Моря здесь нет
<предыдущая глава || следующая глава>
Глава 181. Моря нет (22)
Хён он или нет — не имело никакого значения. Скорее, я злился ещё сильнее из-за того, что он бросил меня дважды. По крайней мере, так было до того момента… нет, всего лишь несколько дней назад.
Я не думал, что, покинув меня, он сможет жить хорошо. И в детстве, и сейчас я считал, что он сделал глупый выбор. Зачем, не дорожа собственной жизнью, рваться наружу, когда в моём доме есть всё необходимое для жизни?
Но что бы я ни воображал о его жизни снаружи, ни в одном из сценариев он не тонул в море. С таким трудом сбежал и упрямо добрался до моря. Какого чёрта ему понадобилось топиться?
Поводов чувствовать себя преданным было много. Я обманул его, но и он, в свою очередь, обманул меня и ушёл.
Да, совсем как его глаза, в одночасье ставшие пронзительно-синими.
Эти безупречно лазурные зрачки невозможно было подделать никакими линзами. В его взгляде, вобравшем в себя море, словно оправдывая своё имя, стояли то ли слёзы, то ли капли дождя.
Сверх-доминантный омега. Редчайший вид, находящийся на грани полного вымирания, представителей которого, как считалось, во всём мире уже не осталось.
Я осознал это слишком поздно. Понял, что те мутные глаза, те изменения, которые я без тени сомнения списывал на побочный эффект от наркотиков, на самом деле были проявлением.
Неужели он всё время спал из-за этого? Избегал меня, не в силах даже встретиться взглядом, отказывался от анализа крови, говоря, что боится уколов? Всё это было лишь из-за этого?
Дни, когда я, ничего не зная, беспокоился о нём, пронеслись перед глазами, как панорама. Те глупые моменты, когда я вёлся на его неуклюжую ложь, поддавался движениям его рук. Каким же посмешищем я, должно быть, выглядел в его глазах.
Как ни странно, но я ждал, что он хоть что-то скажет. Хотел, чтобы он назвал причину. Пусть это было бы самое жалкое оправдание, вроде: «Я боялся, что ты узнаешь, что я омега» или «Мне было страшно».
Тогда… скажи он так, и я, как последний дурак, снова бы ему поверил.
Но в ответ я получил острый, как кинжал, вопрос. Откашлявшись, он с упрёком произнёс едва слышным, слабым голосом:
Мужчина, который ни разу мне не улыбнулся, в тот момент смотрел на меня с лёгкой улыбкой. Его лицо с блуждающей усмешкой, наполняющиеся влагой мерцающие глаза, голос, готовый вот-вот оборваться, — всё это растворялось в шуме дождя.
‘Почему ты пришёл так рано, Дохва-я?’
Это было нечто большее, чем просто злость. Внутри меня будто всё оборвалось, внутренности скрутило в узел. Тонул не я, но казалось, что я вот-вот захлебнусь дождевой водой и перестану дышать.
Значит, ты и не думал возвращаться. Пока я искал тебя, пока блуждал в потёмках, ты думал лишь о том, как покинуть меня навсегда.
Я сказал, что дам ему всё, чего он пожелает, а единственное, чего он желал, оказывается, была смерть. Сбежав из уютного гнезда, что я для него свил, он пытался укрыться от меня у врат загробного мира.
Было бы лучше, если бы ты бежал, чтобы жить. Если бы умолял сохранить тебе жизнь. Попроси ты у меня пощады, прильни ко мне, и я бы с готовностью дал тебе всё, что ты хочешь.
Но до самого конца ты только и делаешь, что пытаешься оставить меня.
‘Всё равно ты больше никогда не вернёшься’
Я был готов высушить всё море, лишь бы он не смог вернуться. Чтобы он больше никогда не думал о том, чтобы утопиться, чтобы, глядя на море, он ни о чём не мечтал. Чтобы это… никогда больше не повторилось.
Однако эта решимость тут же сменилась ещё большей яростью. В тот миг, когда на его шее, по которой стекали струи дождя, я заметил красноватый след, оставленный другим.
Засос. Чёткий, как укус насекомого, след, который даже я ни разу не оставлял, был на его шее.
Ким Джэвон. Не нужно было оставлять этого ублюдка в живых.
Рассудок, который я с таким трудом удерживал, внезапно оборвался. Все хорошие воспоминания о нас, события той ночи растворились в дымке, словно призрачный сон. Я не мог поверить, что мужчина, который с радостью обнимал меня, делил тепло в объятиях другого.
Предательство, нет, нечто большее — сокрушительное отчаяние и гнев.
Не помню, в каком состоянии я его тащил. Слепая ярость застилала глаза, и я перестал различать что-либо вокруг. Даже в момент, когда я раздевал и насиловал его, в голове была лишь одна мысль — я должен обладать этим мужчиной.
