Следствие ведут деникинцы: белогвардейские документы о втором периоде советской власти в Феодосии (апрель – июнь 1919 г.)

Тема красного и белого террора была традиционно крайне острой и политизированной. Тем важнее подходить к её исследованию как можно более объективно, по возможности привлекая источники по обе стороны Гражданской войны. Сегодня мы бы хотели рассмотреть взгляд «Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России» на Феодосию во второй период советской власти (21 апреля – 18 июня 1919 г.). Эти материалы были опубликованы в марте 2021 года в научно-популярной статье севастопольского публициста Дмитрия Соколова под названием "«Всем распоряжались коммунисты». Феодосия в апреле-июне 1919 г.».

Заметим, что автор публикации не сопоставлял материалы комиссии с советской документацией. Благо главный редактор «Красно-белого Крыма» в процессе подготовки курсовых работ и диплома обработал большое количество документов советских органов власти в Феодосии этого времени (которые находятся в фондах Феодосийского музея древностей), а потому у нас есть возможность сверить «белые» показания с «красным» положением вещей.

Для начала остановимся на показаниях протоиерея феодосийской Кладбищенской церкви, отца Алексея Богаевского: «Появляться на улицах было совершенно невозможно, в особенности священнослужителям в одеяниях. Аресты и обыски горожан не прекращались». Мелочь, но не можем не проговорить – здесь свидетель проецирует своё возможное положение, как священнослужителя, который подвергался аресту 23 апреля 1919 года, на всю ситуацию в городе.

Более того – есть одно обстоятельство, которое заставляет несколько усомниться в стопроцентной правдивости его слов по поводу положения священнослужителей в городе. 4 мая 1919 года «Комиссией для расследования убийств, грабежей и насилий, имевших место в г. Феодосии и окрестностях» Богаевский был допрошен в качестве свидетеля по делу о расстреле деникинцами 24-х заключённых городской тюрьмы в ночь с 27 на 28 марта того же года. Вот что он сообщал:

На другой день после увоза из тюрьмы арестантов и расстрела их, я возвращался домой В 10 1/2 часов вечера у кладбища встретил двух стражников, которые сказали, что они искали сторожей на кладбище, чтобы вырыть могилы похоронить еще до рассвета расстрелянных арестантов. Сторожей не нашлось, да и я заявил, что ни в коем случае не могу допустить такого поспешного погребения. Расстрелянные были погребены лишь течение трех ближайших дней. Я бегло увидел трупы расстрелянных. Они были перевязаны проволкой, у некоторых лица были разбиты и завязаны тряпками. Кроме огнестрельных ран, были и рублены. Зрелище было потрясающе.

(с) Известия Феодосийского военно-революционного комитета (Феодосия), №29, 1 июня 1919.

В этом же номере газеты были опубликованы показания отца Иоана Гладкого, священника села Насыпкой (ныне Насыпное муниципального округа Феодосия), связанные со вспышкой белого террора в селе, происходившей 5-7 апреля 1919 года (которые мы, вероятно, в будущем опубликуем в нашем сообществе). Таким образом, положение священнослужителей было гораздо менее однозначным, чем это показывал Богаевский деникинцам.

Продолжая тему положения священнослужителей при второй советской власти в Феодосии, разберём этот абзац из статьи Д.В. Соколова:

К сожалению, далеко не все пастыри могли рассчитывать на столь благополучный исход. Подтверждением служат убийства заштатного диакона Матковского (расстрелян в лесу в имении генерала Хорвата «Имарет») (очень непонятная ситуация с этим имением. Село Имарет действительно существовало и действительно находилось в 3 км к юго-востоку от Старого Крыма, т.е. в районе Старокрымского леса. Однако имение генерала Хорвата находилось не здесь, а в районе бухты Капсель, близ села Козы (совр. село Солнечная Долина муниципального округа Судак), и там лес отсутствует – прим. редакция КБК) диакона Петра Ивановича Ткаченко (по приказанию командира карательного отряда зарублен на улице перед собственным домом в селении Кишлав (ныне – Курское [Белогорского района]).

