Моря здесь нет
<предыдущая глава || следующая глава>
Глава 203. Юнсыль (5)
Мне было немного любопытно. Узнал ли ты и в этот раз, что труп был фальшивкой? Был ли ты так же уверен, что я не умер, как в тот раз, когда сказал: «Это не хён»? А потом, терзался ли ты тревогой, что однажды я мог умереть по-настоящему?
Разумеется, сколько бы я ни гадал, ответа мне не узнать. Единственный, кто мог бы мне его дать, — это Джу Дохва, но я больше никогда его не встречу. Вероятно, я так и не узнаю правды до конца своих дней.
— Сигареты остались, которые не продал? — спросила Ли Юна, погрузив товар в машину. Солнцезащитные очки, до этого красовавшиеся на макушке, она снова спустила на нос. — Если есть, продай мне. Хочу сейчас выкурить одну.
Прошел уже год, наверное. Я продаю скрученные вручную сигареты из хэхянчхо, оставшегося после поставок Ли Юне. Если делать их только из 100% листьев хэхянчхо, получается табак со слабым привыканием, но выдающимся ароматом. Поскольку они делались из остатков, товарная ценность была невысока, но на небольшой приработок вполне хватало.
— Просто возьми. Не нужно денег.
Я достал из кармана портсигар и протянул его Ли Юне. Она всегда просила сигарету после сделки, поэтому я специально скрутил несколько штук в лавке. Специально отобрав для этого самые лучшие листья.
— Это еще что такое? — Но Ли Юна, будто и не слушая меня, протянула несколько купюр. Сумма в точности соответствовала цене сигарет. — Ты должен брать деньги. В бизнесе нужно быть дотошным.
Кому как не ей говорить о дотошности в бизнесе. Кто из нас на самом деле вел дела спустя рукава?
Насколько я знал, у «Кымро» имелась отдельная ферма, профессионально выращивавшая хэхянчхо. И тем не менее, Ли Юна всегда делала так, чтобы часть поставок шла именно от меня. Она говорила, что у травы, выращенной мелкими партиями, другой вкус, но для меня это звучало лишь как благовидный предлог.
Несмотря на то, что она была занята по горло, она раз в месяц находила время, чтобы приехать ко мне. Путь сюда был долгим и утомительным. А иногда она даже привозила подарки для Юнсыль.
— Да что уж там, не в первой… — Ли Юна пожала плечами и зажала сигарету в губах. Губы ее определенно улыбались, но радости в этой улыбке не было. Скорее, ей было немного неловко. Уж кто-кто, а она не из тех, кто смущается от благодарностей, но почему-то она часто делала такое лицо. — А мне они и правда кажутся очень вкусными.
Было очевидно, что она меняет тему, но я не стал на это указывать. Я лишь молча смотрел на дымок, поднимающийся от ее сигареты. Подумать только, человеку, которому было мало обычных сигарет и который курил всякую дрянь с наркотиками, теперь «очень вкусно».
— ...Ты мне сейчас нотации читаешь? — Ли Юна фыркнула на мои небрежно брошенные слова. Изо рта у нее, словно марево, вытекал белесый дым. На безымянном пальце ее правой руки, держащей сигарету, все еще красовалось потускневшее серебряное кольцо. — Не те слова для того, кто сам эти сигареты продает. — Ли Юна демонстративно сделала глубокую затяжку и медленно выдохнула. Вместо характерной для табака гари, в воздухе густо разлился насыщенный, аппетитный аромат листьев хэхянчхо. — Заботишься о чужом здоровье... Папочка, да?
От неловкости я отвел взгляд в сторону моря. Выпалив это, я и сам осекся — это и правда вышло как нравоучение. Я действительно сказал это из беспокойства, но в былые времена я бы и беспокоиться не стал.
— Это я к тому, что это хорошо. Не в упрек.
«Хотя прозвучало не очень». Эта мысль осталась при мне. Да и Ли Юна, добавившая это, не выглядела такой уж язвительной.
Голосом, полным усмешки, Ли Юна негромко заметила:
— А ты хорошо выглядишь в последнее время.
Я медленно моргнул, и в моих глазах отразился бескрайний морской пейзаж. На тихих волнах красиво дробилась рябь закатного света. Словно ребенок, что совсем недавно хныкал у меня на руках.
Конечно. Разве может быть иначе?
Утром и вечером я вижу море, о котором так мечтал, и живу с ребенком, сияющим, словно свет на волнах. Не могу сказать, что счастлив каждый день, но, по крайней мере, я не несчастен. Даже выращивание и сбор листьев хэхянчхо, хоть и были утомительны, все же казались куда лучше, чем та жизнь, когда я побирался по грязи на улицах.
Поэтому я и был всегда благодарен Ли Юне. Повседневная жизнь, о которой я раньше и мечтать не смел, теперь стала чем-то само собой разумеющимся. Впрочем, временами она все еще казалась непривычной, так что я, по крайней мере, мог не бояться утратить ощущение ее ценности.
Такие вот это были времена. Если бы не одно «но».
— Так спокойно, что даже немного пусто. — Хоть я и сказал это в шутку, в ней была доля правды. Я определенно жил спокойно, но временами меня внезапно охватывало необъяснимое чувство пустоты. Особенно когда я смотрел на блики солнца, отражающееся в море.
