Моря здесь нет
<предыдущая глава || следующая глава>
Глава 215. Дилемма (3)
Слова были до боли знакомыми, но смысл дошел до меня не сразу. Ведь лихорадка пробуждения, о которой говорил врач, началась не у кого-то, а у моей Юнсыль.
Врач, несмотря на свою осторожность, продолжал объяснять сухим, деловым тоном:
— Иногда с подобными симптомами сталкиваются носители особых генов. В процессе проявления феромоны не могут нормально высвобождаться, что дает сильную нагрузку на организм. Обычно это сопровождается жаром и ознобом, как при сильной простуде, а в тяжелых случаях возможны обмороки.
Пробуждение... В голове все побелело, словно меня с размаху ударили по затылку. Я знал, что когда-нибудь это случится, но она ведь еще такая кроха.
— К счастью, физических патологий нет. Как только проявление завершится, ей сразу станет лучше.
Новость была хорошей, насколько это вообще возможно в такой ситуации, но успокоиться я не мог. Врач, бросив быстрый взгляд на лежащую Юнсыль, едва заметно нахмурился, словно жалея её.
— Вот только пациентка слишком мала, поэтому...
У меня перехватило дыхание. Я прекрасно понимал, что значат его слова.
Чем младше возраст и чем сильнее доминантность гена, тем дольше длится проявление. Юнсыль едва исполнилось четыре года — проявление в таком возрасте было явлением исключительным, почти аномальным. Очевидно, что до стабилизации феромонов пройдет очень много времени.
К тому же у ребенка, рожденного от двух ультра-доминантных родителей — альфы Джу Дохвы и омеги-меня, — не могло быть иных вариантов, кроме доминантного гена. Джу Дохва проявился в шесть лет, и на полное завершение процесса у него ушло около года. Сколько же придется страдать Юнсыль, которая еще младше, но наверняка унаследовала такую же мощную генетику?
— ...Неужели это нельзя вылечить?
Она уже сейчас так мучается. Я не мог просто стоять и смотреть, как она страдает. Кто знает, когда закончится это проявление? Кто знает, когда ей станет легче?
— Строго говоря, проблема в том, что феромоны не выходят наружу. Достаточно стимулировать их выброс препаратами, схожими по составу с подавителями. Но мест, где можно достать такие лекарства, почти не осталось... В этом районе их точно нет, и я не могу гарантировать, что вы найдете их, даже если отправитесь вглубь материка.
Ответ прозвучал как приговор. Способ вроде бы есть, но, по сути, его нет. Неужели мне остается только беспомощно наблюдать, как мой ребенок корчится от боли? Видя, как я в отчаянии опустил голову, врач осторожно добавил:
— ...Есть, правда, еще один способ.
Я резко вскинул голову. Сейчас было не время перебирать варианты. Я готов был ухватиться за любую соломинку.
— Это не гарантированный метод, но... Поскольку проблема вызвана невозможностью контролировать феромоны, иногда помогает, если родитель подавит их своими феромонами. Разумеется, это возможно только в том случае, если ранг родителя выше.
Звучало вполне правдоподобно. Сработает или нет — это стоило того, чтобы попытаться. К тому же, по редкому стечению обстоятельств, я был Доминантным.
Врач нахмурился и сморщил переносицу, словно ему было неловко. В тот момент, когда меня охватило дурное предчувствие, он произнес жестким тоном:
— Вторичный пол должен совпадать.
Юн Джису однажды сказала, что хочет, чтобы цвет моих глаз стал красивее синего. Я говорил то же самое Юнсыль, когда она заявляла, что хочет синий цвет. Поэтому я понимаю, почему Джису желала, чтобы я стал альфой. До сегодняшнего дня я тоже надеялся, что Юнсыль проявится как альфа. В глубине души я не хотел, чтобы она повторила мою судьбу.
Но именно сейчас я молил всех богов, чтобы мой драгоценный ребенок оказался омегой. Я страстно желал, чтобы глаза, так похожие на мои, окрасились в синий цвет. Чтобы она пошла в меня, а не в Джу Дохву. Я умолял об этом, вознося самые искренние молитвы.
Мы решили ненадолго госпитализировать Юнсыль, чтобы понаблюдать за её состоянием. Хоть физических отклонений и не нашли, длительный жар мог вызвать осложнения. К счастью, жаропонижающее пока действовало, и Юнсыль спала с более спокойным выражением лица.
Узнав о случившемся, Согён тут же примчалась в больницу и осталась со мной. Она привезла вещи, необходимые для госпитализации. Судя по тому, как аккуратно были сложены одежда и игрушки, собирала их явно бабушка. Среди вещей я с благодарностью обнаружил и свою обувь, которую в спешке забыл надеть.
