Моря здесь нет
<предыдущая глава || следующая глава>
Глава 165. Моря нет (6)
Пока вызванный секретарём слуга убирал на полу, Логан молча вытирал моё лицо. Вытерев слёзы и сопли носовым платком, Логан тайком от отца погладил меня по голове и отступил. Это было нежное прикосновение, но оно не принесло особого утешения.
Я напрягся всем телом. Голос, наполненный феромонами, казалось, душил меня. С самого раннего детства и до сих пор, стоило отцу позвать меня, как всё моё тело каменело.
Сколько бы он ни притворялся добрым, это был приказ. «Забудь, больше не ищи» — вот что он говорил.
— Или ты хочешь лично провести похороны?
Я отрешённо смотрел вниз на мёртвое тело. Взгляд застилала мутная пелена, и сквозь неё виднелся чудовищно изуродованный труп. Утопленник. Это не был хён, это просто не мог быть он. От одного этого омерзительного вида я невольно покачал головой.
Услышав мой запинающийся ответ, отец удовлетворённо улыбнулся. Его губы, изогнувшиеся в плавной дуге, ещё никогда не казались такими жуткими. Безразлично взглянув на труп, отец быстро стёр улыбку и выгнал меня.
По дороге домой Логан держал меня за руку. В обычное время я бы без колебаний вырвал её, но вместо того, чтобы оттолкнуть его, я просто тупо смотрел в окно машины.
— Прошу прощения, — шептал он извинения, но я так и не понял, за что.
День пролетел как в тумане. Я не притронулся к еде и не смог сделать даже глотка воды. От одного вида мяса на обеденном столе к горлу подкатывала тошнота, и всё, на что меня хватало, — это сдержать новый приступ рвоты.
Никогда ещё картина с морем, висящая в коридоре, не казалась такой ужасной. Глядя на бушующие волны, я снова вспоминал труп, который видел в главном доме. Наверное, тот утопленник погиб именно там. От одной этой мысли становилось невыносимо.
Поэтому я забрался в кровать и ничего не делал. Накрывшись одеялом с головой, я тихо затаил дыхание и пытался опустошить свой разум. Я насильно останавливал мысли и втайне надеялся, что вот так смог бы остановить и дыхание.
Хён не умер. Такой труп, такие отвратительные останки не могли быть хёном.
Да, он ведь не мог утонуть. Он же так хорошо плавал. Как мы весело играли с ним в море. Воспоминание о том, как он грациозно плыл в прозрачной воде, словно русалка, было таким живым.
Словно занимаясь самовнушением, я повторял одни и те же слова снова и снова. Я силой игнорировал бешено колотящееся сердце и старался не замечать отпечатавшийся в памяти образ трупа. Я заставлял себя закрывать глаза и копался в воспоминаниях, чтобы воскресить моменты, проведённые с хёном.
Но в выжженном дочерна сознании лицо хёна больше не возникало. Черты, ещё вчера такие отчётливые, начали медленно расплываться. Прекрасные глаза, точёный нос, алые губы — всё это слилось воедино, превратившись в бесформенное месиво.
А на их месте возникло... раздувшееся тело утопленника. Отвратительно искажённый образ, на котором невозможно было различить ни глаз, ни носа, ни рта, полностью поглотил лицо хёна.
Словно хён и вправду стал таким.
Меня тошнило, и я, свернувшись калачиком, как креветка, тихо стонал. Душой я хотел выбежать из комнаты, но даже если бы я сбежал отсюда, рядом со мной всё равно никого бы не было. Даже если бы Логан всю ночь держал меня за руку, он ведь в конечном итоге не хён, верно?
Лишь спустя мгновение я почувствовал горячую влагу, стекающую по щекам. Это была та скорбь, которую я не посмел показать перед отцом, что я до сих пор держал глубоко внутри.
Когда я проснусь, я снова всё вспомню. Хён бросил меня, но я его не брошу. Как я рассказал хёну всё о себе, так и я буду помнить всё о нём.
Быть может, от полного душевного истощения, к счастью для меня, быстро подступила спасительная дрёма. За туманной пеленой угасающего сознания мне почудилось лицо хёна. И слова, что он прошептал мне.
Когда я провалился в сон, мне приснилась вилла. Песчаный берег, где мы сидели с хёном, и бескрайний горизонт.
Мне приснилось, как хён тонет в море.
Есть ли на свете что-то, что забыть труднее, чем воспоминание, которое ты отчаянно пытаешься забыть? После того как я увидел труп в главном доме, в моей жизни произошло несколько перемен. Во-первых, я больше не мог есть мясо. Во-вторых, меня начинало тошнить при виде картин с морем. И последнее — я стал часто просыпаться по ночам с криком.
Не знаю, как о моих переменах доложили, но вскоре вся прислуга в доме сменилась. Все знакомые лица исчезли, и даже записи с камер наблюдения, которые я иногда просматривал, были стёрты. Семейный врач называл это терапией травмы, но на меня она не особо действовала.
Когда я больше не мог вспомнить хёна, единственным, что осталось, был труп, который мне показал отец. Я больше не мог представить его лица, и наша с ним повседневная жизнь тоже постепенно тускнела. Воспоминания обрывались, словно смонтированное видео, и все они отдалялись, становясь похожими на сон.
