Испачканные простыни. Глава 158
<предыдущая глава || следующая глава>
Начальник цеха был редкостной сволочью. По крайней мере, так утверждал Крис — рабочий-иностранец, устроившийся на пару месяцев раньше Минсона.
«Ублюдок». Все корейские маты, что Крис успел выучить на заводе, он тратил исключительно на начальника. И судя по тому, что кто-то заботливо пополнил его словарный запас, начальника здесь ненавидели всем коллективом.
Бесплатные переработки давно стали нормой. Чтобы уложиться в сроки при вечной нехватке рук, начальник закрывал глаза на нарушение техники безопасности. А порой казалось, что и вовсе поощрял это. Новенькому Минсону тоже доставалось: начальник прилюдно отчитывал его, издевательски спрашивая, собирается ли он вообще работать с такой черепашьей скоростью.
Общежитие было отвратительным: крошечная, провонявшая клетушка. Даже рабочие, готовые терпеть адские условия ради лишней копейки, предпочитали снимать дешевые мотели подальше отсюда.
Но Минсон терпел. Терпел, даже когда приходилось укрываться одним на всех, затхлым, неизвестно когда стиранным одеялом. Он экономил на всем: питался в основном дешевым раменом из стаканчиков, а иногда и вовсе глушил голод одной лишь водой из-под крана.
Зато деньги понемногу копились. На прошлых выходных он даже купил Хэгану новые бутсы. Хэган, конечно, ворчал: мол, не так уж много ты зарабатываешь, чтобы швыряться деньгами, — но всю дорогу домой крепко прижимал к себе бумажный пакет с обувью. Просто Хэган не умел выражать чувства, а подарок ему явно понравился. Стоило Минсону вспомнить это мальчишеское, светлое лицо, как тяжелая работа сразу казалась легче.
Будил его обычно господин Ким — «дядюшка Ким», как его все называли. Мастер на все руки (ходили даже слухи, что на прошлом месте он сам был начальником), он знал ответы на все вопросы, опекал рабочих — включая Минсона — и пользовался всеобщим уважением. Людьми он управлял куда искуснее настоящего босса.
Даже иностранец Дэвис, неизвестно где нахватавшийся корейских словечек, хвостиком бегал за ним, то и дело повторяя: «Хён-ним, хён-ним». Удивительно, но дядюшка Ким умудрялся ладить даже с начальником цеха, от которого остальных просто воротило.
Если случалась беда, за советом шли не к руководству, а к нему. Ким мастерски сглаживал острые углы, выступая буфером между начальством и работягами, и не раз спасал ситуацию, когда на заводе назревал очередной крупный скандал.
— Я тут договорился в китайской забегаловке за углом, открыл счет на свое имя. Сходи поешь, скажи, что от меня. Нельзя же жить на одном рамене.
Он заботился обо всех, но к Минсону относился с особой теплотой. Говорил, что этот молодой парень, который пашет до седьмого пота и не отлынивает, напоминает ему его самого в юности.
Как-то раз Минсон узнал, что дядюшка Ким, несмотря на скромные доходы, отправил сына учиться за границу и теперь считает дни до их встречи. В этом желании поставить родного человека на ноги Минсон увидел себя и свою заботу о Хэгане. Это сходство лишь укрепило его доверие к старику.
С тех пор Минсон привязался к нему, как к родному дяде. Когда Минсон свалился с простудой после бесконечных ночных смен, Ким просидел с ним всю ночь, а потом еще и отработал за него норму. В тот момент Минсона переполняла такая безграничная благодарность и уважение, что ком стоял в горле. Ким же и не думал кичиться своим поступком. Он лишь добродушно рассмеялся и похлопал по плечу Минсона, который то и дело кланялся в знак признательности.
— Брось, мы же не чужие люди. Обидишь меня, если будешь так расшаркиваться.
Когда целыми днями надрываешься на тяжелой работе, а возвращаешься в унылую, промозглую конуру, возможность излить кому-то душу становится настоящим спасением. А уж если этот человек — один из тех редких, настоящих взрослых, способных на искреннюю заботу о тех, кому повезло меньше, то и подавно.
Слово «инвестиции» всплыло в их разговорах где-то через полтора года. К тому времени нелюдимый Минсон уже начал называть его не дядюшкой, а перешел на уважительно-родственное «хён».
Их беседы, раньше сводившиеся к жалобам на тяжелую долю и взаимной поддержке, в какой-то момент сменили вектор и устремились в будущее. Ким принялся убеждать Минсона, что, откладывая жалкие гроши, жизнь не изменишь.
Минсон, который считал жесткую экономию единственным способом скопить хоть что-то со своей нищенской зарплаты, чувствовал себя в такие моменты полным профаном. Ким не давил на него. Наоборот, понимающе похлопывал по плечу и начинал делиться мудростью: «Понимаешь, инвестиции — это такая штука...»
— Ты ведь хотел снять квартиру, чтобы жить вдвоем с другом? Ну давай посчитаем. Двушка в Сеуле — это залог в десять миллионов и аренда тысяч восемьсот. Если с мебелью и техникой, то все девятьсот. Значит, на год тебе нужно около двадцати миллионов. А сколько ты накопил? Миллионов пятнадцать будет?
