Моря здесь нет
Анонсы глав и другие переводы новелл на Верхнем этаже телеграмма
<предыдущая глава || следующая глава>
Глава 70. Лжец (1)
Когда я впервые приехал с ребёнком на виллу, кажется, я избегал всех, кроме него и Логана. Будь то телохранители, расставленные по периметру виллы, прислуга, отвечающую за домашние дела, или повар, готовивший еду. Стоило нашим взглядам встретиться, как я тут же отворачивался. Я боялся случайно столкнуться с кем-нибудь, и не выходил из своей комнаты, пока малыш меня не звал.
Это была не столько застенчивость, сколько тревожная настороженность. Разумеется, долго это не осталось незамеченным — через пару дней ребёнок всё понял. И неудивительно: всякий раз, когда он разговаривал с ними, я цеплялся за его одежду и только и делал, что упрямо смотрел в пол. Попытки спрятаться за спиной мальчишки, который был на голову ниже меня, наверняка показались смешными даже шестилетнему ребенку.
‘Тебе взрослые не нравятся?’ — спросил он тогда.
К счастью, малыш не смеялся надо мной. Напротив, его слова прозвучали удивительно по-взрослому, даже будто с заботой. Он сказал, что это всё его люди, что они делают лишь то, что он велит. Это звучало немного надменно, но мне почему-то стало спокойнее.
'Так что, пока ты со мной, все в порядке.’
Словно в подтверждение своих слов, ребёнок всякий раз, когда ему случалось разговаривать с кем-то, защищал меня по-своему: то выпрямит плечи и загородит меня собой, то возьмет мою руку, вцепившуюся в его одежду, и сам первым сожмет ее, то прикроет мое лицо, если кто-то подойдет близко.
Теперь, оглядываясь назад, мне кажется, что ребёнок тайком наслаждался этими моментами. Иногда он нарочно останавливал кого-то из обслуживающего персонала, чтобы заговорить, хотя на то не было никакой причины. Малыш был слишком юн и честен, чтобы скрыть это неуловимо приподнятое, самодовольное выражение лица.
Но я не злился на него. Его поведение не было попыткой унизить или поддеть меня. Скорее всего, он просто радовался тому, что я полагаюсь на него. Наверное, чувствовал себя старшим братом, когда я прятался за ним.
Впрочем, довольно скоро я понял, что прислуга на вилле не причинит мне никакого вреда. Точнее, я осознал, что большинству из них я был совершенно безразличен. Они, конечно, поглядывали на меня искоса, когда я проходил мимо, но не заговаривали и не подходили близко, так что это было естественно.
И вот, когда я наконец перестал избегать кого-либо на вилле, малыш однажды спросил, наблюдая, как я, не прячась, смотрю на садовника:
‘...Ты больше не прячешься за моей спиной?’
Возможно, это было только моё воображение, но мне показалось, что в его взгляде скользнуло разочарование. Словно он жалел, что больше не может играть для меня роль защитника. Может, даже чувствовал обиду.
В то же время, видя, как он потом следовал за мной по пятам, словно утенок, потерявший мать, я понял, что мои догадки были верны. Ситуация мгновенно перевернулась, и теперь уже не я, а ребёнок цеплялся за одежду идущего впереди. Звучит, может, злорадно, но в такие моменты он казался мне даже милым.
Что ж, все это в конечном счете осталось в прошлом. Того малыша из детства больше не существовало, как и меня, считавшего его милым. Альфу, который приказывал мне встать на колени между его ног, никак нельзя было назвать ребенком, даже в шутку.
— А у меня есть причина не срывать на тебе злость?
И правда, к чему было разочаровываться от таких слов. Он продолжил:
После того секса Джу Дохва тянулся ко мне при любой возможности. Вечером после работы, в свободное время днем, иногда даже сразу после пробуждения утром.
Секс, напоминающий акт мести, всегда был для меня непосильным, и чем больше я сопротивлялся, тем сильнее становилось его давление. Пусть это происходило не каждый день, но если считать количество раз, то их было больше, чем дней. Естественно, я привык даже к этому.
— Часто занимаемся, фух.. и. стало немного мягче, да?
Джу Дохва, который поначалу хоть и без особого энтузиазма, но растягивал меня, через несколько дней, убедившись, что отверстие расслаблено, иногда просто входил без подготовки. Стоило ли считать удачей, что он не приказывал Генри растянуть меня, или же жестокостью то, что он не давал времени подготовиться? В любом случае — мне было тошно.
Может, именно поэтому между нами стали происходить перемены. Наши отношения и раньше не были особенно теплыми, но дистанция стала еще более заметной. Причём инициатором был я. Я наконец понял, что нужно быть осторожнее, внимательнее, осознаннее рядом с ним.
Впрочем, это были простые вещи. Не строить из себя хёна и не проявлять неуместного упрямства, а действительно делать то, что велят. По возможности не терять бдительности и стараться не допускать оговорок. Поскольку у меня не было ни нужды протестовать против его абсурда, ни способности бороться, я решил, что впредь, когда мне скажут раздеться, нужно просто раздеваться.
