Жуки в янтаре. Глава 82
– Ну и? – спросил Исайя, захлопывая дверь такси.
Таксист, получивший щедрые чаевые, крикнул ему вслед благодарность – хотя Исайя уже говорил по телефону – и уехал.
[Что "ну и"? Грейс на ушах стоит. Если Седрик узнает, точно будет скандал, так что ему нельзя говорить, а меня просит хоть что-то сделать. Но что я, по-твоему, могу сделать с наркоманом? Если бы у меня был талант людей отговаривать, я бы давно открыл консультационный центр, а не в мафию подался.]
Мэнни, что случалось крайне редко, начал жаловаться на Честера. Уже три дня, как Седрик приказал двум своим сыновьям насильно укреплять братские узы. То есть три дня Честер использовал Мэнни в качестве груши для битья.
Конечно, Мэнни и раньше был грушей для битья Честера, но на этот раз все было гораздо хуже. Исайя, увидев состояние Честера два дня назад днем, сразу подумал, что лучше на время держаться подальше от этого придурка. И это был всего лишь первый день их "братского сближения". На тот момент Честер едва успел провести с Браном ночь в одной комнате и позавтракать вместе.
Но Честер уже выглядел так, словно собирался отдать концы, и весь день провалялся в своем офисе. По словам Мэнни, все, что он съел на завтрак, тут же вышло наружу.
'Видимо, даже поспать толком не смог. Бран допоздна работал и не выключал свет в комнате…' – не успел Мэнни договорить, как Честер схватил со стола вазу и запустил в него.
'Я же сказал, не произноси это имя при мне!' – заорал он во всю глотку. По нему было видно: у него явно всё очень плохо. Если он уже в таком состоянии, то дальше и смотреть не на что.
Как и ожидалось, на следующий день стало только хуже: едва выйдя из дома, Честер даже не зашёл в свой кабинет, а сразу отправился в один из баров, что находился под его управлением, и начал пить с самого утра. Честер не особо любил алкоголь – ему больше нравилась сама атмосфера. Обычно он никогда не пил в одиночестве: обязательно собирал подчинённых, отдавал им приказы, отпускал мерзкие шуточки и получал от этого своё удовольствие. Но раз уж он приложился к бутылке, пока солнце ещё не село, значит, совсем был на грани.
Мэнни, передавший эту информацию украдкой в туалете, рассказал, что накануне вечером, после ужина, Честер играл в шахматы с Браном прямо перед Седриком – и проиграл семь партий из семи. Не выдержав такого позора, Седрик велел сменить игру на реверси – в детстве у Честера к ней был талант. Но и там он с треском проиграл все пять партий подряд.
'Сегодня просто будь с ним помягче?' – Мэнни умоляюще просил.
Исайя, хоть и не собирался, молча принял новый смартфон, который Честер вручил ему днём.
'GPS не выключай. Выключишь – сам знаешь. И трубку бери, когда звоню', – предупредил Честер, сверкая глазами, и Исайя, раздраженно, но всё же ответил, что понял.
Может, благодаря этому, но когда он сказал, что поедет в Вирджинию, Честер не стал закатывать сцену, не понёс чушь про то, что он, мол, наверняка снова за спиной пойдёт встречаться с Браном. Однако…
[Седрик ошибся. Такой слабак, как Честер, никогда не выдержит подобного испытания. Почему он не подумал, что тот сразу начнёт сбегать от реальности в пьянку или наркоту?]
Неожиданно Мэнни теперь звонил ему каждый час – и ныл. Наверное, изначально он должен был просто докладывать Честеру о его передвижениях. Но с самого первого звонка он даже не спрашивал, где Исайя, а только и делал, что стонал: "С Честером просто пиздец". Понятно, что парню несладко: его уже достал Честер, а теперь ещё и его мать мозг ему выносит.
– В конце концов, он ведь всё равно продолжает курить марихуану.
– Ничем не отличается. Любые наркотики – это наркотики. И если человек готов снова к ним вернуться из-за такой мелочи, он всё равно бы нашёл повод.
– Я в больнице. Пока, – Исайя коротко сообщил это и прервал звонок.
Как только он вошёл в здание больницы, сразу направился на четвёртый этаж, где находилась реанимация. Подойдя к сестринскому посту, он заполнил форму заявки на посещение и немного подождал, пока дежурная медсестра не позвала его по имени.
– Вы родственник пациента Джозефа Коула?
Исайя шагал за медсестрой по знакомому коридору. Она открыла дверь во вторую с конца палату реанимации и предупредила:
– Время посещения ограничено десятью минутами. Вы же знаете.
