Испачканные простыни. Глава 159
<предыдущая глава || следующая глава>
Минсон был старше Хэгана на два года, к тому же числился его менеджером, но на деле опекали именно его. Хэган всегда знал, что нужно делать, и порой сам разруливал рабочие вопросы, которые Минсон упускал из виду.
Всё началось с того рокового промаха Хэгана в последнем матче отборочного турнира Чемпионата мира. Дальше неприятности покатились как снежный ком, и в итоге национальная сборная Кореи не смогла пробиться в финальную стадию. Им пришлось спешно покинуть страну под шквалом разгромных статей и давлением разъяренных болельщиков.
А потом на первых полосах ведущих спортивных газет Кореи замелькала его жалкая статистика: всего один гол за десять матчей в новой лиге. Минсон видел, как в раздевалке Хэган сидит один, словно оторванный от мира остров. Никому из игроков не было дела до неудачливого иностранного форварда, который даже языка их не понимал.
Наблюдая за всем этим кошмаром, Минсон ждал хоть какой-то реакции, но Хэган не выдавал своих чувств. Он просто замкнулся. Намеренно стирал собственное присутствие, будто ослеп и оглох. Казалось, он вот-вот станет прозрачным, растворится в воздухе, как только последний смотрящий на него человек отведет взгляд.
И вот однажды, впервые за долгое время, Хэган заговорил сам.
— Хён, может, мне бросить всё?
Он смотрел прямо на Минсона, словно всё то время, пока пялился в пустоту, прекрасно чувствовал на себе его взгляд. В пустых глазах Хэгана читалось то, что он не произнес вслух: он хотел бросить футбол. То, чем жил всю свою жизнь.
Хэган, который всегда стискивал зубы и пахал, не имея ни денег, ни родительской поддержки, впервые заговорил о том, чтобы сдаться.
И Минсон впервые за долгое время испугался, что потеряет его.
Этого бесценного мальчишку. Они не были связаны кровью, не были семьей по документам, но Хэган всегда был рядом.
Хэган всегда был опорой для слабого, никчемного Минсона. Теперь настала очередь Минсона стать надежным тылом, но он понятия не имел, как это сделать. После долгих раздумий он связался с директором агентства, но тот, как обычно, лишь обдал его презрением.
Директор до боли напоминал того самого начальника цеха с завода. Он даже не пытался скрывать презрения к тем, кто не мог усвоить простую истину: хочешь забраться выше или хотя бы удержаться на плаву — сучи лапками быстрее. Он терпел Минсона исключительно из-за Хэгана и вышвырнул бы его на улицу, появись для этого хоть мало-мальски приличный повод.
Минсон не понравился ему с первой же встречи. Вот и сейчас директор заявил, что спад Хэгана — это результат тяжелой адаптации к новой среде, и накинулся на Минсона:
— Ты его менеджер! Это ты должен выучить язык, наладить связи с местными и создать игроку комфортные условия!
— Н-но как мне это сделать? — растерялся Минсон.
Директор долго поливал его матом, называя тупым придурком, а потом тяжело вздохнул и ядовито поинтересовался:
Минсон торопливо пробормотал, что всё сделает, и положил трубку. На глаза навернулись слезы — как и всегда после разговоров с ним. И всё же в блокноте, который Минсон судорожно сжимал всю беседу, появилась корявая запись:
Рекламный баннер сервиса ДНК-тестов выскочил на сайте языковых курсов совершенно случайно. На широкой фотографии была изображена пара средних лет; они со слезами на глазах прижимали руки к груди, а рядом стоял ребенок с распечаткой результатов в руках. Взгляд Минсона надолго замер на строчке текста рядом с картинкой.
Даже такой не блещущий умом человек, как Минсон, без труда понял эту простую английскую фразу.
И всё же он вбил слово «MISS» в словарь. Среди значений «упустить», «промахнуться», «пройти мимо» одно слово резануло по глазам.
