Моря здесь нет
<предыдущая глава || следующая глава>
Глава 152. Опавший цветок (11)
Не знаю, как я вообще вернулся в комнату. Если бы я шёл сам, то, наверное, в оцепенении свалился бы куда-нибудь. В тот миг, когда я увидел опустевшую, не такую, как прежде, стену, в голове у меня тоже стало пусто.
Я не мог перепутать место. Хоть я и приехал в главный дом спустя долгое время, место, где висела картина, я помнил отчётливо. Да и как я мог ошибиться в подобном, если помню даже расположение окон на вилле, где не был больше десяти лет?
— Я велю, чтобы еду принесли в комнату.
Джу Дохва, уложив меня на кровать, бросил эту фразу и собрался было уйти. Я, всё ещё не оправившийся от потрясения из-за картины, инстинктивно протянул руку к его спине.
Я судорожно вцепился в его воротник, и Джу Дохва на миг замер и обернулся. Я тут же попытался что-то сказать, но из-за того, что я несколько дней толком не разговаривал, голосовые связки не слушались. Лишь пару раз прокашлявшись, я с трудом выдавил из себя одно слово.
Он склонил голову, словно предлагая продолжать. Собравшись с силами, я спросил его:
Вопрос был настолько волнующим, что у меня дрожали кончики пальцев, но выражение лица Джу Дохвы оставалось прежним. Словно это была какая-то мелочь, он протянул слова и ответил как ни в чём не бывало:
— Я убрал её. Туда, где её не будет видно.
Почему? Какая могла быть причина убирать картину, которая прекрасно себе висела.
— Потому что передумал её отдавать.
Ответ был прост и прозвучал почти непреклонно. Я хотел снова спросить «почему», но вместо этого, крепче вцепившись в его воротник, спросил:
Скрывать свою тоску по морю больше не было нужды. Меня ведь поймали именно у моря, так что притворяться сейчас было бы просто смешно.
– Я не хочу её забрать. Я просто буду смотреть.
— Ты же говорил, что тебе такое неинтересно. Тогда лучше…
Я хотел попросить его отдать её мне, будто ненужную вещь. Я ведь не собирался покидать этот дом, поэтому была надежда, что хотя бы такую малость он мне позволит. Однако Джу Дохва лишь усмехнулся, словно говоря: «И не мечтай».
— Чтобы смотреть на неё и думать только о том, как утопиться?
Я вздрогнул и нахмурился. Опровергнуть его колкие слова я не мог. Я искал картину не с этим умыслом, но, окажись она передо мной, я бы, разумеется, стал снова мечтать о цели, которую не смог достичь, будучи в шаге от неё.
— Эта картина нарисована не для этого, — спокойно добавил Джу Дохва и накрыл мою руку своей. С моей руки бинты уже сняли, но его правая рука всё ещё была забинтована. Он высвободил свой воротник из моей хватки и пристально посмотрел мне в глаза.
— Я же сказал. Второго раза не будет.
Эти слова звучали почти как внушение и касались они не только утопления в море. Они включали в себя и побег из этого дома, побег от него.
Вместе с осознанием пришло чувство, будто меня душат. Словно на меня надели кандалы, всё тело тяжело придавило к земле. Несмотря на то, что в комнате было так светло, перед глазами всё темнело.
Я ничего не могу. Ни смотреть на картину, ни мечтать о море, ни ходить, и даже умереть по собственной воле. И более того, даже не могу решить, что делать с ребёнком.
Низ живота пронзила острая, пульсирующая боль. Я почувствовал незнакомое ощущение, похожее на мышечный спазм. Согнувшись, я обхватил живот, но верхняя часть моего тела уже рухнула на кровать.
Я никогда не был слабым, но в последнее время постоянно терял сознание. Силы внезапно покидали меня, словно вся кровь отхлынула вниз, перед глазами всё плыло, и сознание ускользало. После таких отключек оставались лишь смутные, как во сне, воспоминания.
Например, такие: голоса, разговаривающие у изголовья; чья-то рука, успокаивающе гладившая меня, когда я стонал от неведомой боли; тепло, коснувшееся моего холодного лба, и сладковатый аромат, доносившийся откуда-то.
Когда я снова открыл глаза, в комнате я был один. На руке был пластырь, а когда я его содрал, то увидел отчётливый след от укола. Вероятно, мне ставили капельницу, или брали кровь, или и то, и другое.
Я безучастно поморгал, а затем сел, прислонившись к изголовью кровати. Снятый пластырь я кое-как скомкал и швырнул куда попало, а одной рукой неуверенно погладил живот. Теперь никакой боли не было, словно её и не бывало..
С одной стороны, я почувствовал облегчение, а с другой — отчаяние, и потому вздохнул. Чему я обрадовался? Тому, что живот больше не болит? Или тому, что с тем, кто внутри, ничего не случилось?