Когда за ней закрылась дверь, он подошёл к кровати. Отчим, чьё дыхание поддерживали многочисленные аппараты, казался ещё меньше и худее, чем раньше. Из-за холодного голубоватого света лампы над его головой он выглядел почти как труп.
В первое время Исайя ненавидел этот свет. Он даже думал, что поскорее бы перевести его в обычную палату, лишь бы не видеть этого тусклого голубого свечения. Но теперь ему было всё равно. Три года – слишком мало, чтобы окончательно сдаться, но слишком много, чтобы ещё надеяться.
Реанимация в Медицинском центре Фэрфакса состояла из отдельных палат. Стоимость одного дня пребывания – около десяти тысяч долларов. Страховка покрывала часть расходов, но всё равно выходило немало. Даже в обычной палате день обходился в шесть-семь тысяч, так что удобнее было считать по-крупному: не меньше двухсот тысяч в год.
На самом деле, он мог себе это позволить. В крайнем случае можно было продать дом в Шарлотсвилле. Но пока не было нужды в таких мерах – достаточно было просто больше работать.
'Как насчет такого варианта? Мы полностью берем на себя больничные расходы Яканы, а ты на это время заключаешь эксклюзивный контракт с WD. С годовым окладом. В таком случае, в отличие от нынешней системы оплаты за каждое дело, ты будешь получать одинаковую зарплату независимо от результатов работы. Грубо говоря, даже если ты целый год вообще не будешь работать, мы все равно будем обязаны выплатить тебе обещанную сумму. В счет больничных расходов Яканы.
На первый взгляд, условия казались неплохими. Но по факту он не получал от этого никакой выгоды. Раз уж контракт заключён, WD не стали бы держать столь дорогого сотрудника без дела. Да и сам он не из тех, кто мог бы просто сидеть сложа руки. Он бы всё равно работал больше всех, как всегда.
Знал ли Морган, почему он принял это нелепое предложение? Конечно, знал. Именно поэтому выбрал этот момент – когда Исайя мог сорваться. Именно поэтому пытался найти предлог, чтобы заставить его снова увидеть отчима. Чтобы ещё крепче привязать его к этому месту.
Дверь открылась, и медсестра осторожно вышла. Исайя последовал за ней, покидая больничную палату. Они остановились у поста медсестер, чтобы обсудить состояние его приемного отца, когда к ним подошел пожилой врач. Он был в черной водолазке, и прямо на месте заполнил карту пациента, после чего передал ее медсестре. Затем он вошел в лифт вместе с Исайей, направляясь на первый этаж.
– Почему вы не рассматриваете хоспис? – как только двери лифта закрылись и они остались наедине, врач заговорил.
Исайя слегка удивился. Не потому, что врач обратился к нему первым, а потому, что тот, похоже, знал о нем и его приемном отце.
– Если бы это был мой пациент, я бы выписал его еще три года назад.
Это было не просто подслушанное в коридорах обсуждение – врач точно знал, когда Джозеф слег. И только теперь Исайя понял, что его имя, а вместе с ним и имя Джозефа, нередко всплывало среди персонала этого отделения.
– Это действительно было бы лучше для отца?
– Подумайте хорошенько, что будет лучше для вас, – сказав это, врач первым вышел.
Исайя смотрел ему вслед и вдруг ощутил, как сильно забилось сердце.
Что это? Такое чувство, будто он уже вел этот разговор раньше. Он точно с кем-то обсуждал вопрос достойной смерти. Но с кем?.. Бран? Это был Бран? Да, Бран. Но когда? Когда он принес шампанское?
Как только он вспомнил, по спине пробежал зуд. Исайя прикусил губу и поспешил выйти из больницы. Холодный воздух обжег кожу, и это неприятное покалывание немного притупило зуд.
Сев в такси и назвав адрес, Исайя откинулся на сиденье, тяжело вздохнув.
Это напоминало жёстокую ломку. Ощущение, будто под кожей что-то ползает, как будто тело охвачено судорожным импульсом. Один в один, как наркотическая абстиненция. Разве что с одной разницей: настоящая ломка могла настигнуть в любой момент, а этот зуд появлялся только, когда он думал о Бране.
На этой мысли он открыл смартфон и поискал информацию о хенне. Полностью вывести краску, похоже, можно было не раньше, чем через две недели. Исчезнет ли тогда и этот зуд? Если так, то это было бы к лучшему.
Но больше всего Исайю пугала мысль, что зуд никогда не пройдет. Что он останется, как фантомная боль, и каждый раз, когда он будет думать о Бране, ему придется бороться с этой мукой.
Будто он будет переживать ломку по нему до самой смерти.