Минсона всегда угнетало одиночество и отсутствие семьи. Но эта печаль не имела ничего общего с тоской по кому-то конкретному. Мать с отцом его просто бросили. Не потеряли по трагической случайности, не расстались с ним вынужденно — они намеренно вычеркнули его из своей жизни.
Ах, если бы у меня были нормальные, ответственные родители... Если бы меня не бросили, а, скажем, случайно потеряли в толпе, или отдали в приют от безысходности — тогда по ним можно было бы скучать.
От этих мыслей Минсон вдруг вздрогнул.
А ведь у него был такой человек. Тот, кто не принимал решения от него избавиться. Родной брат, старше всего на три года.
Жив ли он? Смогу ли я его найти?
Минсон, словно в трансе, кликнул по баннеру.
Их пути с Минчолем разошлись, когда Минсону было всего пять. В памяти остались смутные, размытые образы. И всё же он узнал брата с первого взгляда. Да и Минчоль, зайдя в шумное кафе, даже не стал озираться по сторонам, а уверенно направился прямо к нему.
— Давай для начала кофе закажем.
В чертах брата Минсон вдруг разглядел лицо отца, которое уже почти стерлось из памяти. Ощущение было странным. Минчоль, похоже, чувствовал то же самое: сидя напротив, он при каждом зрительном контакте громко откашливался, всем своим видом выдавая неловкость.
И всё же, на правах старшего, Минчоль взял инициативу в свои руки. Не прошло и десяти минут, как Минсон узнал, что брата воспитывала не мать — его сразу сдали в приют, потом усыновили в Америку, где он скитался по приемным семьям, хлебнул горя, а как только смог зарабатывать, начал жить самостоятельно.
Рассказывая всё это, Минчоль не давил на жалость. Наоборот, он ухмылялся, как бывалый бандит, травящий байки о былых деньках. Минсон, чья жизнь была не менее изломанной, забыл о сочувствии и лишь восхищенно слушал.
Брат был невероятен. Прошел через такой ад, не сломался, и вот результат — приличная работа, куда он каждое утро ходит при галстуке. А еще у брата была семья. Любящая жена и двое драгоценных детишек. На фотографии, которую он показал, все четверо выглядели абсолютно счастливыми.
«Они счастливы, а значит, никто никуда не сбежит. Они всегда будут вместе. Будут держаться друг за друга и защищать, что бы ни случилось, — думал Минсон. — Каково это — быть частью такой семьи? Там тепло? Наверное, это здорово окрыляет, когда знаешь, что в мире есть люди, которые в тебя верят?»
Поймав на себе завистливый взгляд Минсона, Минчоль снисходительно спросил:
— А ты что? Девушка-то есть? Или, может, жениться собрался?
— Какая женитьба. Я даже не думал об этом...
Минчоль удивленно вскинул бровь и окинул брата оценивающим взглядом с ног до головы.
— Сколько тебе, напомни? Двадцать пять?
— Сейчас, я смотрю, все жениться не торопятся. Но это только если пару нормальную найти не вышло. А так-то брак — он везде одинаковый. Если не ждешь, что встретишь какую-нибудь мисс вселенную, то чем раньше распишешься, тем лучше. Холостяком капитал не сколотишь. Рядом должен быть человек, который будет копить денежки, ну и пилить иногда для профилактики, чтобы ты чувство ответственности не терял.
Это было откровенно бестактное нравоучение, но Минсон почему-то почувствовал удовлетворение. Они не виделись больше двадцати лет. И то, что Минчоль вот так, нахмурив брови, читал нотации младшему брату, ощущалось на удивление по-родственному.
Наверное, всё потому, что он мой родной брат.
Окончательно Минсон растаял и проникся доверием к старшему брату после одного случая на улице. Какие-то мальчишки, проходя мимо, скривили лицо и растянули пальцами уголки глаз, передразнивая азиата.
В Бельгии он часто сталкивался с подобным расизмом. Маленького роста, вечно сутулящийся — он казался идеальной мишенью, слабаком, который проглотит любую обиду. Идя по улице или сидя за рулем, он то и дело ловил на себе эти издевательские взгляды и жесты.
Если взрослые дискриминировали скрытно — через ледяной тон или пренебрежение, — то дети обрушивали на чужака неприкрытую, чистую враждебность. И тогда, и сейчас Минсон терялся. Он замирал, не зная, что делать, и просто тупо смотрел на обидчиков.
— Ах вы, мелкие засранцы! А ну, где ваши родители?!
Минсон вздрогнул от яростного рева, а затем понял, что кричит Минчоль. Увидев из курилки, что происходит с братом, он сорвался с места. Разогнав шпану, он, тяжело дыша, как разъяренный зверь, обернулся к Минсону.
— Какого хрена ты стоишь и терпишь?! А? Совсем идиот, что ли?!
Минсон лишь глупо заулыбался в ответ на этот гневный упрек. Впервые в жизни на душе стало тепло от того, что его назвали идиотом.
Они жили порознь двадцать лет. Нужно было как можно скорее наверстать упущенное и стать по-настоящему близкими. Несмотря на расстояние, Минсон изо всех сил старался поддерживать с братом постоянную связь. Простые звонки с вопросом «как дела» стали нормой, а иногда он делился с Минчолем переживаниями, о которых больше некому было рассказать. Это здорово сближало.
Вся жизнь Минсона вращалась вокруг Хэгана. Минчоль, которому мир профессионального спорта был в новинку, задавал кучу вопросов и внимательно выслушивал рассказы брата от начала до конца.
И самое главное — брат всегда был на его стороне. Директор агентства, коллеги по работе, даже ребята из приюта — все они так или иначе давали Минсону понять, что без Хэгана он — пустое место. Все изощренно унижали его. Все, кроме Минчоля.
— То есть как это «ты не получаешь зарплату»? Что это значит? Ты на него, получается, бесплатно пашешь?
Он единственный, кто вставал на его защиту и переживал за него. Иногда, правда, Минчоля заносило, и он начинал думать, что Хэган — это просто обнаглевший футболист, который помыкает Минсоном как прислугой. В такие моменты Минсон рьяно бросался переубеждать брата.
В любом случае, Минсон был безмерно счастлив. У него наконец-то появилась семья, которой он был лишен больше двадцати лет. И от мысли, что где-то есть племянники, называющие его «дядей», сердце замирало от восторга.
Единственным черным пятном на фоне этой идиллии было состояние Хэгана. В последнее время тот пил по-черному и всё чаще пропускал тренировки из-за похмелья. Минсон пока умудрялся его выгораживать, но когда даже малознакомый переводчик деликатно предложил сводить Хэгана к психотерапевту, стало ясно — окружающие начинают обо всем догадываться.
Сам Хэган, естественно, к мозгоправу ни в какую не шел. Минсон чуть ли не на коленях умолял его, ссылаясь на то, что это приказ клуба. В итоге Хэган согласился, но не высидел в кабинете и получаса. Он вылетел оттуда как ошпаренный и велел Минсону везти его домой. А оказавшись в квартире, первым делом отыскал виски, который Минсон спрятал на верхних полках.
— Хэ... Хэган-а… Завтра же утром тренировка...
— Бутылка всё равно уже открыта. Допью ее, и всё.
— Т-ты ведь и вчера так говорил. Если будешь и дальше пропускать...
— Да какая разница, пойду я или нет? На поле меня всё равно не выпустят.
Что бы ни говорил Минсон, Хэган его не слышал. И он был прав. Главный тренер сослал его во вторую команду и больше ни разу не вызывал в основу. Да и тренер дубля предпочитал обкатывать клубных юниоров, а не ставить в состав Хэгана. Так что шансов выйти на поле у него практически не было.