Минсон вздрогнул от того, насколько точными оказались цифры, а Ким лишь усмехнулся и продолжил загибать пальцы:
— Неплохо. Если будешь копить дальше, жилье-то снимешь. Но человеку ведь не только крыша над головой нужна? Еда, проезд? Деньги с неба не падают. Вот поэтому люди и инвестируют. На одну зарплату далеко не уедешь.
Очнулся Минсон только в тот момент, когда уже передавал ему снятые со счета наличные.
Ким рассказал про одного знакомого, с которым дружил с детства. Тот вложил все выходное пособие в земельный участок, а территорию внезапно отдали под застройку, и мужик сорвал куш, увеличив капитал в пять раз. И вот этот знакомый присмотрел еще один участок. Прибыль гарантирована, сам Ким уже вложился, так что дело верное. Он даже показывал Минсону фотографии. Место и впрямь выглядело перспективным: просторный пустырь, а совсем рядом — высотки. Спрос явно должен был быть.
— А я... я точно смогу вернуть деньги года за два? — неуверенно лепетал Минсон.
— Обижаешь! Конечно! Это же самый центр. Как только там построят мэрию, соседние здания начнут скупать со страшной скоростью. — Он похлопал встревоженного Минсона по спине и заговорщицки зашептал: — Думаешь, я такую ценную инфу первому встречному сливаю? Это всё потому, что ты мне как племянник, Минсон.
Сбережений Минсона не хватало даже на минимальный взнос в пятьдесят миллионов вон, так что Ким любезно свел его с нужными людьми, чтобы взять в долг. Минсон, сгорая от страха перед начальником цеха, отпрашивался с работы, чтобы снять все свои накопления до последней копейки. Ким принял его деньги бережно, двумя руками, тщательно завернул в полотенце и убрал в чемодан.
Сказал, что на выходных поедет к тому знакомому, передаст деньги и заодно еще раз взглянет на землю.
Ни в воскресенье, ни в понедельник утром дядюшка Ким не появился.
Начальник цеха с перекошенным от ярости лицом носился по заводу, рявкая:
— Где этот ублюдок Ким Джупиль?!
Начальник терпеть не мог прогулов, так что его гнев был понятен. А вот Минсон просто волновался. «На него это не похоже», — в смятении думал он. Прячась от свирепого взгляда начальства, парень отправил Киму сообщение: «Вы где?» Ответа не последовало.
Днем, когда Минсон возвращался из заводской столовой, начальник окликнул его. Он стоял в тени под деревом хурмы.
«Я вроде нигде сегодня не косячил, чего ему надо?» — подумал Минсон, сжался и, опустив голову, уставился под ноги босса. Там валялась целая гора окурков. Начальник хрипло спросил:
— Ты ведь тоже отдал ему деньги?
Минсон резко вскинул голову. Этот жест красноречивее любых слов послужил ответом, и начальник издал пустой, надломленный смешок.
— Ах, блядь... Вот же сука бесстрашная, а. Обобрал всех до нитки и свалил...
Как выяснилось позже, Минсон был не единственной жертвой. Около пяти человек, включая самого начальника, отнесли Киму как минимум по двадцать-тридцать миллионов вон каждый.
Пожилой полицейский с непроницаемым лицом выслушал сбивчивый рассказ Минсона, который дрожащими руками сжимал банковскую книжку, и напоследок цокнул языком:
— Ну как можно доверять такие деньжищи чужому человеку, с которым вы даже не кровные родственники? Семья-то куда смотрела? Отговорить не могли?
Минсону казалось, что эти слова навсегда выжжены в его памяти. Полицейский, сам того не ведая, ударил по самому больному.
Чужой человек. Не кровный родственник. Семья.
Изменилось бы что-то, будь у него настоящая, кровная родня? Семья, которая не отвернулась бы, а стала укрытием. Кто-то, кто сначала всыпал бы по первое число за тупость, спросив, как можно было не распознать ловушку, а потом стеной встал бы на его защиту, решая проблему как свою собственную.
Почти всё, что говорил дядюшка Ким, оказалось наглым враньем. Кроме одного: он действительно нашел людей, готовых дать Минсону в долг. И теперь эти кредиторы пришли за своим.
Даже если бы Минсон отдавал им всю свою зарплату до копейки, этого хватило бы лишь на покрытие половины процентов. А проценты росли как снежный ком. Кредиторов это, само собой, не устраивало. Они сутками торчали у ворот фабрики, дожидаясь конца смены и наводя страх на рабочих.
В конце концов начальник не выдержал и предложил Минсону уволиться.
— Мы с тобой товарищи по несчастью, и мне самому тошно так поступать. Но ты же понимаешь. Я и так долго закрывал на это глаза.
Босс тяжело вздыхал, и впервые в жизни выглядел по-человечески. Его положение было ненамного лучше, чем у Минсона, и лицо у него сильно осунулось. Ходили слухи, что он потерял огромную сумму и теперь жена требует развода. Как ни парадоксально, но увольняя Минсона, он был с ним добрее, чем за всё время их знакомства. Нужно было оказаться в таком же жалком и уязвимом положении, чтобы научиться хоть капле сочувствия.