Поначалу я его просто ненавидел, но со временем это чувство переросло в чувство обиды. Я начал злиться на то, что он покинул этот дом, что он сбежал от меня, что он ничего мне не оставил.
У меня даже не было времени научиться тому, что такое тоска. Чувства, постепенно растворявшиеся в течение нескольких лет, в конце концов оставили после себя лишь один негатив. Было ощущение, будто вся моя искренняя преданность в одночасье рухнула, как замок из песка.
Я пытался наполнить его мир, а он ушёл, оставив в моей душе лишь пустоту. Он украл мою искренность, украл наши воспоминания и, наконец, сбежал, похитив даже память о себе. Жестоко. Теперь он уже никогда не вернётся, так ведь?
Может, лучше считать его мёртвым?
Но эта мимолётная мысль породила лишь новые вопросы. Как мог человек, у которого ничего не было, добраться до моря без меня? Какова вероятность, что хён, который так хорошо плавал, мог случайно утонуть? А если это было намеренно, то зачем ему нужно было проделывать весь этот путь, только чтобы умереть?
Да… В таком случае, кто его убил?
Последний вопрос, к которому я пришёл, обернулся подозрением, настолько веским, что от него в жилах стыла кровь.
Тот, кто замаскировал его под хёна.
Тот, кто отнял у меня хёна и убил его.
И хотя я был уверен, что всё это подстроил отец, внезапно мелькнула мысль: а что, если он и сам заблуждался, считая, что это действительно хён? Ведь если бы он знал, что труп — подделка, он из тех людей, кто любой ценой нашёл бы хёна и убил его. Пожалуй, для хёна было бы даже лучше, чтобы отец верил в подлинность той находки.
Косвенных улик было достаточно, не хватало лишь вещественных доказательств. Нет, даже если бы они были, я ничего не мог бы сделать. Что я, всего лишь ребёнок, мог сделать отцу?
Однако, можно ли назвать это шансом, но прошло всего несколько лет, и я начал всерьёз постигать дела компании. Это случилось потому, что бабушка, занимавшая пост председателя, скончалась, и отец занял её место. И поскольку я был единственным, кто унаследовал кровь доминантного альфы, у отца не было иного выбора, кроме как растить меня своим преемником, пусть я и был для него бельмом на глазу.
Я брался за любую работу, что подворачивалась под руку, и начал собственное расследование против отца. Цель была одна — узнать, что именно он сделал с хёном. Прошло уже много лет, но я до сих пор не мог забыть тот день, когда стоял перед тем трупом.
Это было нелегко. Отец, опасаясь меня как ультра-доминантного альфу, не желал выпускать меня в большой мир. На мои действия наложили множество ограничений, но я больше не чувствовал страха, как раньше.
Причина была проста. Примерно в то время я осознал, что бояться должен не я, а он. Что бояться золотых глаз должен тот самый альфа, который пытался кормить меня подавителями феромонов.
Как только я смог смотреть в глаза отцу, который всегда казался мне несокрушимым гигантом, он стал вызывать меня всё реже. Теперь он предпочитал видеть меня только на видеоконференциях. Человек, что подсунул труп утопленника шестилетнему малышу, теперь не смел даже показаться на глаза шестнадцатилетнему сыну.
Когда мне исполнилось семнадцать, умер Логан. Самоубийство. Пустующее место Логана занял Генри, которому в тот год исполнилось двадцать. В тот момент, когда я увидел болезненного, вечно балансировавшего на грани жизни и смерти сына Логана, бету, который был точной копией своего отца, я подумал лишь об одном:
Пустое место человека можно заполнить другим человеком. Как отец занял пустующий пост председателя, как Генри заменил его на вакантной должности помощника, так и место исчезнувшего человека можно кем-то заменить.
Я немедленно купил человека. Красивого, как кукла, бету с чёрными как смоль волосами и белоснежной кожей. Куклу, которую я мог бы подобрать просто потому, что она красивая, и в меру поиграть с ней.
Никто не мог полностью удовлетворить мои требования, но людей, более-менее соответствующих условиям, было много. Я платил за них достойную сумму, так что никаких проблем не возникало. Денег у меня всё равно было больше, чем нужно.
— Попробуйте сказать: «Дохва».
В памяти осталось лишь это. «Прощай, Дохва-я». Одна фраза, чей голос я уже даже не мог вспомнить.
Но бормотание беты мне не слишком понравилось. Едва услышав эту фразу, я подумал: «Не то». Поэтому я купил нового человека, и после того, как этот процесс повторился раза три, наконец прозвучало более-менее сносное обращение.
Неплохо. И внешность, и голос, и отношение ко мне. Наигранная улыбка раздражала, но, по крайней мере, не до такой степени, чтобы хотелось немедленно убрать его с глаз долой.
— Теперь будем играть в ролевую игру. Ты — хён, я — донсэн.
Я снова смог есть мясо, и меня реже тошнило от картин с морем. В те моменты, когда передо мной был двойник «хёна», тот чёртов труп не всплывал в памяти. Раздувшееся от воды, отвратительное лицо заменялось чертами того, кто был передо мной.
Однако мне всё ещё снился сон, в котором он тонул в море. Сон, в котором хён, игравший со мной, погружался в бушующие волны. И сон, в котором он переходил реку, откуда нет возврата, и становился холодным трупом.
Сон, в котором я терял хёна навсегда.