Нас определили в одноместную палату, и слишком уж комфортные условия недвусмысленно намекали, чьих это рук дело. Врачи здесь давно были людьми Джу Дохвы. То, что никто не удивился цвету моих глаз, лишь подтверждало: они знали, кто я такой.
— Не хочется этого признавать... но в такие моменты это действительно удобно.
Я не мог не согласиться с брошенной вскользь фразой Согён. В обычное время его «следы» тяготили бы меня, но сейчас я воспринимал их как благословение. Если бы не нашлось палаты, если бы мы не смогли получить лечение... я бы, наверное, сошел с ума.
— Результаты анализов будут завтра?
У Юнсыль взяли кровь из её крошечной ручки для определения вторичного пола. Результат будет готов через 24 часа. Только завтра мы узнаем правду. Если она омега, я смогу подавлять её феромоны, как сказал врач. Но если она окажется альфой... я ничего не смогу сделать.
Придется ли тогда ехать вглубь материка? Нет, даже если мы как-то туда доберемся, где гарантия, что мы найдем лекарство? Кто станет продавать столь редкий препарат первому встречному, и какую цену за него заломят?
К тому же, у нас с Юнсыль не было нормальных документов для официального лечения. Здесь к врачу попасть несложно, но на материке все иначе. Ультра-доминантный омега без документов и его ребенок — мы будем выглядеть слишком подозрительно.
— ...Может, этот ублюдок достанет лекарство?
Я вздрогнул и нахмурился. Согён озвучила мысль, которая крутилась у меня в голове. То самое постыдное, жалкое желание, которое я не смел произнести вслух.
— Ему ведь все равно доложат обо всем. Так пусть хоть поможет с лечением нашей Юнсыль.
История моих посещений больницы наверняка передавалась Джу Дохве с самого начала. Значит, о состоянии Юнсыль он тоже узнает. Что она больна, насколько ей плохо и какие есть способы лечения.
— В конце концов, Юнсыль — дочь этого ублюдка.
Меня словно током ударило. Оброненная Согён фраза мигом вернула меня к реальности. Точнее, она помогла мне ухватить ускользающий рассудок.
— Нуна, — позвал я её спокойным голосом, и Согён сделала виноватое лицо. Видимо, сама поняла, что ляпнула лишнее.
Глядя на мирно сопящую Юнсыль, я твердо произнес:
Я не отрицал, что половина Юнсыль происходит от него. Достаточно было взглянуть на её черты, на её сияющую улыбку. Юнсыль была больше похожа на Джу Дохву, чем на меня, и в глазах посторонних она, вероятно, выглядела именно как его ребенок.
— Если надо защищать, я сам её защищу.
Но я не собирался возлагать на Джу Дохву никакой ответственности. Точнее, я не хотел давать ему даже права на эту ответственность. Я выбрал этого ребенка, она росла, глядя только на меня, и я не намерен делить это драгоценное чувство ни с кем.
— Извини, не то сказала. — Согён тут же признала ошибку. Она легонько хлопнула меня по спине — видимо, эти слова вырвались у неё от отчаяния и беспокойства. Я знал это и не винил её.
Я осторожно убрал волосы со лба Юнсыль. Её голова, обычно напоминающая пушистый одуванчик, была мокрой от пота. Глазки припухли от слез, а бледные щечки горели пунцовым.
— ...Будем надеяться, что она омега.
Может, проблема в подавителях, которые я пил, пытаясь отсрочить проявление? Или дело в тех витаминах, которые я принимал, даже не зная, что это? Или виной всему мои попытки избавиться от ребенка в самом начале?
Разумом я понимал, что прямой связи нет, но, видя боль Юнсыль, невольно перебирал в памяти каждый свой шаг. Если бы я только мог забрать её боль себе... Трудно было поверить, что сейчас лучшее, что я могу сделать — это просто надеяться.
— Все будет хорошо. Юнсыль пошла в тебя, она крепкая.
Согён пыталась меня утешить, но её слова пролетали мимо ушей. Я заявил, что защищу дочь своими силами, но каждый раз, глядя на её страдания, мое сердце сжималось. Я был готов умолять Бога, в которого никогда не верил: пусть он хоть раз встанет на мою сторону.
Но надежда еще была. Завтра всё решится.
На следующий день Юнсыль открыла глаза. Она выглядела лучше, чем вчера, хоть взгляд её всё ещё был затуманен жаром.
Слезинки, застывшие на ресницах, вызывали щемящую жалость, но мое внимание приковало другое. Её глаза, всегда бывшие просто черными, сегодня сияли необычайно ярко.
В красивых, влажных глазках вспыхнул отблеск — мерцающий, словно солнечная рябь на воде, золотой свет.