Моря здесь нет
<предыдущая глава || следующая глава>
Глава 180. Моря нет (21)
Я очнулся в больнице неподалёку от особняка. Это была частная клиника, построенная на земле нашей семьи, куда допускался лишь определённый круг лиц.
Похоже, моё состояние и впрямь было тяжёлым. В обычной ситуации врача просто вызвали бы в особняк, но на этот раз меня всё же госпитализировали. Пусть я и не помнил этого, но был уверен, что меня тоже оперировали.
Как и сказал Генри, хён был в палате интенсивной терапии. В стерильное помещение, отделенное тонкой стеклянной перегородкой, был воспрещён вход даже мне. Я опёрся рукой о стекло и заглянул внутрь. Там лежал бледный, как мертвец, мужчина.
Мой «Бада», которого я нашёл на том острове.
Количество аппаратов, к которым он был подключён, не шло ни в какое сравнение с моими. Казалось, все эти провода и трубки, тянувшиеся к его исхудавшему телу, были для него непосильной ношей.
Значит, он выжил. Да, похоже, ему спасли только жизнь.
Врач, которого привёл Генри, встал рядом со мной у стекла и подробно доложил о состоянии хёна. Слова лились из него гладко, будто он заранее их подготовил. Вероятно, за ту неделю, что я был без сознания, он повторял их десятки раз.
— Все осколки стекла из шеи мы извлекли. У него был шок из-за кровопотери, но кризис миновал. Однако голосовые связки сильно повреждены, так что…
Врач сказал, что есть вероятность потери голоса. Что в худшем случае он может остаться немым на всю жизнь.
Я этого ожидал. Невозможно было проткнуть себе горло и остаться в полном порядке. То, что ему спасли жизнь — уже чудо, и нужно быть благодарным за то, что он вообще дышит.
Да… Вот только как описать то сокрушительное отчаяние, что я чувствовал?
— Когда… он придёт в сознание?
Если и была надежда, то лишь на то, что он тоже ультра-доминантный. Его пронзительно-синие глаза были доказательством того, что он единственный в мире ультра-доминантный омега. И раз я, будучи ультра-доминантным, отделался не очень серьёзными травмами, может, тогда и он восстановится быстрее, чем бета.
Однако врач не спешил с однозначным ответом. От этого зловещего молчания моё лицо невольно похолодело. Врач, до этого молча смотревший в пол, медлил, а затем осторожно взглянул на меня и наконец заговорил:
— …Возвращение в сознание во многом зависит от воли самого пациента.
Это была стандартная фраза. Зловеще банальная.
— Мы предполагаем, что пациент совершил попытку суицида…
Говорят, у тех, кто пытался покончить с собой, после смерти находят определённые следы. Сломанные ногти от попыток перерезать верёвку, на которой вешался, или неглубокие порезы на запястьях, говорящие о том, что в последний момент рука дрогнула.
Человеку свойственно испытывать страх на пороге смерти. Как бы он ни отрёкся от всего, в нём всё равно остаётся хотя бы крупица жажды жизни. Поэтому врач сказал, что обычно люди приходят в себя. Обычно.
— У вашего пациента мы не наблюдаем ни малейшего желания жить.
По его словам, в хёне не было ни капли воли к жизни. Инстинкт должен был заставить его ослабить хватку хотя бы от боли, но он до самого конца, вонзал в себя осколок стекла. Словно не чувствуя боли. Словно человек, у которого и впрямь не осталось никаких сожалений.
— Велика вероятность, что он не очнётся.
Мир перед глазами почернел. На мгновение показалось, что я теряю сознание. Я прикрыл глаза здоровой рукой, но, не в силах выносить это чувство, сдавленно выдохнул.
Я не смог произнести ни единого проклятия. Ведь я лучше кого бы то ни было знал причину, по которой он оказался на краю пропасти, причину, по которой случилась эта чудовищная трагедия.
Я вытащил его с того света, а он снова устремился в объятия смерти.
Я отыскал хёна, которого считал мёртвым, а он действительно пытался стать покойником.
Я с такой силой стиснул зубы, что послышался скрежет. Эта проклятая реальность, казалось, мёртвой хваткой вцепилась мне в горло, и всё, что я смог из себя выдавить, были лишь эти слова:
— …Сделайте так, чтобы он выжил.
Если он не умрёт, значит, надежда есть. Какой бы тонкой ни была ниточка его жизни, если её поддерживать, однажды он может открыть глаза.
На этот раз врач ответил твёрдо, в отличие от его предыдущей неуверенности. К счастью для него, потому что я уже собирался заменить его, если бы он проявил хоть малейшее колебание.
Но, похоже, это было ещё не всё. Врач снова бросил на меня осторожный взгляд. Я посмотрел на него, давая понять, чтобы он говорил, что хотел, и он с трудом разлепил губы.
Наверное, это и была та главная новость, которую он не решился сообщить раньше.
Миг-миг… Индикаторы на аппаратуре непрерывно мигали. На мониторе за стеклом ровными интервалами рисовалась кривая. Пик, пик… бесконечная линия сердцебиения надолго оставила в глазах отпечаток.
Я медленно, очень медленно вдохнул, глядя на мужчину, на хёна, что лежал с закрытыми глазами, как мёртвый. Если бы не мигающие лампочки приборов, его можно было бы принять за покойника, потому что лежал неподвижно словно кукола.
