Испачканные простыни. Глава 157
<предыдущая глава || следующая глава>
— Так, время пошло! Десять... девять... восемь...
Местная детвора давно облюбовала место у каменной ограды дома Минсона под свою игровую площадку. Ограда была здесь ниже соседских, да и взрослых, способных разогнать шумную компанию, вечно не было. Минсон ждал их каждый вечер. Стоило ему осторожно перешагнуть через черепки разбитых глиняных чанов, привалиться спиной к облупившимся камням и немного подождать, как по ту сторону раздавался звонкий детский гомон.
Ребята могли до хрипоты спорить, чья очередь покупать конфеты, но стоило начаться игре — мгновенно сбивались в шумную, носящуюся туда-сюда стайку. Под эту какофонию Минсон обычно и клевал носом. То ли из-за полудремы, то ли из-за неумолкающих голосов, звенящих над самым ухом, ему порой чудилось, будто он тоже там, за забором, вместе с ними.
Во сне Минсон бежал в толпе детей, прячась от во́ды. Сначала его переполняла радость от того, что его приняли в компанию, но потом восторг стала вызывать сама возможность просто убегать. Он громко, несвойственно для себя хохотал, сверкая пятками. Прочь от этого дома, вниз по склону холма, подальше от всего, что вселяло в него ужас.
Но эта эйфория обрывалась ровно в тот момент, когда он понимал, что забежал слишком далеко.
Стоило ему растерянно оглядеться, как сон тут же рассеивался. Шум, стоявший в ушах перед тем, как он уснул, исчезал без следа — вокруг царила мертвая тишина. Ни во́ды, ни убегающих детей. Двор становился пустым и сиротливым. Заметив, как потемнело небо, Минсон торопливо шмыгнул в дом.
Зашедшее солнце означало возвращение отца. Нужно было успеть хорошенько спрятаться. Минсон открывал старый шкаф и зарывался в пропахшие затхлостью одеяла. Напьется ли отец сегодня снова? Станет ли крушить жалкие остатки мебели, проклиная бросивших их мать и старшего брата, или же у него не хватит сил даже на это, и он просто рухнет на пол и зарыдает? Угадать было невозможно, но оба варианта пугали Минсона до оцепенения и наполняли сердце тоской.
Минсон еще не умел понимать время по часам, поэтому ему оставалось лишь покорно ждать прихода своего страха. Не зная, когда начнется и когда закончится этот кошмар, он сворачивался в клубок, крепко зажмурив дрожащие веки и зажав уши руками. И начинал считать, точь-в-точь как тот во́да во дворе:
Иногда он так и засыпал от изнеможения. А проснувшись от духоты, выбирался из шкафа и понимал: отец так и не пришел. Тот перебивался случайными заработками на стройках, и если его отправляли на объекты в провинцию, мог не появляться дома неделями.
Его график был хаотичным, предсказать что-либо было сложно, кроме одного: в дождливые дни отец не работал и оставался дома. Сидя на отсыревшем линолеуме, он бутылку за бутылкой вливал в себя соджу. Свирепо сверкал на съежившегося в углу сына налитыми кровью глазами, а иногда вдруг начинал жутковато хихикать, расплываясь в пьяной ухмылке.
В такие моменты отец напоминал Минсону клоуна с обложки старой сказки, которую мама когда-то выпросила у старьевщика. Тот клоун вроде бы не плакал, но и радостным его лицо назвать было сложно. Даже маленькому Минсону было ясно, что поводов для смеха у отца нет.
В то лето сезон дождей затянулся. Отец исчез еще до его начала и не объявлялся до самой осени. Даже сердобольная старушка, которая иногда подкармливала Минсона рамёном, в какой-то момент не выдержала и спросила: «Да где ж носит твоего отца?» Его не было слишком долго. Минсон сидел в пустом доме и то и дело поглядывал на ворота, через которые никто не входил. То он радовался этой тишине, то вдруг ловил себя на мысли, что дом без этого тирана пугает его еще сильнее.