Голова раскалывалась от боли, я крепко зажмурил глаза и прикрыл их рукой. Нескончаемые обрывки воспоминаний дошли до сцены, где мужчина, плача, цеплялся за меня. «Не надо». Эти его слова взбесили меня, и я выплюнул вопрос:
Ещё в детстве, ничего не понимая, я мечтал, чтобы хён был омегой. Хотел жениться на нём вместо Юны, чтобы быть вместе всю жизнь.
Однако я не думал, что, повзрослев, буду желать того же самого. Пусть и по совершенно другим причинам.
‘Мы оба ультра-доминантные… как думаешь, каковы шансы завести ребёнка?’
Если появится ребёнок, он не сможет меня покинуть. Он ведь такой мягкосердечный, наверняка сжалится над собственным дитя в своём чреве. Если никакая клетка не способна его удержать, остаётся только надеть на него кандалы, чтобы он не смог улететь.
‘Не, кх, не делай… не надо, ы-хык!..’
Его образ, бьющийся в агонии, до сих пор стоит перед глазами, будто это было вчера. Пока я трахал его как животное, поставив его на четвереньки, я не чувствовал ни капли удовольствия. Чем больше он сопротивлялся, выкрикивая ругательства, тем сильнее, казалось, разрушался мой разум.
‘А, больно… Больно, Дохва-я… У меня, у меня живот так…’
Я думал, он притворяется, не зная, что он уже был беременен. Блять, даже не зная, чей это был ребёнок. Я как придурок, ослеплённый яростью, смеялся над ним, не представляя, к каким последствиям это приведёт.
Сцена не заканчивалась. Она длилась до того самого момента, когда я, обхватив его и насильно удерживая, изливал в него всего себя.
Я отдал ему всё, что у меня было впервые, и думал, что вправе отнять у него хотя бы это*. Пусть это и было извращённой логикой, но я не видел другого способа им обладать.
А может, да, даже если бы я всё знал, ничего бы не изменилось. Я в тот момент… я, который спас умирающего, я, который вернул хёна, которого так желал,… вместо радости чувствовал лишь одно жалкое отчаяние.
Ругайся сколько влезет. Ненавидь меня, отталкивай, всё равно твоё тело останется со мной. А если ты уйдёшь, даже если я буду хорошо к тебе относиться и беречь тебя, то лучше уж владеть хотя бы твоей ненавистью.
Этой фразы, которую он с трудом выговорил, было достаточно, чтобы схватить меня за горло. Слёзы, текущие из его глаз, были безмерно жалкими, но слова, срывавшиеся с его прекрасных губ, были жестоки, как отточенный клинок.
— Хватит… — Я зажал уши здоровой рукой. Голос, звеневший в ушах, разрывал мои внутренности на куски.
‘Пожалуйста, дай мне просто умереть.’
Надо было спросить, почему. Почему он так хочет умереть?
Стало бы мне легче, если бы я схватил его и потребовал ответа: Что я должен делать, как мне поступить?
Спокойный, как гладь озера, голос обволакивал слух, влажный, как капли дождя. Но это сладкое обращение, на миг затуманившее разум, было так далеко от того голоса хёна, по которому я тосковал и которого так жаждал.
‘…Думаешь, если я буду тебя так называть, то стану тем самым хёном?
Зачем ты так говоришь. Ведь хён прямо передо мной, в моих объятиях. Я ведь уже знаю, кто ты.
Злости не было. Мне не хотелось становиться частью этого нелепого представления и винить его, крича «Заткнись!» или «Что ты вообще знаешь?».
‘Этот спектакль — сплошная ложь, Дохва-я.’
‘Долго ещё собираешься притворяться, что не понимаешь, а?’
Мне было невыносимо горько. Оттого, что он так отрицает наше прошлое, оттого, что он даже не хранит воспоминаний обо мне, от этой жалкой реальности, в которой только один я цепляюсь за моменты, что мы провели вместе.
Я и сам знаю. И знаю, что их место никто не сможет занять. С того мига, как хён ушёл, и до сего дня, я ни на один день об этом не забывал.
О чём я думал, сжимая его тонкую шею? На мгновение я почувствовал гнев, а затем странное воодушевление. То, что он был в моей власти, что его жизнь зависела от моего выбора, принесло мне удовлетворение, которое я не смог отрицать.
Почему ты поступил со мной так жестоко? Как ты мог просить меня убить тебя собственными руками?
Однако, сколько бы я ни винил его, я знаю, что в конечном счёте это не его вина. Ведь тот, кто душил его, кто мучился выбором — убивать его или нет, кто положил всему этому начало — это был я.