Видеть, как мальчишка, когда-то светившийся от счастья на футбольном поле, теперь становится глубоко несчастным из-за этого самого футбола, было невыносимо. Лишенный возможности играть, Хэган увядал с каждым днем. Ситуация лишь усугубилась, когда его отдали в аренду клубу-аутсайдеру, который болтался в турнирной таблице регулярного чемпионата на пять строчек ниже его основной команды. Дошло до того, что от Хэгана разило застарелым перегаром даже в те моменты, когда он был трезв.
Каждый раз Минсон внутренне содрогался. Ему вспоминался отец. Воображение рисовало страшные картины: Хэган спивается и превращается в такого же жестокого монстра. Становится агрессивным, калечит всех вокруг и в итоге уничтожает самого себя.
«Я должен вытащить его из этой ямы. Любой ценой», — твердил себе Минсон.
Минсон умолял, плакал, искал клиники — делал всё, что было в его скромных силах, но за целый год состояние Хэгана так и не улучшилось.
И тогда Минсону пришлось признать: единственный выход — помочь Хэгану завязать с футболом.
Нужно было освободить его от необходимости каждый день мучиться тренировками, избавить от страданий из-за критиков, которые втаптывали его в грязь, и помочь найти новое дело по душе, ради которого стоило бы просто жить дальше.
Все деньги, которые Хэган заработал к этому моменту, Минсон бережно откладывал на счет. Он с гордостью мог сказать, что за вычетом их скромных расходов на жизнь не пустил на ветер ни единой воны. Учитывая солидный подписной бонус за переход в бельгийский клуб, даже если Хэган повесит бутсы на гвоздь прямо завтра, нищенствовать они точно не будут. И всё же…
В наше время, когда полно людей, заявляющих, что они не бросили бы работу, даже сорвав в лотерею джекпот в миллиард вон, этих накоплений казалось недостаточно. Нужны были такие деньги, чтобы Хэган мог купить себе дом, машину, а затем просто отдыхать столько, сколько душа пожелает, вообще не забивая голову финансовыми вопросами. Сумма, явно превышающая миллиард.
— Слушай, у меня тут знакомый из церкви занимается горнодобывающей промышленностью, семейный бизнес…
Когда Минчоль, словно прочитав его тайные мысли, заговорил об инвестициях, Минсон опешил. В памяти тут же всплыла давняя афера дядюшки Кима, и в душу закрался страх. Но Минчоль ни на чем не настаивал, не давил и терпеливо ждал, пока Минсон всё обдумает. Это спокойствие подкупило, и Минсон решил довериться. В конце концов, как вообще можно ставить в один ряд родного брата и того мерзкого мошенника? Минчоль — это семья. Единственный человек на всем белом свете, который искренне о нем заботится.
И когда на счет пришла первая прибыль, ставшая своеобразной наградой за это доверие, Минсон возликовал: он оказался прав. Он был безмерно счастлив от одной только мысли, что может принести Хэгану реальную пользу. Если продолжать прокручивать деньги и приумножать капитал, то к моменту истечения контракта у Хэгана скопится более чем солидный пенсионный фонд.
И тогда Хэган наконец-то станет счастливым. А видя счастливого Хэгана, обретет свое счастье и сам Минсон.
Это случилось в тот день, когда Минчоль перевел ему пятьдесят миллионов вон в качестве прибыли от инвестиций. Ровно ту сумму, которую Минсон потерял из-за аферы Кима и которая составляла две трети от подписного бонуса по первому профессиональному контракту Хэгана. Минсон никогда не забывал день, когда Хэган закрыл его долг, и ждал этого момента долгие годы.
Начисто забыв совет старшего брата прокрутить деньги еще разок и устроить Хэгану грандиозный сюрприз, Минсон, едва увидев цифры на экране, пулей вылетел из своего мотеля. Из-за аренды в другой клуб им обоим пришлось сменить жилье: Хэгана поселили во временной квартире от команды, а Минсон снял дешевый номер по соседству.
Сегодня у команды был выходной. По идее, Хэган должен был либо киснуть в своей комнате, либо накачиваться спиртным в ближайшем пабе. В клубном общежитии, где жили и другие игроки, пить в открытую, как раньше, было нельзя, поэтому он наверняка нашел себе новое пристанище.
Но Хэгана не оказалось ни в комнате, ни в пабе.
Минсон нашел его чуть дальше по улице, на открытом футбольном поле. Эту площадку, предназначенную для местной ребятни и жителей района, почти не обслуживали — просто два сиротливых куска железа с сеткой посреди заросшего газона. Словом, профессионалу уровня Хэгана там делать было нечего.
И это была лишь одна из причин, почему Минсон даже не рассматривал это место. Он зарулил сюда скорее от отчаяния, цепляясь за соломинку, после того как не смог до него дозвониться.
Заметив вдалеке знакомый силуэт, Минсон ударил по тормозам. Стоило ему выйти из машины, как на голову обрушились первые капли дождя. Дождь был таким сильным, что если бы сейчас шел матч, зрители на трибунах тут же попрятались бы под зонтами.
Хэган, не замечая присутствия Минсона, тренировался в одиночестве. Вернее, просто возился с мячом.
Перекатывал его с ноги на ногу, резко стопорил, а затем мягко подкидывал подъемом стопы. Начеканив несколько раз внутренней стороной, переводил на бедро, легко подбивая коленом. Потом посылал высоко вверх и ловил на лоб, балансируя всем телом, словно проверяя, как долго сможет его удержать.
Когда-то эти движения казались Минсону настоящей магией, а теперь он знал каждое движение наизусть. Хэган ежедневно оттачивал эту базу еще с младших классов, как только пришел в футбольную секцию.
Но с тех пор как Хэган начал пить, он забросил даже индивидуальные тренировки. Именно то, что Хэган нарушил рутину, которой следовал всю свою жизнь, и заставило Минсона поверить: друг окончательно охладел к футболу. И вот сейчас Хэган с абсолютной легкостью, шаг за шагом, прогонял эту связку.
Наблюдая за ним издали, Минсон понял. Хэган никогда ничего не забывал.
Оцепеневшего Минсона Хэган заметил сам. Его футболка промокла насквозь и облепила тело. Тяжело дыша, он подошел к Минсону и протянул полотенце.
— ...Чего молчишь, раз пришел? Давно тут?
Минсон смотрел на капли дождя, стекающие по челке Хэгана, и чувствовал, как к горлу подкатывает тугой, удушливый ком. Наверное, это от шока. Увиденное настолько не вязалось с реальностью, что выбило у него почву из-под ног.
Но на этом потрясения не закончились. С того самого дня Хэган начал приходить на пустырь ежедневно. Теперь он не отправлялся на базу, пока не выполнял свою индивидуальную норму.
А в выходные Минсон наткнулся на пакет с мусором, который Хэган выставил за дверь. Минсон по привычке потянулся за ним, думая, что там пустая стеклотара, но пакет оказался неожиданно тяжелым. Заглянув внутрь, он обомлел: пакет был доверху забит бутылками с нетронутыми заводскими пломбами. Хэган выбросил целую гору неначатого алкоголя.
Когда голос Хэгана раздался из комнаты, Минсон весь похолодел. Именно в эту секунду он с ужасом осознал: вид Хэгана, к которому вернулась страсть к жизни, вызывал у него не радость, а разочарование.
Желание сорвать плотные шторы, которые круглосуточно держали комнату во мраке, говорило само за себя. Хэган словно кричал каждой клеточкой своего тела: я исправлюсь, я снова буду выкладываться на поле на все сто.
При нормальном раскладе Минсон должен был прыгать от счастья, но радости не было и в помине. Он стоял, белый как мел, и мог лишь мысленно, как заведенный, повторять:
Что же ты творишь, Хэган... Зачем именно сейчас?
Что теперь делать мне? Как мне сказать тебе, что я ждал дня, когда ты бросишь футбол, и втайне раскидал все твои деньги по инвестициям?