Минсон кивнул и принял эту просьбу, больше похожую на приказ. Он уходил с тем же скудным скарбом, с которым когда-то сюда пришел. Разница была лишь в том, что тогда у него в кармане было хотя бы пять миллионов, а теперь не было ни гроша. Только жалкие отступные, которые сунул ему на прощание начальник.
Этих денег хватило на залог и месяц аренды в кошивоне — дешевом общежитии. Тесная каморка квадратов на десять была настолько заставлена кроватью и крошечным столом, что даже невысокий Минсон едва в ней помещался.
Минсон заперся в этой каморке. Он лежал целыми днями, словно мертвец, бездумно убивая время. Телефон в изголовье разрывался днем и ночью — кредиторы требовали свои деньги. Даже переведенный в беззвучный режим, экран то и дело вспыхивал, бросая нервные блики на низкий потолок.
Он не ел несколько дней, но голода не чувствовал. Как не чувствовал и желания жить.
Не в силах пошевелить даже пальцем, он бездумно пялился на холодный свет люминесцентной лампы, заливавший серую комнатушку, и гадал: если он умрет прямо сейчас, кто узнает об этом первым?
Наверное, управляющий кошивоном, когда придет выбивать плату за следующий месяц. Он наверняка начнет ругаться, едва завидев труп. Будет материться: «Какого хрена именно здесь, не мог в другом месте сдохнуть?!»
А потом Минсон внезапно вспомнил про Хэгана. Что сделает Хэган, когда узнает о его смерти? Заплачет? Минсон никогда не видел его слез, поэтому даже представить себе этого не мог. Ну уж смеяться точно не будет.
Ну и ладно. Этого достаточно. Из всех людей на свете именно Хэган будет горевать по мне сильнее всего.
Под эти тяжелые мысли глаза сами собой начали закрываться. Из дремы его вырвал грохот в дверь. Сначала он казался далеким и приглушенным, но постепенно нарастал, пока не стал бить по ушам с оглушительной силой.
— Студент! Ты совсем рехнулся?! Я же сказал, что копов вызову, если не откроешь!
Только тогда Минсон понял, что управляющий стоит прямо за его дверью. Стены в кошивоне были картонными, о звукоизоляции не шло и речи, так что шаги в коридоре было слышно прекрасно.
Вызывай. Заодно и дверь вскроют, вообще отлично.
И тут раздался еще один голос. Говоривший, казалось, прижался губами прямо к щели в двери:
Минсон вздрогнул и впервые за всё это время сел на кровати.
Этого не может быть. Он специально оборвал все связи, боясь, что кредиторы доберутся до единственного друга. Не веря своим ушам, он прошептал:
Не прошло и пары секунд с тех пор, как его пересохшие губы с трудом выдавили это имя, как дверь распахнулась.
На пороге и в самом деле стоял Хэган. Из-за его плеча выглядывало перекошенное от злости лицо управляющего.
— Ну вот, видишь? Жив-здоров твой хён! Устроил тут истерику из-за того, что он пару раз трубку не взял! Всё, убедился? А теперь проваливай! Пошел вон отсюда!
Управляющий орал и толкал его в спину, но Хэган даже не шелохнулся. Он стоял как вкопанный и неотрывно смотрел на Минсона. На каморку, в которой двоим взрослым парням было не развернуться. На крошечную кровать. На дорожную сумку, брошенную в углу — судя по всему, ее так ни разу и не открывали. Хэган молча впитывал взглядом каждую деталь, каждый след отчаяния и депрессии, которыми была пропитана комната. Затем решительно перешагнул порог, сгреб сумку и бросил:
Ему понадобилось меньше пяти минут, чтобы поднять Минсона на ноги и вытащить обратно в реальный мир.
В тот день проходил драфт. Хэган, едва выпустившийся из старшей школы, был выбран футбольным клубом «Ёнвон» и подписал контракт. Получив бонус, он первым делом закрыл долги Минсона. Эти деньги были, по сути, материальным воплощением его пота и крови — результатом ежедневных, без единого выходного, тренировок еще со времен начальной школы. Но не успел Хэган ощутить радость от первой в жизни крупной награды, как все средства ушли на спасение хёна.
— Я же говорил. Ты слишком доверяешь людям.
Хэган отмахнулся от этой потери так легко, словно Минсон просто совершил мелкую оплошность. Обыденно пожурил, словно одним этим упреком можно было всё исправить.
И от этого невероятного спокойствия Минсона накрыло чувством вины такой силы, что ему стало нечем дышать.
На весах, навсегда отпечатавшихся в его сердце, тяжелым грузом легла сумма: пятьдесят миллионов вон.
Я верну ему всё до последней копейки. Даже если придется вывернуть душу наизнанку. Чего бы мне это ни стоило, любыми способами — я с ним расплачусь.
Никогда в жизни Минсон не давал себе более твердого и нерушимого обещания.