Жуки в янтаре. Глава 147
<предыдущая глава || следующая глава>
Однако, вопреки внутреннему настрою, рука, сжимавшая рукоять винтовки, неудержимо дрожала. Исайя был уверен, что все расчеты верны и его выбор безупречен, но это не помогало. Предохранитель уже был снят, но он никак не мог успокоиться. За свою жизнь он держал оружие в руках десятки, нет, сотни раз, но такого с ним еще не случалось.
Мысль о том, что от этого единственного выстрела зависит всё, причём не его собственная судьба, а судьба Брана, не давала ему сосредоточиться. Что, если он промахнётся? Бесконечные вариации этой мысли неотступно преследовали его.
Это был страх, которого он прежде никогда не испытывал. Даже когда впервые взял в руки винтовку, страха не было: ну, максимум – умрёт, не страшно. Тогда он нажал на курок с равнодушием, даже с какой-то обречённой отрешённостью. Может быть, в глубине души он даже хотел промахнуться. Ведь тогда всё бы сразу закончилось. Его жизнь и так была лишней – ничем не радовала, так что закончить её на этом этапе казалось не самой плохой идеей.
Так почему же его сейчас так трясёт? Почему так страшно? Потому что на кону может оказаться не его конец, а конец Брана?
Жалкое оправдание. Так или иначе, его собственный конец уже был предрешён. А конец означал конец всему – всем оставшимся сожалениям, тревогам и привязанностям. Разве не поэтому все так жаждут смерти, которая разом всё прекратит? Грубо говоря, умрёшь – и всё закончится.
Но то, что его руки дрожат от беспокойства за того, кто останется, даже когда смерть стоит на пороге, означало лишь одно: он совершенно не готов её принять.
– Хочешь? – неожиданно раздался голос сбоку. Исайя невольно отвёл взгляд от прицела и посмотрел на руку Пустельги.
На широкой ладони лежала маленькая белая таблетка. Исайя не стал спрашивать, что это. Если это было у Пустельги, то всё и так было ясно. Крошечная таблетка без цвета и запаха, размером меньше ногтя мизинца. Рогипнол, который снайперы жевали, как жвачку.
– Слабая, – добавил Пустельга. – Всего 0,5 миллиграмма.
Сейчас это вещество больше известно как "наркотик для изнасилования на свиданиях", но изначально рогипнол прописывали как сильное снотворное и успокоительное. Один миллиграмм усыплял кого угодно в течение десяти минут. Тому, у кого нет иммунитета, хватило бы и половины миллиграмма, но для такого зависимого, как Пустельга, это была бы капля в море. Он, вероятно, даже сонливости бы не почувствовал. Вместо этого всё напряжение в теле ушло бы, он стал бы предельно спокоен, а сердцебиение замедлилось. Поэтому это был самый востребованный наркотик не только среди снайперов, но и среди грабителей банков и террористов перед "большим делом".
– Если боишься, съешь половину, – предложил Пустельга. – Разломить?
В тот момент, когда Пустельга взял таблетку с ладони, дверь кабинета открылась, и вошли Сэмюэль и Микки. Атмосфера в комнате явно изменилась с их предыдущего визита, стала напряжённой, и оба на мгновение замерли, почувствовав это.
– Что происходит? В кого ты целишься? – первым подбежал Сэмюэль.
Микки, видимо, помня опыт в "Тейтоне", быстро порылся в сумке на столе и достал запасной оптический прицел. Встав рядом с Пустельгой, он навёл прицел в том же направлении, куда смотрел ствол винтовки Исайи. Увеличив кратность примерно наполовину, он узнал старика, слонявшегося неподалёку, и удивлённо воскликнул:
– Что? Ты что, собрался стрелять в Седрика? – запоздало поняв, крикнул Сэмюэль.
– А он, похоже, нервничает, – хихикнул Пустельга. – Ну так давай, ешь скорее.
Увидев таблетку на ладони Пустельги, Сэмюэль нахмурился и произнёс:
– Эй… – Однако активно вмешиваться не стал. Вероятно, он тоже знал, что многие снайперы в решающий момент предпочитают эту таблетку молитве.
Бог был слишком далеко, а времени ждать ответа не было. Зато для действия таблетки хватало и десяти минут. К тому же, эффект был превосходным.
Исайя тоже знал это. Он пробовал подобные препараты, хоть и другого типа. Всего одна таблетка – ни больше, ни меньше. Он знал, что от этой одной таблетки его бешено колотящееся сердце мгновенно успокоится, а рука, нажимающая на спусковой крючок, не дрогнет.
Однако сильный эффект означал и сильную зависимость. Конечно, не было гарантии, что он пристрастится к ней с одной таблетки. Но и гарантии обратного тоже не было. Всё всегда начиналось с одной таблетки, одной капли, одного раза. Исключений из этого правила не существовало.
– Ты ведь всё равно завязал с этой работой, – сказал Пустельга, словно прочитав мысли Исайи. – Больше не придётся это есть.
Он был прав. Исайе больше не придётся брать в руки оружие. К тому же, если подумать о встрече с Мартино после полуночи, возможно, лучше было бы находиться под действием препарата. Если бы он принял эту таблетку сейчас, успокоил сердцебиение и смог бы одним выстрелом разнести голову Седрику, это был бы очень рациональный выбор. Честно говоря, ничего плохого в этом не было бы. Для всех собравшихся здесь.
[Поэтому я должен тебя защищать. И жучков с тебя стряхивать, и следить, чтобы никто не заставлял тебя делать то, что тебе не нравится. Вместо недостойных родителей я буду любить и беречь тебя в разы сильнее.]