Я крепко зажмурил уставшие глаза, а затем открыл их и медленно осмотрелся. Это место, куда я вернулся, ничуть не изменилось с тех пор, как я его покинул. Отличий было всего несколько: аккуратно приставленные к кровати костыли и пустота под матрасом, где больше не было конверта с деньгами.
Интересно, это окно тоже запаяли? Точно не знаю, но, скорее всего, просто так, как раньше, его уже не открыть. Если не разбить стекло, выпрыгнуть из него будет невозможно.
Я соскользнул вниз по кровати и снова лёг. Хотя я проснулся совсем недавно, у меня уже не было сил даже пошевелить пальцем.
И снова уснул, будто провалился в беспамятство.
Я спал несколько дней подряд. Большую часть дня я проводил с закрытыми глазами, а когда изредка открывал их, то просто безучастно смотрел в никуда. Лишь когда ко мне заходил Джу Дохва, я смутно понимал, что прошёл ещё один день.
За это время раны на руке Джу Дохвы зажили, оставив лишь бледные следы от зубов. А вот моя сломанная лодыжка не заживала, хотя, по правде говоря, я не ходил, поэтому и не знал, насколько сильно она болит. С тех пор как я вернулся в этот дом, я почти не вставал с кровати.
Я понимал, что лучше бы умереть, но теперь у меня не возникало даже мыслей о самоубийстве. Я осознал, что для того, чтобы лишить себя жизни, тоже нужна воля, и что без сил этого не сделать.
Было бы лучше, если бы мне отрубили руки и ноги? Тогда я, возможно, смог бы смириться с той беспомощностью, что чувствовал сейчас. И тогда бы не было такого, что я с тоской смотрю на эти чёртовы костыли, а потом, увидев наглухо закрытую дверь, снова сдаюсь.
Есть я не мог. То ли от токсикоза, то ли от чего-то ещё, но стоило еде попасть в рот, как меня тут же выворачивало наизнанку. Раньше я бы, вдыхая феромоны Джу Дохвы, смог съесть пару ложек, но теперь и это не помогало.
Уже не помню когда, но вызванный Джу Дохвой врач с очень озабоченным видом долго что-то говорил. Рассказывал, что лекарство для облегчения токсикоза не помогает, что сейчас мой организм настолько ослаб, что не может его усвоить. Сделав УЗИ, которое откладывали до последнего, он неловко оборвал фразу:
«Даже если ничего не делать, случится выкидыш», — мне казалось, я слышу слова, которые врач так и не осмелился произнести. Какое при этом было лицо у Джу Дохвы, я не видел.
Именно с того дня в моём запястье торчала игла капельницы.
Если раньше я, просыпаясь, каждый раз находил на руке свежий пластырь, то теперь иглу не вынимали, даже когда я бодрствовал. Рядом с кроватью появилась стойка, на которой висело не меньше трёх разных пакетов с питательными растворами. Поначалу я думал выдернуть иглу, но потом мне стало лень даже думать об этом.
‘Я не дал ему умереть… а он, похоже, решил заморить себя голодом.’
Так говорил Джу Дохва, но мы оба знали, что это невозможно. Даже если бы я превратился в овощ, у него хватило бы денег и возможностей, чтобы поддерживать во мне жизнь. По крайней мере, в этом доме я точно не умру от голода из-за того, что не могу съесть и ложки риса.
Когда рассветный свет начал сочиться сквозь окно, Джу Дохва, как и всегда, пришёл в мою комнату и присел на край кровати. Я вздрогнул, почувствовав его близкое присутствие, а затем, когда в воздух наполнился его феромонами, медленно приподнял веки.
Полностью открыть глаза я не смог. Было слишком ярко, да и сил, чтобы на чём-то сфокусировать взгляд, попросту не было. Увидев мои едва заметные попытки, Джу Дохва, как мне послышалось, тихо вздохнул.
Он молчал. Если раньше Джу Дохва, приходя, спрашивал всякую ерунду, вроде «ты что, и сегодня спишь?», то с какого-то момента он перестал так начинать разговор. Он просто молча смотрел на меня, сидя рядом, мог невзначай коснуться моих волос и уйти.
— …Хён, — осторожно начал Джу Дохва. Видимо, сегодня был один из тех редких дней, когда он решил заговорить. Одной рукой он опёрся о кровать и тихим голосом продолжил: — Говорят, на ранних сроках беременности… примерно в первые двенадцать недель, формируются мозг и сердце ребёнка.
Тема была совершенно неожиданной. После разговора с врачом о выкидыше он ни разу её не поднимал. Пока я лишь моргал, пытаясь понять, что это значит, он положил что-то рядом с моим ухом.
— Поэтому так важен приём фолиевой кислоты, но у тебя с этим, хён, возникли трудности.
До моего слуха донёсся треск. Затем сквозь шорох помех пробился ритмичный звук, похожий на бой барабана. Бум, бум, бум, бум... Этот быстрый, ритмичный стук Джу Дохва объяснил так:
— Это твой ребёнок, хён. Его сердцебиение.