Жуки в янтаре. Глава 42
– Ну ты даёшь, – я не выдержал и рассмеялся. Конечно, бывало, что люди удивлялись моему родимому пятну на левой радужке, или спрашивали, не шрам ли это, но так выразиться – это было впервые.
– Это просто пигментное пятно.
Ли посмотрел на меня, явно не понимая, о чём речь.
В его глазах тут же погас свет. Он снова уставился вниз, где ползал жучок, и я довольно строго сказал:
– В любом случае, не делай так здесь.
– Потому что жуки будут залетать в комнату.
Услышав, что это мешает, Ли снова поднял голову и посмотрел на меня. Затем, с выражением крайнего недоумения, он спросил:
– А куда тогда жуков... куда их деть...? А те, что во мне...?
Тут до меня дошло, что серьёзный разговор с этим парнем – пустая трата времени. Я уже привык присматривать за детьми, и мне это не особо претило, но вот тратить время впустую я терпеть не мог. Только с умными детьми, которые всё схватывают на лету, есть смысл возиться.
К тому же у меня не было на это времени. Завтра экзамен, мне надо готовиться. И вообще, если каждый раз, когда появятся панкейки, сюда будет слетаться всякая живность, это станет проблемой.
Я присел перед ним, слегка ссутулившись, чтобы оказаться с ним на одном уровне.
Я оттянул нижнее веко левого глаза, чтобы он мог получше рассмотреть.
– Ага, вижу… – пробормотал Ли.
– Это тот жук, что был в тебе.
– Да. Так что теперь его никуда отправлять не нужно. Я о нём позабочусь. Ты понял, о чём я?
Ли какое-то время молча смотрел на меня, а потом медленно кивнул.
– Понял… Ты должен о нём заботиться. Чтобы он не вылез... чтобы ко мне не вернулся...
Действительно ли он сказал это, потому что верил моим словам, или просто так ляпнул – неизвестно, но так или иначе, с того дня в наш дом больше не залетало ни одной букашки.
И я стал видеть Ли чаще, чем раньше. Строго говоря, частота встреч была той же, но, возможно, из-за того, что я смотрел на него с большим интересом, он выделялся среди других детей.
Удивительно, но с каждым разом его состояние улучшалось. Хотя, возможно, так было и раньше – просто мне не было до этого дела.
Во всяком случае, казалось, что процесс его выздоровления ускорялся, и вскоре он смог регулярно ходить в школу. Раньше он пропускал больше дней, чем посещал, и даже когда приходил, у него случались приступы, и его уносили обратно. Из-за частых приступов он спал под присмотром воспитателей, но недавно, как я слышал, переехал в общежитие для старшеклассников.
Однако сам он не выглядел счастливым. Казалось, он даже не осознавал, что ему становится лучше. Он по-прежнему был эмоционально отстранён, смотрел в пол с выражением лица, которое не давало понять, о чем он думал. Он отвергал любую помощь. Я слышал, как ответственный воспитатель жаловался, что во время консультаций он молчал, лишь изредка выдавая негативные ответы, такие как "нет", "плохо", "ужасно".
Впрочем, он молчал не только на консультациях. Кто бы его ни звал, он не отвечал. Если его окликали "Исайя", он даже не поднимал головы. А вот когда звали "Ли" – иногда все-таки реагировал.
Его звали Ли, но, как ни странно, никто так его не называл. Когда он впервые попал сюда, чиновник, который передавал его под опеку, без задней мысли обратился к нему по имени, данным ему при усыновлении, и этим всё испортил. Поскольку это католический приют, для местных детей имя "Исайя" из Библии оказалось куда привычнее, чем чуждое им "Ли".
Что касается меня, мне было все равно, как его зовут. У меня не было причин называть его по имени. Общежития средних и старших классов находились в разных зданиях, и, как я уже говорил, я не любил тратить время впустую. Поэтому, даже если я видел его, я не делал вид, что знаю его.
Возможно, потому, что его спина выглядела особенно одинокой, когда он сидел на корточках перед нашим общежитием, или потому, что я беспокоился, что он снова собирает жуков. В любом случае, я окликнул его:
Я ожидал, что он проигнорирует меня. Но, к моему удивлению, он повернул голову и посмотрел прямо на меня. Затем снова отвернулся и пробормотал:
Действительно, его голос становился четким только тогда, когда он говорил что-то негативное. Я подошел к нему и, присев рядом, сказал:
– В церкви оно на каждом углу.
