Моря здесь нет
<предыдущая глава || следующая глава>
Глава 198. Моря нет (39)
Он просил не искать его, но я не знаю, как его не искать. Разве мог я, всю жизнь искавший хёна после его ухода, забыть его, отпустив прямо у себя на глазах?
Может, достаточно просто не приходить к нему? Не появляться у него на глазах… тогда ведь можно хотя бы наблюдать за ним, так?
Поэтому я приставил к нему людей. И поэтому получал отчёты о его состоянии. Всё ли у него хорошо, не болен ли он, не пытается ли снова покончить с собой.
«В основном проводит время, гуляя по пляжу».
Отчёты о нём менялись каждый день. В один день он стоял на песчаном берегу и смотрел на море, в другой — катался на лодке вместе с Согён. Иногда он заходил в воду, но, как мне докладывали, едва успевал намочить кончики пальцев, как Согён тут же вытаскивала его на берег.
«Он регулярно посещает для осмотра ближайшую больницу».
К счастью, он не отказался от ребёнка. Не сделал подпольный аборт и не появился однажды утром с плоским животом. Просто постоянно ходил в больницу и следил за своим состоянием.
Заменить персонал в больнице на своих людей было с моей стороны вынужденной мерой. Я не думал, что в единственной клинике на этом безлюдном побережье найдётся хороший врач. Будь моя воля, я бы построил новое здание, но не стал этого делать, опасаясь, что это будет выглядеть слишком неестественно.
«Состояние значительно улучшилось. По словам врача, он даже немного набрал в весе».
С каждым днём хён становился всё здоровее. Если говорить об условиях, то в моём доме ему было бы несравнимо лучше, но всего за пару месяцев у него даже цвет лица изменился. Его тело, исхудавшее до жалости, начало округляться, и теперь его вес можно было назвать сносным.
«Результаты УЗИ в норме. И пол ребёнка…»
Я получал отчёты о нём каждый, каждый день. Не пропуская ни одного дня, я следил за его состоянием и даже получал его снимки, сделанные украдкой. Никто из наблюдателей не смел приближаться к хёну, но это не мешало оберегать и присматривать за ним.
Проблема была лишь в одном — в тоске, что становилась невыносимой с каждой новостью о нём. Сколько бы я ни пересматривал все оставшиеся у меня фотографии, сколько бы ни слушал информацию о нём, желание увидеть его не утихало.
Поэтому я решил съездить на море. Совсем ненадолго, лишь на мгновение. Так, чтобы он меня не заметил, просто посмотреть на него и уехать.
Когда издалека донеслось его имя, моё сердце бешено заколотилось. Спрятавшись за скалой, я подсматривал за ними, даже не задумываясь о том, как подозрительно это выглядит. Я был просто взволнован тем, что впервые за долгое время увижу хёна, увижу живого и невредимого Юн Хэримa.
— Ты опять зашёл так далеко? Говорила же, гуляй в меру.
Я отчётливо видел, как хён, до этого рассеянно смотревший вдаль, повернул голову. Его глаза, искрящиеся на солнце, напоминали сияние волн в ясный полдень. Его лицо, прежде холодное, словно у куклы, неуловимо смягчилось.
Его голос, спокойный, как текущая вода, удивительно гармонировал с шумом набегающих волн. Голос, бывший в таком ужасном состоянии, когда он покидал мой дом, теперь полностью восстановился.
Значит, он в порядке. Человек, что угасал в моём доме, теперь дышал полной грудью под этим синим небом. Он не улыбался ослепительно, но я был словно ослеплён жизненной силой, исходившей от него.
Хён пошёл за Согён обратно по пляжу. Ребёнок в его животе рос с каждым днём, и даже под одеждой было видно, как округлился его живот, ставший похожим на арбуз. Он шёл вразвалку, и эта походка выглядела крайне неустойчивой, но больше всего меня беспокоило другое.
Другим это могло быть незаметно, но хён слегка прихрамывал на правую ногу. На ту самую лодыжку, которую я сломал собственными руками, которую искалечил, чтобы запереть его.
Как описать то, что я почувствовал в тот момент? Я так молил, чтобы всё это осталось в прошлом. Осознание того, что на нём всё ещё остался непоправимый шрам, казалось невыносимо гнетущим. От одной мысли, что я хотел хотя бы на миг заговорить с ним, я сам себе показался таким же отвратительным и чудовищным, как мой отец.