Это был не протест, а раскаяние; не каприз, а осознание своего места. Было бы ложью сказать, что я не злился или не чувствовал уязвлённости. Я просто решил полностью разделить в своем сознании Джу Дохву, купившего меня у «Океанов», и ребёнка, с которым я провел детство.
И, словно почувствовав это, Джу Дохва, за исключением времени секса, особо не докучал мне. Он даже стал оставлять меня в покое ночью — как я и просил. Благодаря этому я обрел подобие свободы, но проблема была в том, что я все равно не мог покинуть особняк.
— Хён, ты когда-нибудь видел ультра-доминантного омегу?
Стоит ли назвать его характер дурным или еще хуже? Джу Дохва каждый, каждый день начинал разговор подобным образом. Сначала он заводил речь как бы о постороннем, изучал мою реакцию, а затем лениво улыбался и упоминал то самое имя.
— Я говорю о Юн Джису. Говорят, она омега.
Если Джу Дохва был единственным в мире ультра-доминантным альфой, то Юн Джису, по его словам, была единственной в мире ультра-доминантной омегой. Редчайший из редких особых генотипов, а таких доминантных особей, у которых даже цвет глаз меняется, почти не осталось. Женщина с глазами еще более синими, чем у Ли Юны, — это и есть Юн Джису.
— Говорят, у неё потрясающие глаза…
Будь там хоть драгоценные камни вместо глаз, его бы это не заинтересовало. Если бы он действительно любил доминантных омег, он бы не обращался с Ли Юной так пренебрежительно, так что его интерес к Юн Джису был не более чем на словах.
— Может, поэтому она и нравилась отцу.
Он изображал любопытство, и при этом делал невинное, беспорочное выражение лица. Он даже не пытался понять, что я чувствую, когда он произносил это вслух, какие эмоции у меня вызывают его слова. И это раздражало меня до невозможности.
Более того, когда я был на грани потери сознания, он, словно нарочно испытывая меня, начинал по капле выдавать информацию, связанную с Юн Джису. Он рассказал, что ее отвергла семья, потому что она не могла иметь детей; что в какой-то момент она исчезла и сбежала за море; или что она влюбилась в какого-то безымянного бету. Многие истории я слышал впервые, но некоторые совпадали с тем, что знал я сам.
— Все-таки Юн Джису — удивительный человек.
Вот почему я не мог просто отмахнуться от его слов в постели. Почему даже на грани обморока стискивал зубы, и терпел и слушал его. Потому что вся эта информация казалась для меня драгоценной, как дождь во время засухи.
— Было бы хорошо, если бы она пришла на следующую вечеринку.
При словах «следующая вечеринка» мое сердце некстати забилось быстрее, и не только из-за гнева на него. А потому, что я невольно начал представлять себе встречу с тем человеком, которого ждал всю жизнь.
Это были вечеринки, на которые без проклятого Джу Дохвы я бы никогда не попал. Само лицо гостя служило приглашением, и о проводимых мероприятиях даже не сообщали тем, кто не соответствовал уровню. Джу Дохва, конечно, занимал положение, не поддающееся «классификации», но я бы не смог проникнуть туда даже в качестве обслуживающего персонала.
То, что имя Юн Джису было известно в высших кругах, я узнал, только попав в этот дом. Я осознал, насколько мало сведений доходило до меня, а стоило лишь перейти дорогу. И как я мог осмелиться покинуть этот дом?
К тому времени, когда искусанные губы потрескались и покрылись коркой, ночное одиночество стало невыносимо мучительным. Когда вокруг темнело и опускалась тишина, меня душило чувство собственного бессилия. Я не мог справиться с ощущением, будто внутри все гниет, также как медленно загнивает стоячая вода в реке.
‘Хён, ты ведь боишься темноты.’
Я думал, теперь все в порядке. Но кто бы мог подумать, что мне придется снова вспоминать эти слова? Я полагал, что больше не придется сидеть взаперти в ящике и бесконечно ждать спасения. Думал, что прятаться под одеялом в тесной комнате закончилось вместе с уходом из «Океанов».
Я не мог заснуть из-за страха темноты, а когда наконец засыпал, во сне появлялись люди, по которым я скучал. Иногда это был ребёнок с золотистыми глазами, иногда — женщина с пронзительно-синими глазами, а порой они появлялись поочередно.
Зная, что это сон, я все равно полностью отдавался уютным объятиям, обнимавшим меня. Именно поэтому я даже капризничал перед женщиной, которая гладила меня по спине и целовала в макушку, чего никогда не делал наяву.
‘...Я думал, ты меня бросила.’
‘Куда же я уйду, оставив тебя’, — с ласковой улыбкой ответила женщина, словно я сказал какую-то глупость. В ее глазах, синих, как море, отражалось мое лицо. Маленькое, незрелое, такое же юное, каким я помнил ребёнка.
'Я всегда буду рядом. До самой смерти.’
Ложь. Ведь в конце концов ты меня бросила. Засунула в маленький ящик, где было трудно дышать, и отправила пересекать бескрайнее море.
<предыдущая глава || следующая глава>
Анонсы глав и другие переводы новелл на Верхнем этаже телеграмма