На второй день после того, как Минсон окончательно перебрался из шкафа и расстелил матрас прямо на полу, в дом пришла социальная работница с тяжелым портфелем, казавшимся слишком громоздким для ее хрупкой фигуры. Она сказала, что отец сюда больше не вернется. Минсону тогда было девять.
Лишь повзрослев, он осознал истинный смысл ее слов. Отец ушел иначе, чем мама. Не дожидаясь, пока Минсон сбежит, отец сам вышел из игры в прятки с жизнью, выбрав смерть.
Люди путали неторопливость с отсталостью. Они жалели Минсона, который рос медленнее сверстников да к тому же заикался, но не более того. Ребенку, лишенному родительского тепла и заботы, просто требовалось чуть больше времени. Однако ждать не хотели ни дети, ни порой даже взрослые.
— Да ну его. Он всё равно ничего не понимает.
В приюте Минсон оказался в такой же изоляции, как и дома. Да, отца-алкоголика больше не было, но рядом по-прежнему никого не оказалось. Впрочем, это было не так уж и страшно. Минсон вовсе не был тупым, каким его считали окружающие. Просто ему требовалось чуть больше времени, чтобы всё обдумать и решить, как на это реагировать.
А главное — у Минсона был звериный нюх на опасность. Видимо, сказалось трудное детство: он на уровне инстинктов чувствовал тех, кто мог причинить ему боль. Именно поэтому, заметив на спортплощадке приюта мальчика, который носился как угорелый, а потом вдруг остановился, увидел его в окне и помахал рукой, Минсон сразу понял: этот человек не сделает ему ничего дурного.
Судя по тому, с какой энергией он гонял мяч, можно было ожидать, что он быстро потеряет интерес к такому скучному тихоне. Но нет. Мальчишка терпеливо ждал. И только когда Минсон набрался смелости и неуверенно махнул в ответ, мальчик широко улыбнулся и снова принялся набивать мяч.
Он перекидывал мяч с ноги на ногу, прокатывал его по руке и ловил спиной. Мяч казался продолжением его тела — так легко и естественно он с ним обращался. Темные волосы взлетали в такт его стремительным движениям, и Минсону на мгновение показалось, будто от этого мальчишки исходит свет.
Минсон наблюдал за ним, потеряв счет времени. Он не сводил глаз с мальчишки, пока за ним не приехали родители, и он не бросился к ним легким, пружинящим шагом, похожий на белку-летягу.
Мужчина со смехом подхватил повисшего на нем ребенка, а женщина принялась отряхивать землю с его штанишек. Эта картина была такой теплой и нежной, что Минсону хотелось не забиться в угол, как обычно, а прильнуть к стеклу и впитывать каждую деталь.
«Вот, значит, какими бывают семьи», — впервые в жизни осознал Минсон, и его охватило искреннее восхищение.
Именно поэтому, когда этот мальчик оказался в приюте и Минсон узнал, что его зовут Хэган, он не испытал ни малейшей радости. Будь Хэган по-прежнему с родителями, они навещали бы его — пусть всего раз или два в год, привозя подарки, — Минсон никогда бы не узнал его имени. Но зато тот был бы счастлив.
Оказавшись в приюте, Хэган стал похож на сломанную куклу. Он ел, ходил в школу, делал всё то же самое, что и другие дети, но Минсону казалось, что в нем больше нет жизни.
Минсон, затаив дыхание, наблюдал за ним и вскоре понял, почему Хэган так изменился. Он больше не играл в футбол. Даже на переменах он не выходил на спортплощадку, а просто сидел на месте, опустив глаза. Нельзя было сказать, что ему скучно — на его лице вообще не отражалось ни радости, ни скуки, ни каких-либо иных эмоций. Словно он разучился чувствовать.
Минсон вспомнил про футбольный мяч. Этот круглый предмет наверняка пробудит в Хэгане счастливые воспоминания! Минсон попросил шестиклассника отдать ему мяч, который тому подарили на это Рождество, но получил отказ. Пришлось отдать все карманные деньги, которые Минсон берег с прошлого года. Но даже заполучив заветную вещь, он долго топтался вдалеке, нервно сглатывая, прежде чем собрать в кулак всю свою смелость и заговорить.
— Э-это тебе. Я д-для тебя д-достал.
— Я в-видел тогда. Ты т-так здорово играл.
— Будешь на воротах? — это были его первые слова.
Минсон лишь непонимающе хлопнул глазами, и тогда Хэган добавил:
Хэган стал первым, кто вообще его об этом спросил. Первым, кто позвал играть. Он взял Минсона за взмокшую от холодного пота руку, вывел во двор и доказал: он тоже может веселиться наравне с остальными. Хэган показал ему, как бить по мячу и отбивать пасы.
— А ну повтори. Дебил? С чего это он дебил? Ты где видел дебилов, которые так ровно ходят? Он всё понимает, всё видит, какой он тебе урод, ублюдок ты малолетний!
Он ловил мальчишек, которые дразнили Минсона заикой и недоумком, и вступался за него.
— Не стой столбом, когда тебе такое говорят. Иначе они решат, что так можно, и вообще на шею сядут.
— Н-но я всё р-равно их не поб-бью. Они в-выше меня... Мне страшно.
— Ты проигрываешь, потому что сдаешься еще до драки.
— На крайний случай врежь с ноги по яйцам или в руку вцепись зубами. Заставишь хоть одного ныть — считай, ты победил.
Хэган научил его давать отпор тем, кто ни во что его не ставил. Он стал первым человеком, который по своей воле перешагнул через низкую ограду Минсона.
— Говорят, это за Чхон Хэганом. Ким Чхольюн подслушал: тот мужик сказал, что он футбольный тренер. Из-за границы приехал.
Когда в приют заявился человек, желающий усыновить Хэгана, Минсона впервые за долгое время сковал липкий страх. В тот день, когда мать-настоятельница вызвала Хэгана к себе, Минсон вдруг вспомнил старый шкаф.
Но в приюте шкафов не было, поэтому он забился в самый дальний угол пыльной кладовки на заднем дворе. Накинул на себя одеяло, зажмурился, заткнул уши и притворился во́дой. Так он не услышит, в какую сторону уйдет тот, кто его бросит. А значит, не сможет побежать следом.
В ту ночь, когда мать тайком уходила из дома, Минсон проснулся от шороха. Он позвал её, и она обернулась. В её глазах застыл испуг — она умоляла его молчать.
Минсон снова и снова считал про себя. Если просто сидеть здесь и считать, не придется смотреть, как Хэган уходит. Нужно досчитать до ста. Сто раз подряд.
Но не успел он дойти и до тридцати, как кто-то сдернул с него одеяло. Крепкая хватка разжала его ладони, отрывая их от ушей. В глаза ударил свет, и Минсон болезненно поморщился. Когда зрение сфокусировалось, он увидел перед собой силуэт.
Лоб Хэгана блестел от испарины. Встретившись с ошарашенным взглядом Минсона, он недовольно буркнул:
— Блин, я уж думал, ты пропал, весь двор оббегал.
Только сейчас Минсон заметил, как тяжело тот дышит. Хэган сделал глубокий вдох, рывком поднял сидевшего на полу Минсона, крепко взяв за руку и потянув за собой. Пока они выбирались из глухой, темной подсобки, совершенно сбитый с толку Минсон не выдержал и растерянно спросил:
Он даже не назвал имени, но Хэган всё понял и твердо отрезал:
Минсон не мог взять в толк, как ему это удалось, но Хэган действительно остался. Среди детей поползли слухи: одни говорили, что Хэган устроил истерику и наотрез отказался уезжать, другие — что мужчина пытался его уговорить, но в итоге плюнул и уехал один. Но поскольку и Хэган, и мать-настоятельница хранили молчание, интерес к этой истории быстро угас.
Хэган рос не по дням, а по часам, как и любой здоровый ребенок. С той лишь разницей, что его взросление было у всех на устах. Черты лица, выразительные еще в детстве, стали ярче и мужественнее, а ростом он вымахал на голову выше ровесников. На фоне остальных парней его выдающиеся природные данные и потрясающая внешность бросались в глаза еще сильнее.
Девочки постарше при нем то и дело поправляли прически перед зеркалом и искали любой повод заговорить. Да что там, даже парни на пару лет старше и на голову выше остерегались его задевать.
Самому Хэгану до всего этого не было дела. Для него существовал только футбол. Даже выжимая из себя все соки на изнурительных тренировках в клубе, он никогда не пропускал самостоятельные занятия. Если ноготь слезал и носок пропитывался кровью, он стискивал зубы, но всё равно выполнял дневную норму до конца.
Минсон раз за разом отстирывал эти окровавленные носки. Ему так хотелось просто выбросить их и накупить Хэгану новых, но денег не было. Поэтому всё, что он мог сделать — это дождаться, пока тот вернется с тренировки и пойдет в душ, вытащить из его сумки грязный ком ткани и застирать вручную.
Возвращаясь в комнату с отжатыми носками, он заставал Хэгана уже спящим, распластавшимся на нижней койке. Минсон на цыпочках подкрадывался к окну, аккуратно развешивал носки на батарее, после чего забирался на второй ярус и проваливался в сон.
В средней школе Хэган порой уходил на тренировки раньше, чем Минсон успевал проснуться. Заметив пустую нижнюю постель, Минсон переводил взгляд на окно: носков не было. Поняв, что Хэган просто забрал их с собой, как нечто само собой разумеющееся, Минсон невольно улыбнулся.
Минсон обожал смотреть, как он тренируется. На поле Хэган становился точно таким же, как в день их первой встречи. Он не сводил глаз с мяча, а когда забивал гол, губы трогала довольная улыбка. Глядя на это сияющее лицо, Минсон чувствовал тихую гордость от того, что помог Хэгану не бросить дело всей его жизни. Иногда это даже льстило его самолюбию.
К Хэгану тянулись все без исключения. Ему пророчили блестящее будущее и не скупились на похвалы. Минсон им гордился.
— С таким талантом Чхон Хэгана сразу в профи заберут, да?
— Говорят, на каждый матч скауты приезжают. Считай, билет в жизнь уже в кармане. Слышали, он на этом турнире опять MVP взял?
— Охренеть. Вот это уровень. Ему хотя бы не придется париться, как выживать после выпуска из приюта.
Но порой сквозь гордость прорывалась зависть. Рядом с ослепительным, выдающимся Хэганом Минсон казался себе особенно жалким и никчемным. И, судя по шепоткам за спиной, так думал не он один.
Детдомовские посмеивались: стоит Минсону выпуститься раньше, их дорожки тут же разойдутся. Мол, Хэган наконец-то избавится от необходимости тащить на себе придурковатого хёна и сможет сосредоточиться на карьере.
Как же Минсону хотелось заткнуть им рты. Но он сам прекрасно понимал: от него Хэгану нет никакого проку.
Поэтому, когда Хэган предложил ему стать своим менеджером, Минсон был на седьмом небе от счастья. Хвостиком бегать за Хэганом, выполняя мелкие поручения, чтобы тот мог думать только о спорте — он и так занимался этим всю жизнь. Ничего сложного. Но после разговора со спортивным агентом, который вел Хэгана еще со средней школы, от этой уверенности не осталось и следа.
Услышав от старшеклассника Хэгана, что этот парень — его будущий менеджер, агент перевел взгляд на робко мнущегося Минсона и нахмурился. Улучив момент, когда Хэган вышел на поле, он отозвал Минсона в сторону и серьезно спросил:
— Послушай, парень. Я понимаю, вы не разлей вода. Но ты ведь не думаешь всерьез, что потянешь работу менеджера?
Он принялся перечислять бесконечный список менеджерских обязанностей, а потом прямо заявил, что Минсон, при всем уважении, не справится. Если Хэган перейдет в профессиональную лигу, к нему прикрепят клубного специалиста. А молодой, неопытный Минсон ничем не сможет ему помочь.
Взгляд агента был точно таким же, как у приютских ребят. И от этого Минсону стало по-настоящему больно. Он вдруг кристально ясно осознал: в их глазах он был лишь пиявкой, присосавшейся к таланту. Ни больше ни меньше.
Это жгучее чувство стыда тлело в душе Минсона вплоть до самого выпуска из приюта. День, когда он должен был покинуть его стены, совпал с отъездом Хэгана на зимние спортивные сборы. Как назло, еще накануне зарядил густой снегопад. Мир вокруг побелел настолько, что закрадывалось сомнение: смогут ли вообще проехать автобусы?
Поднявшись ни свет ни заря, Хэган бросил взгляд на заснеженный пейзаж за окном и молча принялся собирать вещи. Заметив, что Минсон порывается встать, он грубовато осадил его: велел не суетиться с проводами и спать дальше. Закинув на плечо спортивную сумку с привязанными к ней старыми бутсами, он открыл дверь, но перед тем как переступить порог, всё же обернулся к сонно трущему глаза Минсону.
— Выйдешь отсюда и подожди немного. Я устрою тебе шикарную жизнь.
Он бросил это небрежно, словно они должны были увидеться уже завтра, но любой, кто знал Хэгана, почувствовал бы всю тяжесть, вложенную в эти слова. Хэган физически не умел бросать слов на ветер. Минсон знал это лучше всех, ведь он столько раз видел, как этот упрямец сам создавал себе трудности из-за своей прямолинейности.
Минсон медленно подошел к окну. Во дворе, прокладывая цепочку следов по нетронутому снегу, удалялась фигура Хэгана. Он шел сквозь метель, и в его твердом шаге не было ни капли сомнения. Минсон не отрывал взгляда от его спины, пока та не скрылась за холмом, и по его щекам покатились горячие слезы.
Да плевать, кто и что там думает. Какая разница, если сам Хэган относится к нему с такой искренностью? Если он по-настоящему ценит его и заботится о нем, разбрасываясь такими громкими обещаниями о «шикарной жизни».
В то время как остальные видели в Минсоне лишь тормознутого, ни на что не годного дурачка, один лишь Хэган верил, что и он способен быть полезным. И ради одной этой веры Минсон готов был в лепешку расшибиться. Он больше не будет обузой. Он обязательно станет полезным для него. Чего бы это ни стоило.
Смахнув слезы, Минсон достал из глубин заранее собранной дорожной сумки банковскую книжку. При выпуске из приюта государство выплачивало сиротам пособие на обустройство — пять миллионов вон.
Минсон не блистал оценками и не умел ладить со сверстниками, но классный руководитель, высоко ценивший его исполнительность и трудолюбие, помог ему устроиться на завод в провинции Кёнгидо. Пусть предприятие и небольшое, зато стабильное и с перспективами, говорил учитель, да еще и с рабочим общежитием — отличный вариант, чтобы не ломать голову над жильем и едой.
Если к стартовому пособию каждый месяц понемногу откладывать с зарплаты, то к моменту, когда Хэган выпустится в большой мир, Минсон, возможно, сумеет скопить на приличную подержанную машину.
Минсон как-то искал информацию в интернете и вычитал, что у менеджеров уйма разных обязанностей, но главное — всегда быть рядом со своим подопечным. К тому же у Хэгана не было прав, и если Минсон станет его личным водителем, это здорово облегчит ему жизнь.
Сидя в полумраке пустой комнаты, Минсон крепко сжимал в руках банковскую книжку и рисовал в воображении их общее с Хэганом будущее. Он всем сердцем ждал того дня, когда сможет встать рядом с ним не как жалкая обуза, а как надежная опора.