Моря здесь нет. Глава 233. Травма (11)
<предыдущая глава || следующая глава>
У меня больше не было сил притворяться, что всё в порядке. Казалось, я вот-вот сойду с ума; до такой степени, что хотелось вцепиться в его штанины и умолять. Умолять, чтобы он просто оставил меня в покое, перестал терзать и заставлять вспоминать то, что я уже давно забыл.
Я ведь так хорошо жил. Там, где тебя не было, не видя тебя и забыв о тебе, я жил просто отлично.
— Зачем ты появился передо мной...
И тут появился ты. Мужчина, который перевернул мою жизнь с ног на голову и заставил осознать, что ребенок, которого я люблю, — это след, оставленный им. Внезапно возник и снова перевернул всё вверх дном.
— Я правда был в порядке. Растил Юнсыль... жил у моря. Впервые в жизни я почувствовал, что жизнь налаживается, что я хочу жить.
Такое случилось впервые с самого моего рождения, и я был благодарен этому за каждый прожитый день. Пусть это был лишь недолгий покой, но у меня хватало сил закрыть глаза на прошлое и наслаждаться настоящим.
— ...Но как долго я еще буду страдать от твоих укусов?
Даже рана от укуса собаки со временем заживает, а рана, оставленная тобой, не затянулась до сих пор. Меня злила не столько оставшаяся боль, сколько тот факт, что я так и не смог её преодолеть. Я изо всех сил утешал себя тем, что всё в прошлом, но теперь осознал, что это было лишь жалким бегством от реальности.
— Почему, блядь, ну почему...?!
— Почему ты продолжаешь сводить меня с ума?!
Я кричал со злостью, но голос жалко сорвался. Это был нелепый выплеск гнева, но я больше не мог проглатывать его молча. Казалось, если я не выплюну это наружу, то просто сгнию заживо.
— Хочешь снова поиграть со мной в эти блядские куклы? Дохва-я, ах, Дохва-я… Тебе будет достаточно, если я буду тебя так называть?
— Или, может, хочешь, чтобы я раздвинул перед тобой ноги, как раньше? Будешь доволен, если я буду умолять о прощении и сосать твой член, ползая у твоих ног?
Я знаю, что Юнсыль нужен Джу Дохва. Если бы не он, я бы сейчас скитался по реальности, ничем не отличающейся от ада. Я даже представить себе не могу, насколько мучительным был бы каждый мой день от чувства бессилия из-за того, что я не смог защитить своего ребенка.
— Я же просил, чтобы мы жили каждый своей жизнью...
Но даже так, прекрасно всё понимая, я ненавидел его. Почему он просто не жил дальше? Считал бы меня мертвым. Не искал бы меня больше и не появлялся бы передо мной.
— Ты ведь спас меня своими руками…
— Не дал мне умереть, заставил жить дальше...
Сколько еще раз мне нужно умереть, чтобы сбежать от тебя? Если всё обернулось так, уж лучше бы я тогда умер. Если ты собирался мучить меня даже спустя столько лет, то не стоило тогда даже притворяться, что отпускаешь меня.
— Что я такого сделал, за что мне это...
Я закрыл лицо рукой и низко опустил голову. Слез не было, но внутри всё скрутило, будто там было сплошное месиво. В перехваченном спазмом горле клокотала невысказанная обида.
Не хочу захлебнуться в тебе и умереть. Я не хотел барахтаться в прошлом, которым был ты, чтобы в конце концов всё бросить и пойти ко дну.
Почему ты снова превращаешь меня в то самое море?
Сквозь приоткрытые губы вырвалось тяжелое дыхание. Сердце билось как сумасшедшее, отчего меня нещадно тошнило. Из-за введенных подавителей феромоны не выделялись, но если бы не они, я бы точно не смог их контролировать.
Я не этого хотел. Я хотел проглотить всё это и вести себя с тобой как ни в чем не бывало. Думал, что мы развернемся, разойдемся и будем жить дальше, как чужие люди.
...Говоришь, лучше бы я тебя ненавидел?
Когда-то эти слова сказал Джу Дохва. Сказал, что лучше бы я ненавидел его, презирал и проклинал. Чтобы только не относился к нему с таким равнодушием.
Неужели это действительно то, чего ты хотел? Какая, к черту, ненависть — это просто словесный понос. Выплеск гнева, беспорядочный поток чувств, которые я навсегда похоронил бы в себе, не наступи сегодняшний день.
Джу Дохва всё это время молчал. С тех пор, как я начал говорить, и до этого самого момента он стоял на месте, словно прирос к полу. Плотно сжав губы и не сводя с меня глаз.
Но у меня не было желания торопить его с ответом. Голова пылала, и я был слишком занят попытками унять свое сбивчивое дыхание. Не показать слез, не расплакаться прямо здесь — это был мой максимум.