— Да? Тогда, может, стоит сделать твою жизнь чуть менее спокойной? — Ли Юна ухмыльнулась, произнося слова, достойные злодейки. Эффект усиливался тем, что сигаретный дым выходил у нее изо рта в такт смеху. И все же, несмотря на такой настрой, последние ее слова прозвучали на удивление заботливо:
— Иди скорее. Ребенок, небось, заждался.
Дорога от причала до дома бабушки занимала пешком около 10 минут. Путь все время лежал вдоль открытого побережья, так что этого было достаточно, чтобы выветрить успевший въесться запах табака. К счастью, у сигарет из хэхянчхо был не такой уж сильный аромат.
Я посмотрел на угасающий закат и, ускорив шаг, поспешил домой. Хоть я и отсутствовал недолго, перед глазами уже стояла Юнсыль, оставшаяся с Согён.
Каждое воскресенье, когда я уходил продавать сигареты, я оставлял Юнсыль у них дома, а сам шел в лавку. Мне не хотелось брать ребенка туда, где имеют дело с табаком, да и если бы привязался какой-нибудь странный клиент, быть беде.
Согён знала об этом, но сегодня почему-то привела Юнсыль в лавку. Ей нужно было срочно идти продавать водоросли, а бабушка, как назло, куда-то отлучилась. Это была вынужденная мера, но проблема возникла, когда я отвел Юнсыль обратно к Согён.
Обычно она так занята играми с бабушкой, что ей и дела до меня нет, но стоило ей один раз выйти из дома, как ей, похоже, понравилось. И в кого она такая капризная? Она продолжала упрямиться, даже когда я сказал, что бабушка ждет, — я с ней еле справился. Согён бы, конечно, ее как-нибудь увела, но я волновался, не расплакалась ли она.
Но когда я, полный этих тревог, открыл ворота, меня тут же наполнило облегчение. Юнсыль, игравшая во дворе, семеня, подбежала ко мне. Волосы, заплетенные в два хвостика, теперь были аккуратно собраны в одну косу, а на лице сияла широкая улыбка.
— Смаи, бабуля сделая! — Юнсыль, прильнувшая к моей ноге, тут же принялась хвастаться, подставляя свою голову. Только сейчас я заметил, что в косу были вплетены крошечные полевые цветы. Словно она и не капризничала, не желая идти к бабушке, — вид у нее был такой, будто она от души повеселилась.
«Хорошо провела время, значит». Я почувствовал облегчение, но в то же время мне стало немного смешно. Сколько я переживал, а эта кроха снова меня обманула.
— Сначала нужно сказать: «С возвращением».
— С ваза-щением! — Юнсыль тут же выпрямилась и послушно поклонилась в пояс. Она согнулась так низко, что почти коснулась головой земли, и я невольно рассмеялся.
— Да, я вернулся. Это бабушка заплела Юнсыль косичку?
— У-и-и! — Юнсыль радостно взвизгнула и снова засеменила к бабушке, сидевшей на деревянном настиле. Что-то так торопясь на своих коротеньких ножках, она суетливо пересекла двор. Как и до этого со мной, она прилипла к ногам бабушки, и Согён, стоявшая рядом, посмотрела на нее с изумлением.
— Эй, тетя тебе тоже делала красивую прическу.
— Эта была не касивая пическа.
— Ах ты, малявка. Да что ты понимаешь?
Перепалки Согён и Юнсыль стали уже чем-то обыденным. Шум и гам, который я и представить себе не мог, когда жил в особняке Джу Дохвы, а потом и когда только переехал в этот дом, теперь казался таким... правильным.
‘Я... не могу от него избавиться.’
Это были первые слова, которые я сказал бабушке и Согён, когда пришел в этот дом. Я стоял, обнимая руками начавший понемногу округляться живот, и, не в силах даже поднять головы, признавался в том, что у меня на душе.
Я не мог сказать, что хочу его родить. До самого конца я и сам точно не знал, чего хочу. Головой я понимал, что избавиться от ребенка — это лучший вариант, но в то же время чувствовал облегчение от того, что для этого было уже слишком поздно.
‘Делай, как хочешь’, — на удивление просто ответила мне тогда бабушка. Она мягко взяла меня за руку и прошептала невероятно нежным голосом:
‘Это твое дело, Хэрим-а. Это твое тело. Что тут могут сказать другие?’
Ее слова были похожи на те, что говорила Ли Юна, но в то же время немного отличались. Юна говорила, что мне не нужно чувствовать себя виноватым, а бабушка — что я могу поступать так, как хочу.
‘Но, Хэрим-а…’ — Однако ласковый шепот тут же стал немного строже. В ее морщинистых глазах читались беспокойство и легкий укор. — ‘Ты сможешь его хорошо воспитать?’
У меня в прямом смысле слова перехватило дыхание. Бабушкин вопрос означал: «Если не уверен, что сможешь, — не рожай».
‘У ребенка нет выбора. Его жизнь будет зависеть от того, как ты, Хэрим-а, поступишь.’
Ее голос был твердым, до боли сжимающим грудь, а взгляд — холодным, как никогда. Бабушка моргнула, медленно открыла глаза и, наконец, тихо прошептала: