Моря здесь нет
<предыдущая глава || следующая глава>
Глава 147. Опавший цветок (6)
Его тон был монотонным, будто он говорил о какой-то бесполезной вещи, которую собираются выбросить, что я не сразу понял, от чего он собирается избавиться. В отличие от его улыбающегося лица, он смотрел на меня сверху вниз без всяких эмоций.
— Какое счастье. Хорошо, что пока можно обойтись одной таблеткой.
— Если срок будет больше, то придётся делать операцию.
Ещё мгновение назад он притворялся, что беспокоится, говоря, что с нашим ребёнком ничего не должно случиться. Но в его голосе не было ни сочувствия, ни печали. То же самое касалось и фразы, которую он добавил с леденящим душу хладнокровием, будто это было само собой разумеющимся:
— То, что прицепилось, словно опухоль, нужно удалить.
Я сказал, что не знаю, чей это ребёнок, и такой ответ подразумевал, что он мог быть и от Джу Дохвы. Он не мог не понимать этой вероятности, но без малейшего колебания велел мне избавиться от ребёнка. Был ли он уверен, что ребёнок не его, или ему было всё равно, даже если это он был его?
— Отлично. Всё равно у тебя угроза выкидыша.
Низ живота пронзила тупая боль. Иногда возникало ощущение, будто кто-то колет меня иглами. Я приложил к животу свои ледяные пальцы, но это ничем не помогало.
Увидев, что я в конце концов согнулся, словно сломавшись пополам, Джу Дохва смягчил голос. Он наклонился, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и ласково прошептал, будто успокаивая дитя:
Эти вкрадчивые слова царапали мне нервы. Приторно-сладкий, до одури, феромон был не чем иным, как откровенным соблазном. Не сводя с меня своего изучающего, цепкого взгляда, он вкрадчиво предложил:
— Скажите, что это мой ребёнок. А?
Назвать ли это великодушием или жестокостью? Словно он был готов сохранить ему жизнь, даже если ребёнок не его, стоило мне лишь согласиться. Говоря это, Джу Дохва будто давал мне шанс.
‘Мы оба истинные доминанты… Как вы думаете, какова вероятность завести ребёнка?’
У меня перехватило дыхание. И это после всех его мерзких слов о том, что он не остановится, пока не овладеет мной. Похоже, ему нужен был не ребёнок, а моё признание. Он жаждал, чтобы я признал, что останусь рядом, потому что ношу его дитя. Чтобы я наконец сдался и признал, что принадлежу ему.
На мой тихий зов он моргнул. Я встретился с ним взглядом, посмотрел в его ярко-жёлтые глаза и изогнул губы в улыбке. А затем отчётливо произнёс:
Феромон, витавший в воздухе, резко исчез. В тяжёлой тишине, словно время остановилось, мне больше нечего было сказать.
Я ни разу в жизни не думал о том, что у меня будет ребёнок. Не потому, что я не знал, что проявлюсь как омега, а просто потому, что у меня не было сил думать о таком. Я не жил, а день за днём выживал, так откуда у меня было взяться времени на такие праздные фантазии?
И вот, у меня появился ребёнок. Во время моей первой в жизни течки, в тот самый день, когда я впервые проявился как омега. Одна ночь с единственным в мире истинным доминантным альфой породила нежеланную жизнь.
Честно говоря, особых чувств у меня это не вызывало. Осознание того, что у меня в животе ребёнок, не привело к каким-то значительным переменам в моём душевном состоянии. Внешне ничего не изменилось, и я ничего особенного не ощущал.
Лишь временами боль в животе была единственным сигналом, что там что-то растёт. Тошнота и дискомфорт в желудке отступали, если я ничего не ел. Да и это стало намного легче после того, как я поел в доме Согён.
‘Впрочем, неважно. От ребёнка всегда можно избавиться.’
Да, так что делай что хочешь. Избавишься ты от него или мы заведём нового — мне всё равно. Ребёнок в моём животе не изменит наших отношений.
После ухода Джу Дохвы я ещё долго сидел на кровати, тупо уставившись в пустоту. С перевязанной левой рукой и правой ногой в гипсовой лангете я просто валялся на кровати и ничего не делал.
‘Какое счастье. Хорошо, что пока можно обойтись одной таблеткой.’
В голове без конца прокручивался наш с ним разговор. Перед глазами живо стоял тот момент, когда он давил на меня, требуя сказать, что это его ребёнок. А следом и его реакция на мой ответ, что он не его: «Просто избавься от него».
‘Ты ещё пожалеешь. Я ведь знаю твой характер.'
Надо было посмеяться ему в лицо. Сказать: «Да что ты вообще знаешь? Ты не знаешь ни того, что я твой хён, ни того, что это твой ребёнок, так о чём ты говоришь?» Но я не смог этого сделать из-за одной фразы, которую он прошептал, словно внушая:
Я думал, это очередной собачий бред, как обычно. Угроза, что он оставит меня в живых, потому что на нас смотрит слишком много глаз, и поэтому я не смогу умереть. Что он либо свяжет меня, либо приставит охрану, и у меня не останется выбора.
‘Ну давай, попробуй продержаться.’
Однако только после того, как Джу Дохва ушёл, я понял истинный смысл его слов. В тот самый момент, когда он, не надев на меня снова наручники и не приставив охрану, повернулся спиной и закрыл за собой дверь.
Я не мог умереть. В комнате, где стояла лишь одна кровать, я, положив руку на живот, ничего не мог сделать. Я не мог ни прикусить язык, ни вскрыть вены, ни уткнуться лицом в подушку и задержать дыхание.
Это было неописуемое чувство бессилия. Не потому, что я потерял смелость приблизиться к смерти, а потому, что на пути к ней возникло препятствие. Нынешняя ситуация казалась гораздо сложнее прошлого, когда я думал, что всё закончится, стоит лишь мне одному исчезнуть.
Это было не простое чувство вины. У меня и в мыслях не было благоговеть перед этим крошечным следом, который даже не видно на УЗИ, считая его полноценной жизнью. Я думал, что раз эта ноша свалилась на меня как гром среди ясного неба, то и покончить с ней можно так же стремительно..
Просто мне стало любопытно. Как только я узнал о беременности, как только понял, что у меня был токсикоз, я вспомнил о ком-то, кто прошёл тем же путём, что и я.
‘Только позже я узнала, что Джису тоже была беременна.’
Ты родила меня, потому что хотела этого?
Было ли моё существование для тебя действительно запланированным будущим?
А если нет, то почему ты решила произвести меня на свет и растить?
К списку того, о чём я хотел спросить её при встрече, добавились новые. Почему она решила родить меня? Был ли я благословением или проклятием? И верны ли те выводы, к которым я прихожу сейчас?
Я с трудом поднялся и сполз с кровати. Я думал, что смогу кое-как ходить, как при вывихе лодыжки, но в полностью сломанной ноге не было абсолютно никакой силы. Несмотря на твёрдый гипс, стоило мне сделать один шаг, как я тут же рухнул.
Упав на пол, я схватился за ноющую ногу и долго глубоко дышал. От одного этого короткого усилия по телу пробежала такая ужасная боль, что я покрылся холодным потом. Терпеть такую боль и ходить без наркотиков было невозможно.
Поэтому вместо того, чтобы встать, я пополз на четвереньках к окну. Были бы костыли, но Джу Дохва, рассуждавший о чём-то вроде «подрезания крыльев», вряд ли бы их приготовил.
Окно не открывалось. Опершись о стену и встав на одну ногу, я горько усмехнулся, увидев тщательно запаянную раму. Чьих это рук дело, было очевидно и без лишних слов. Невыносимо, до смешного дотошно.
За окном, погружённым во мрак, ничего не было видно. Не потому, что зашло солнце, а потому, что там на самом деле был пустырь. Пышно разросшиеся заросли вместо ухоженного сада говорили о том, что это не главный дом.
Я медленно переводил взгляд с пейзажа за окном на комнату. Знакомый потолок, знакомое освещение, общая структура, вызывающая дежавю, подсказали мне, где я нахожусь.
Это была вилла. Место, где я жил в детстве, куда меня привёл ребёнок, вытащивший меня из ящика, чтобы вместе поиграть. То самое место, где мы с ним проводили большую часть времени, существовавшее лишь в моих воспоминаниях.
То, что это не моя комната, я понял, лишь взглянув в окно, за которым не было видно моря. Вероятно, это была комната на противоположной стороне, так как за окном в темноте виднелись только деревья и трава.
‘Всё равно ты больше никогда не сможешь вернуться.’
Он специально поместил меня в эту комнату. Чтобы я, сбежавший к морю, не мог даже видеть его.
Сукин сын. Это ругательство я не стал произносить вслух. Мне стало лень даже говорить это. Поэтому я просто стоял, прислонившись лбом к окну, когда сзади раздался щелчок открывающейся двери.
— Надо было тебе обе ноги сломать, — мягко произнёс вошедший. Обернувшись, я увидел Джу Дохву с подносом в руках, на котором стояли тарелка и стакан воды. Он мельком оглядел меня и поставил поднос на прикроватную тумбочку. — И надо же было тебе туда доползти.
Я замер, осматривая потолок. Хотел проверить, нет ли камер, но ничего такого не увидел. Я внимательно осмотрел пространство между светильниками, но там, казалось, негде было установить не то что объектив, но даже уловить отблеск камеры.
— Поешь. Ты, должно быть, голоден.
Зная, что я только что пытался сделать, он невозмутимо предложил мне поесть. Он даже добавил с наигранной заботой, сказав, что, хотя мне и ставили капельницу с витаминами, лучше бы съесть что-нибудь.
— И вот ещё, — он порылся в кармане и достал маленький флакончик с таблетками. Расстояние было слишком большим, чтобы прочитать название, но Джу Дохва любезно сообщил, что это: — Лекарство, о котором я говорил.
Я плотно сжал губы. Лекарство, о котором он говорил. Что это было, и так понятно.
‘Какое счастье. Хорошо, что пока можно обойтись одной таблеткой.’
— Произведено нашей фармацевтической компанией. Побочных эффектов почти нет, разве что небольшая боль в животе.
Это было лекарство для прерывания беременности. То, что я, как мне казалось, однажды приму, но не думал, что этот момент наступит так скоро.
Я ожидал, что он сам засунет мне его в рот, но Джу Дохва поставил флакон на тумбочку. А затем с самым великодушным видом посмотрел на меня, стоящего у окна. Словно говоря, что выбор за мной.
— Примите, когда будете готовы.