Он был уверен, что Брану, которого здесь не было, это бы не понравилось. И Исайя не хотел собственными руками разрушать того, кого Бран так упорно оберегал. Никогда.
– Не нужно, – Исайя отвернулся.
– Как знаешь, – Пустельга демонстративно бросил таблетку с ладони себе в рот и начал её разжёвывать. Он с усмешкой наблюдал за Исайей, который снова прильнул глазом к окуляру и крутил колёсико тонкой настройки, чтобы поправить сбившийся фокус. – Если попадёшь отсюда, я назову тебя богом.
"Я и так бог", – мысленно ответил Исайя. Сказать это вслух он не мог. Движение лицевых мышц могло снова сбить с таким трудом настроенный фокус. Исайя дышал как можно тише, ожидая, пока объекты в перекрестии прицела станут чётче. И всё это время он мысленно повторял:
"Я – бог и спаситель всех снайперов. Любой, кто верит в меня и полагается на меня, не будет знать страха. То же касается и меня. Я – моя сила, моя песнь и моё спасение".
Дыхание становилось всё тише, сердцебиение замедлялось. Оглушительный стук в ушах резко стих, и вскоре он перестал слышать что-либо. Ни чужие голоса, ни даже собственное дыхание.
Перед глазами всё поплыло, поле зрения медленно сужалось. Мир в круглом окуляре задрожал, и изображение в прицеле стало расплывчатым.
Но это не имело значения. Теперь уже ничего не имело значения. Возможно ли это, или нет. Можно ли так поступать, или нельзя. Всё это была логика за пределами круга. Логика внутри круга была предельно проста. Если кто-то попадает в перекрестие – стреляй, без вариантов.
Наконец, кто-то резко вошёл в круг. Кто это был, он не мог разобрать. Были ли волосы седыми или чёрными, глаза голубыми или карими – не имело значения. Он вошёл в круг. Кто бы это ни был, раз он в круге – значит, нужно стрелять.
Исайя нажал на спусковой крючок. Мощная отдача от патрона 8-мм Magnum полностью передалась в плечо. Чтобы плечо не отбросило назад от удара, Исайя, используя отдачу, ещё крепче сжал рукоять. Пуля Lapua Magnum весом 250 гран пролетит 1480 ярдов до цели за три секунды. Если он промахнётся, придётся стрелять снова ровно через три секунды. За это время Седрик наверняка сдвинется, и придётся стрелять, предугадывая его движение, так что нужно было быть предельно собранным. Именно поэтому второй выстрел обычно считается вдвое сложнее первого.
Прошли, казалось, вечные три секунды, и наконец Седрик рухнул на месте. Вокруг упавшего старика мгновенно столпились полицейские. Те четверо или пятеро полицейских, что уже были рядом с ним, ещё плотнее окружили упавшего Седрика, недоверчиво озираясь по сторонам, словно не веря, что пуля могла пролететь в такую узкую щель. Из-за этого невозможно было определить состояние Седрика, но, судя по количеству крови, растекавшейся под ногами полицейских, шансов на то, что он остался жив, было крайне мало.
– Чокнутый, – тихо пробормотал Пустельга рядом. – Ты реально чокнутый.
– Ты должен был назвать меня богом.
– Слушай, Бог, пожалуйста, вернись в WD. Ты должен стрелять. Если не ты, то кто?
Исайя не ответил на слова Пустельги, лишь повернул ствол винтовки в противоположную сторону. Точнее, сместил положение прицела.
Бран, как и раньше, стоял чуть поодаль со своими адвокатами. Половина полицейских, охранявших его, бросилась к Седрику, так что теперь его лицо было видно лучше.
Среди удивлённо галдящих людей Бран один сохранял невозмутимое выражение лица. Невозможно было понять, о чём он думает, но он явно был зол. Вероятно, догадался, кто стрелял.
И всё же Бран до последнего не смотрел в эту сторону. Он наверняка знал, что стреляли из The Bell, но с ледяным лицом смотрел только на толпу, так и не повернув головы.
Через мгновение Бран, с наручниками только на одной руке, сел в полицейскую машину, стоявшую рядом. Посадка произошла раньше запланированного, и полицейские, стоявшие вокруг него, запоздало и суетливо сели в машину. Кто-то снаружи закрыл дверь, и машина покинула церковную парковку.
– Нам тоже пора, – сказал Исайя, наконец снимая прицел с винтовки.
Микки быстро принёс пустой кофр, стоявший на столе. Исайя отсоединил ствол от ствольной коробки, убрал их в кофр, затем положил туда же прицел. Сошки он сложил и засунул во внешний карман. Пока он это делал, Сэмюэль и Микки собирали со стола блокноты и складывали их в рыбацкую сумку. Занятый винтовкой, Исайя не заметил, как те двое переглядывались всё время, пока убирали гроссбухи.
– Куда теперь направляемся? – спросил Микки, закидывая на плечо рыбацкую сумку с блокнотами.
– Нужно в порт Либерти, – ответил Исайя, поднимая кофр.
– Либерти? Зачем туда? – спросил Пустельга. Его речь стала заметно медленнее и спокойнее – видимо, таблетка начала действовать.
– Тебе не нужно знать. – Исайя закинул кофр на плечо и уже собирался первым выйти из кабинета, как вдруг стоявший рядом Микки схватил его за пояс и бросился с ним на пол. Почти одновременно сзади раздался громкий выстрел.