— ...Только лечение ребенка, — спустя долгое время заговорил он едва слышным голосом. Взгляд, до этого пристально смотревший на меня, тяжело опустился вниз. Выражения лица было не разглядеть, но его мрачные, подавленные феромоны ощущались отчетливо.
— Как только закончится лечение Юнсыль, я исчезну с твоих глаз.
«Юнсыль»... Услышав имя, я невольно горько усмехнулся. Тон, которым он произнес это красивое имя, был слишком уж покорным. Слышать, как ты произносишь имя ребенка, всё ещё слишком непривычно, до неловкости.
— Я и так не собирался появляться.
Этот несвойственный ему тихий голос ни разу не изменился с момента нашей встречи. Голос, который теплел при обращении к Юнсыль, становился бесконечно безжизненным, когда мы оставались вдвоем.
— Я знаю, что ты меня ненавидишь, хён.
Забавно, эти слова прозвучали почти как жалоба обиженного ребенка. Возможно, потому, что его спокойный голос, казалось, едва заметно дрожал. Однако последующие его слова прозвучали весьма сухо.
— Это было понятно по трупу, который ты мне прислал.
Его пугающе ровный тон казался следствием чрезмерного гнева. Но этот гнев был направлен не на меня — это было ясно даже по протяжному, насмешливому смешку, сорвавшемуся с его губ. И по следующей, полной самоиронии фразе:
— Я с самого начала всё понимал. У меня нет совести, но я не идиот.
Значит, он осознавал свою бессовестность. Если так подумать, он всегда умел объективно оценивать себя. Как и тогда, когда сам же сказал, что меня покусала собака.
— Я не собирался возвращать всё к тому, что было. Учитывая то, как я спас тебя... вас.
Да, такое мог сотворить только Джу Дохва. Если бы он не был таким жестоким ублюдком, он бы не стал связывать меня и насильно вливать в меня жизнь. Заставляя слушать стук сердца моего ребенка и стирая даже крошечную надежду на смерть.
Продолжения не последовало. С громким скрежетом стиснув зубы, он закрыл глаза рукой и низко опустил голову. После долгой, невыносимой тишины — такой, что мне показалось, будто он сейчас заплачет, — он тихо произнес:
Который раз я уже слышу его извинения? Это слово, набившее мне оскомину, не приносило никакого облегчения — лишь перекрывало дыхание, словно я проглотил камень. К горлу подступала тошнота, а перед глазами всё плыло.
Спросить его, зачем он творил то, за что теперь приходится извиняться? Или сказать, что мне не нужны его извинения, что в них нет никакого смысла? А если он спросит, чего же я хочу — что мне ему ответить?
Спустя еще какое-то время он медленно поднял голову. И сделал шаг ко мне. Очень медленно, до мурашек медленно.
В тот момент, когда неловкая дистанция между нами сократилась, произошло нечто совершенно немыслимое.
Подошедший вплотную Джу Дохва начал медленно опускаться. Сначала он встал на одно колено, затем на другое. Пока я в оцепенении смотрел на его действия, прохладные ладони накрыли мои.
Он осторожно сжал мои руки и прижался к ним лбом. Я не оттолкнул его лишь потому, что эта сцена привела меня в абсолютный шок. Я просто не мог поверить, что человек, стоящий передо мной на коленях и склонивший голову, — Джу Дохва.
— Я перевезу тебя на другую виллу.
— Там не будет ничего, что могло бы тебя напугать.
Его тихий, готовый вот-вот сорваться голос звучал жалко и уязвимее, чем всё, что я когда-либо слышал от него. От того вальяжного и уверенного в себе альфы не осталось и следа — передо мной был до смерти напуганный, мелко дрожащий Джу Дохва.
— Я виноват... Буду молить о прощении столько, сколько смогу.
— Буду ползать на четвереньках... Стоять на коленях у твоих ног.
Тот, на кого я всегда смотрел снизу вверх, опустился на самое дно. Мужчина, возвышавшийся надо мной, теперь распластался у моих ног. В его голосе, когда-то полном неприкрытого высокомерия, теперь осталась лишь влажная от слез мольба.
— Можешь бить меня столько, сколько захочешь. Можешь проклинать и плевать в меня — я всё стерплю. Можешь обращаться со мной как с ничтожеством, можешь сломать мне ноги — я не сдвинусь с места.
Я даже не смог сказать, что в этом нет нужды, что я вовсе не этого хотел. Потому что тепло, передающееся через тыльную сторону моей ладони, его дрожащее дыхание — всё это было слишком обнаженным и искренним.
И голос, цепляющийся за меня, был слишком тяжелым и отчаянным.