Под "церковью" он, наверное, имел в виду ту секту.
– Ну и что? Раз имя распространенное, это не значит, что оно плохое. У меня по соседству жил мальчик по имени Исайя.
– А ты знаешь, что оно значит?
Раз он молчал, я ответил за него.
Не успел я договорить, как тут же раздался его хриплый голос:
Его голос был смешан с тяжелым дыханием. Глаза к этому времени уже покраснели от налитых кровью сосудов. Видимо, он слышал это уже много раз. От приемных родителей, которые дали ему это имя.
Я молча посмотрел на него. Даже если его состояние улучшилось, он все еще был маленьким и худым. И одиноким. Его проблема была не в теле, а в душе. Его сердце закрылось слишком рано.
– Тогда знаешь и это? – я наклонился ближе, чтобы он хорошо услышал мой голос, и тихо сказал: – Яхве – это еврейское слово, но на самом деле это не точное произношение. Люди той страны настолько благоговели перед этим существом, что не произносили его имени, поэтому никто не знает, как оно звучит на самом деле. И изначально это слово обозначало само существование, так что, считаешь ли ты его Богом, деньгами или свиньей – это уже дело твоего сердца.
Он все еще не смотрел на меня. Но даже сбоку было видно, как на глазах медленно выступают слезы. Его большие, влажные черные глаза, набухшие от влаги, были похожи на камешки, погруженные в воду.
Я не хотел, чтобы он плакал передо мной. Вернее, думал, что он сам этого не хочет, поэтому я поднялся с корточек и сказал:
– Так что, Бог, которого вбивали тебе в голову приемные родители, – это не единственная истина.
Не знаю, зачем я это сказал. Может, потому что был тогда слишком чувствительным или потому что мне предстояло покинуть приют, и я чувствовал себя слишком взволнованным. Нет. Конечно, это тоже сыграло свою роль, но причина была глубже.
В то время моим спасением был отец. Точнее, тот факт, что человек, которого я всю жизнь считал мафиози, на самом деле был агентом ФБР. Это спасло меня. Поэтому я подумал, что было бы хорошо, если бы у этого несчастного ребенка тоже было что-то подобное. Что-то, что могло бы стать его спасением, не Бог, а его собственный Яхве.
Через два дня я покинул приют и больше никогда не видел того мальчика. Я даже не слышал о нём. Лишь изредка, когда я ел панкейки, я вспоминал его. Я вспоминал его маленькую спину, сгорбленную под деревом с лампочками, где он поливал землю кленовым сиропом. Это был ребёнок, который впервые почувствовал облегчение, увидев жука, запертого в моих глазах.
Но этого ребенка больше не существует. Его маленькая спина выросла почти до таких же размеров, как у меня тогда, и теперь он, не задумываясь, разносит головы врагов из винтовки с 26-дюймовым стволом и 50-кратным прицелом.
Человеком, который научил Исайю Коула обращаться с оружием, был его второй приемный отец. Как и сам Исайя, его приемный отец был снайпером, состоящим в WD. Его звали Джозеф Коул, но под кодовым именем его знали как "Якана". Причина прозвища была проста: он был афроамериканцем с очень длинными ногами.
Якана – это птица, обитающая в африканских болотах. У нее невероятно длинные ноги и ступни, приспособленные для жизни на воде. Кроме того, самцы яканы известны своей исключительной отцовской заботой: они носят птенцов прямо на себе, пряча их в оперении.
Когда "White Dove" еще была частной военной компанией и работала относительно открыто, Джозеф вместе с товарищами посетил детский приют от имени организации – и именно тогда он решил усыновить Исайю. С тех пор, как и предполагало его имя, он жил, крепко держа сына в своих объятиях, и лично, шаг за шагом, обучал его владеть оружием.
В семнадцать лет Исайя Коул стал самым молодым элитным снайпером WD. Ему дали кодовое имя "Сорокопут" – своеобразное проявление симпатии со стороны старших товарищей. Среди взрослых, закаленных боем мужчин семнадцатилетний мальчишка казался просто крохотным и, наверное, даже милым, в отличие от трупов врагов, которых он убивал мощными пулями KTW.
К сожалению, кажется, что новым спасением Ли стал пистолет. Или его приёмный отец, который научил его стрелять.
