даже не к бабушке, а сразу на остров. Мне было безумно жаль её, видя, как сильно она измучена, но у меня не было слов, чтобы утешить ребенка.
— Ещё несколько ночей поспим тут. Юнсыль, если ты заболеешь, будет плохо.
Капризно захныкав, Юнсыль уткнулась лицом мне в грудь. Я погладил её хрупкие плечи, с трудом сдерживая вздох. Невысказанное «Прости меня, Юнсыль» так и застряло комом в горле.
Меня с головой накрыло чувство бессилия от мысли, что я ровным счетом ничего не могу для неё сделать.
Может, просто забрать её домой? Я думал об этом. Если ребенку так тяжело, наверное, лучше сделать так, как она просит. Если поднимется жар, я снова взвалю её на спину и побегу, как в прошлый раз.
Но была причина, по которой я никак не мог этого сделать. Та же причина, по которой мы не могли отправиться на остров, и о которой я не мог рассказать Юнсыль.
«…Ты говоришь, кто-то приходил к дому?»
Недавно перед домом бабушки обнаружили множество следов и попытки взломать ворота. Об этом сказала Согён, подозревая похитителя Юнсыль. Я был согласен с ней, но у меня была и другая догадка.
«“Кымро” собирается убить тебя, хён».
Кто был их целью: Юнсыль или я? В любом случае, уходить из охраняемой больницы и возвращаться домой было бы безрассудством.
Если бы из больницы было видно море, было бы проще, но, к сожалению, до пляжа было далеко. Выйти ненадолго, может, и не сложно, но чем осторожнее я становился, тем тревожнее было даже в эти короткие вылазки.
Поэтому я не могу забрать Юнсыль. Я понимаю, что это гиперопека, что это почти заточение. Я лишаю ребенка моря и свободы.
Ха-а, вырвался тихий вздох. Я провел ладонью по лицу и безучастно уставился в небо.
Пока Юнсыль спала днем, я вышел посидеть на скамейку в саду. Чтобы привести мысли в порядок и, наконец, свободно вздохнуть. Как раз вовремя пришла Согён со сменной одеждой, и я смог оставить спящую Юнсыль на неё.
На душе так тяжко, а небо безоблачное и ясное. В такие дни глаза Юнсыль, смотрящей на море, сияли бы от счастья. Но чем больше её глаза напоминали сверкающие на воде блики, тем больше она, казалось, теряла свой прежний свет.
Закончится ли проявление Юнсыль за это время? Можно ли держать её в больнице так долго? Нет, даже если проявление закончится, сможем ли мы вообще вернуться домой?
Голова шла кругом. Слишком много мыслей, слишком много угроз. Нервы были на пределе из-за постоянного чувства опасности, казалось, что малейшая ошибка приведет к катастрофе.
Искушающий голос звучал в голове. Я сам отверг его, решил, что так нельзя, но снова и снова думал только об этом.
Имя сорвалось с губ непроизвольно, удивив даже меня самого. И в этот момент, когда я вздрогнул от неожиданности, я почувствовал чье-то присутствие.
Звук шагов по траве. Очень тихий, но я рефлекторно выпрямил спину, напрягая все чувства. Я слишком хорошо знал человека, который появляется в такие моменты, в такое время и именно таким образом.
Шаги медленно приближались. Человек даже не пытался скрыть свое присутствие или замедлиться, уверенно направляясь ко мне. По мере того как расстояние сокращалось, мое сердце начинало биться всё быстрее.
На заднем дворе больницы, где никого нет, ко мне, одиноко сидящему на скамейке, мог подойти только этот мужчина.
Однако, когда я медленно обернулся, передо мной стоял не Джу Дохва.
Человек с бесстрастным, как у робота, лицом и глазами, отливающими зеленью. Знакомый, но в то же время чужой для меня человек.