Ни вздоха, ни проклятий. Вокруг стояла мёртвая тишина, в коридоре не было ни души. В опустевшей голове эхом отдавались слова врача.
‘Выкидыша не случилось’, — с мрачным видом врач, глядя мне в глаза, с трудом выдавил из себя эту фразу. Новость, которой, казалось бы, стоило радоваться, он преподнёс с таким видом, будто зачитывал смертный приговор. Причину я понял из его следующих слов:
‘Как вам известно, в случае с омегами, чем более доминантна особь, тем ниже вероятность выкидыша. Существует также гипотеза, несмотря на то, что это чрезвычайно редкий случай, что если ребёнок зачат двумя ультра-доминантами, то выкидыш невозможен, если только не будет повреждена матка.’
Успех зачатия зависит от альфы, но сохранение беременности — от омеги. И разумеется, чем более доминантны оба партнёра, тем лучше условия для произведения потомства. Как ни приукрашивай, в конечном счёте всё сводится к банальной репродуктивной функции.
Мой хён — ультра-доминантный омега, а значит, раз уж беременность наступила, выкидыш при обычных обстоятельствах ему не грозил. Впрочем, этот факт был и мне прекрасно известен.
‘До тех пор, пока пациент не умрёт, выкидыша не будет.’
Смерть. Едва я услышал об этом, у меня похолодели кончики пальцев. Пробирающий до костей холод был разновидностью страха, которого я не испытывал никогда прежде.
В голову пришло ужасное предположение. Что если ребёнок в его чреве тоже доминантный? Тогда он может родиться, даже после смерти хёна. Точно так же, как выжил я, убив собственную мать.
‘Однако его организм сейчас сильно ослаблен, и сама беременность создаёт для него огромную нагрузку…’
Вот почему у врача был такой вид. Вот почему ни он, ни доктор в особняке не могли поздравить меня с тем, что ребёнок выжил.
‘Жизнь пациента… может оказаться в опасности.’
То, что я считал единственным способом удержать его, теперь превратилось в инородное тело, угрожающее его жизни. Плод, присосавшийся к его чреву, словно паразит, высасывал из него все соки, чтобы расти.
‘…И прервать беременность сейчас очень сложно.’
Жестокая дилемма. Его жизнь находится в опасности из-за беременности, но прервать эту беременность нельзя из-за угрозы для его жизни. Сколько бы сил мы ни вливали в него, чтобы он выжил, было очевидно, куда пойдут все эти питательные вещества.
‘Мы сделаем всё возможное, чтобы он пришёл в сознание.’
До чего же по-ублюдски могут звучать слова «мы сделаем всё возможное». И тот решительный ответ, брошенный им прежде, теперь звучал как насмешка.
Поэтому, даже когда ушёл врач, я ещё долго стоял в коридоре. Всё тело ломило от боли, но я не мог сдвинуться с места, словно я врос в пол. Всё это казалось настолько нереальным, что единственное, что я мог делать, — это молча смотреть на хёна.
Нужно было избавиться от него раньше.
Нет, с самого начала не нужно было этого делать.
Прежде чем угрожать ему, прежде чем надевать на него эти оковы, я должен был осознать, что это обоюдоострый меч.
Из груди вырвался тихий стон, полный беспросветной, бессильной ярости. Я уже и сам не понимал, на кого она была направлена. Я лишь отчётливо ощущал, как меня медленно поглощает подступающее отчаяние.
Стоило моргнуть, как картинка поменялась. Тихий коридор превратился в песчаный пляж, и вокруг начинался дождь. Перед глазами всё расплывалось под нескончаемыми струями ливня.
В какой-то момент я понял, что иду по мокрому песку. Ш-ш-ш-ш… На берегу, омываемом волнами, были только двое — он и я. Я до сих пор помню, как, притащив его, словно мешок, бросил его, едва стоявшего на ногах, на песок
Он безвольно рухнул на землю и, лёжа ничком, не переставая кашлял. Его лицо, мокрое от слёз, было почти неразличимо за пеленой дождя. Он выглядел настолько хрупким, что мог бы вызвать сострадание, но для меня в тот момент чувство предательства было куда сильнее.
Один шаг. Опоздай я всего на один шаг, и он был бы мёртв. Превратился бы в такой же труп, какой я уже видел. Нет, даже хуже — его тело бы просто не нашли. Он бы исчез из этого мира, так и не вернувшись ко мне.
Тогда я на мгновение задумался, что мне с ним делать. Гнев, вспыхнувший во мне, не утихал даже после того, как я вытащил его на сушу. Дождь лил без остановки, но пламя в моей душе и не думало гаснуть.
‘Далековато же ты зашел, не находишь?’
Что, если бы я тогда не стал злиться? Что, если бы, вместо того чтобы язвить и насмехаться, я бы спросил его о причине? Изменилось бы что-то сейчас?
‘Ты же сказал, что будешь в комнате.’
‘Это что, и есть твоя комната, хён?’
Слова, которые я бросал, как идиот, ничего не зная, снова и снова всплывали в памяти. Слова, что я нёс, схватив его за подбородок и заставив смотреть на меня, глядя прямо в его глаза цвета моря.