После этого я больше не мог приходить и смотреть на него. Я просто заперся почти на месяц на той самой вилле, где мы жили вместе. Море, которым мы любовались каждый день, теперь, когда я смотрел на него в одиночестве, совсем не казалось мне красивым.
Время безжалостно летело, и, не успел я моргнуть, как зима сменилась весной. Май — тот самый месяц, когда мы с хёном встретились в детстве.
Пришло известие, что хён родил ребёнка.
В тихом кабинете был слышен лишь шорох ручки по бумаге. Я механически двигал рукой, подписывая гору скопившихся документов. В какой век мы живём, а они до сих пор приносят бумаги на подпись вручную. Подавив раздражение, я монотонно продолжал работать.
Закончив с основными делами, я наконец отложил ручку и поднял голову. С долгим вздохом я огляделся и увидел множество рамок на столе. На всех фотографиях был один и тот же человек.
Мой хён. Единственное драгоценное существо в моей жизни.
В каждой рамке Юн Хэрим был разным: вот он гуляет по берегу моря, вот сидит на пляже, вот выходит из больницы, а вот — совсем старое фото в костюме, которое я использовал для листовок.
Я не мог заставить себя выбросить фотографии, которые приносили наблюдатели, и собирал их одну за другой, пока на столе не осталось свободного места. На самом деле, это была лишь верхушка айсберга, остальное я аккуратно сложил в ящик стола.
Я тихо позвал его. Хёна, который больше никогда мне не ответит, к которому я не смею даже приблизиться.
Я до сих пор не знал, что тоска по кому-то может стать такой мукой. Я искал хёна всю жизнь, но это чувство было далеко от тоски. Скорее, это было желание убедиться и какая-то затаённая обида.
Но сейчас я так сильно по нему скучал. Хотелось хотя бы раз, хотя бы издалека, увидеть его лицо. Не на этих чёртовых фотографиях, а настоящего, живого Юн Хэрима.
Но я не мог. Я не был им прощён и не имел права даже появляться перед ним.
Месяц назад он благополучно родил нашего с ним ребёнка, который, как мне сообщили, был очень здоров. Мужчине-омеге обязательно требовалась операция, поэтому я заранее подобрал и направил туда лучших врачей.
Благодаря тому, что хён восстановил здоровье, он перенёс долгую операцию и наркоз без особых проблем. Единственное, что огорчало, — после этого я не видел ни фотографий ребёнка, ни самого хёна. Должно быть, это называлось послеродовым восстановлением — хён заперся в доме и совсем не выходил.
Было бы ложью сказать, что я не беспокоился, но, казалось, пока что никаких проблем не было. Согён и та старуха как ни в чём не бывало ходили к морю за водорослями. Если бы с хёном что-то случилось, они бы не смогли жить своей обычной жизнью.
Хён, хён… Я звал его десятки раз на дню. Потому что скучал, потому что тосковал и сгорал от нетерпения. Потому что во мне снова и снова рождались желания.
Сколько ещё мне нужно ждать, чтобы прийти к тебе?
Когда мне снова будет позволено желать тебя?
Во мне зародилась непозволительная жадность, и со временем она лишь росла. Чувства, которые должны были притупляться с каждым новым днём, наоборот, разрастались с такой силой, что я сам себе казался чужим.
Но всё же… он жив. Он не умер. Он не угасает, как тогда, а значит, когда-нибудь у меня появится шанс.
Я изо всех сил старался взять себя в руки, подавить подступающую тревогу. Если я не могу от него отказаться, я готов ждать всю свою жизнь. Ждать, когда заживут его раны, и когда-нибудь мне тоже выпадет шанс.
Я уже потянулся было снова к ручке, когда…
Дверь кабинета распахнулась, и в него ворвался взволнованный Генри. Его лицо, обычно невозмутимое, сейчас было перекошено от ужаса.
До этого момента я сохранял спокойствие, силой подавляя волну дурного предчувствия. Что бы ни случилось, я уже пережил худшее. По сравнению с тем адом из прошлого любая беда казалась незначительной.
Но Генри медлил, не решаясь произнести ни слова. Его беспокойно бегающие глаза выражали такой страх, какого я никогда прежде у него не видел.
Я уже собирался поторопить его, как он, заикаясь, начал:
Неожиданная тема и слово, которого не должно было прозвучать.
А за ним последовало имя, которое швырнуло меня в бездну.