К сожалению, дата убийства обоих священников в статье не указана. Однако в другой статье Дмитрия Витальевича («Гонения на Русскую Православную Церковь в период «второго крымского большевизма» (март-июнь 1919 г.)») есть дата гибели Ткаченко (почему она не была указана в разбираемой нами статье?) – 5 апреля 1919 года. Но на этот момент никаких большевиков в Кишлаве не было – в этот день 2-я Заднепровская бригада только взяла Джанкой. Однако известно, что ВСЮР вела документацию по старому календарю, и, если мы переведём эту дату на календарь новый, то получим 18 апреля. И уже на момент 18 апреля части РККА действительно занимали это село (на следующий день ими будет взят Старый Крым, расположенный ~17 км восточнее).

Однако тогда возникает резонное предположение о том, что Пётр Иванович мог оказаться жертвой не "карательного отряда", а боевых действий, ибо на момент его гибели он оказался в прифронтовой зоне, и в условиях упорного сопротивления ВСЮР из заднепровских частей едва ли мог выделиться "карательный отряд" для расстрела священников и прочих "контрреволюционеров" – все части нужны были на фронте.

Показания Богаевского по поводу обысков также противоречат свидетельствам члена Феодосийской земской управы Сеида Сейдаметова:

По требованию большевистских властей Земская Управа снова должна была сдать им ведение хозяйства, но на этот раз был сдан один лишь инвентарь, а дела, книги и касса были спрятаны, почему после оставления большевиками Феодосии легко было восстановить все земские дела.

Если бы облавы были действительно столь масштабны и повсеместны, то с высокой вероятностью документация и деньги земской управы были бы обнаружены представителями советских силовых органов. Это вдвойне любопытный момент, учитывая, что в этих же показания Сейдаметов говорит: «Пошли доносы, обыски, аресты. Всем распоряжались коммунисты». То есть даже показания одного человека могли содержать внутренние противоречия, а потому к ним должно быть особенно внимательное отношение, которое Д.В. Соколов, увы, не проявил.

Интерес представляют свидетельства заведующего нотариальной конторой Харлампия Мельникова:

Большевики повторили снова национализацию домов и дач выехавших лиц, национализацию фабрик, заводов <…>, а наряду с этим стали заниматься усиленной реквизицией и конфискацией. Они брали все: и продукты, и ценности, и одежду, и обувь, и брали не только в квартирах, но и на улице. У меня и у докторов Федотова и Соболева агенты из комендатуры, бывшие уголовники – отобрали ботинки и сапоги на улице, дав нам место них лапти. Обыски по квартирам на этот раз были реже, но грабежами они сопровождались так же, как и раньше.

Обходы по квартирам действительно были, о чём, например, свидетельствует объявление Феодосийского ревкома от 23 мая 1919 года (1), в котором сообщалось о планировавшихся посещениях представителей ФеоРК квартир горожан в ближайшие дни с целью добровольной сдачи белья. А потому очень высока вероятность, что в ходе этих обходов происходили грабежи и принудительные изъятия. Важно отметить, что одежду планировалось направить не только красноармейцам, но и беженцам из близлежащих к городу сёлах (Дальние Камыши, Владиславовка и др.).

Упоминание бывших уголовников среди работников комендатуры также не случайно. В воспоминаниях одного из комендантов Феодосии в апреле – июне 1919 г. Петра Грудачёва рассказывается о том, как в городскую комендатуру был нанят на работу главаря местных бандитов Котьку Мищенко. Последний впоследствии опознал в начальнике милиции третьего феодосийского участка бывшего работника белогвардейской контрразведки в Мелитополе, который был арестован и передан в военные силовые органы (его дальнейшая судьба неизвестна). Как писал Пётр Александрович, Мищенко «погиб от белогвардейской пули, не успев пожить в новой своей и нашей жизни» (2). Так что Мельников вполне мог знать о работе бывших бандитов в комендатуре.

Теперь рассмотрим показания председателя земской управы Сергея Скуляри:

Что касается режима, установленного большевиками, то он был чрезвычайно суров и жесток, в особенности по отношению к лицам, на которых была наложена контрибуция в размере 3 000 000 рублей. Всякий обложенный контрибуцией обязан был внести свою часть наличными деньгами, причем запрещалось снимать деньги с текущего счета или же продавать свое имущество для внесения контрибуции. Не внесших деньги, или части денег, арестовывали и отправляли в тюрьму, где подвергали издевательствам и избиениям, а затем вместе с захваченными на улицах отправляли на окопные работы, где также производились глумления и истязания.

Данные о контрибуции верны – на феодосийскую буржуазию действительно наложили «дань» в 3 млн рублей (3). Отправка на Ак-Монайский фронт невнёсших контрибуцию также подтверждается источниками – в середине мая 1919 года в «Известиях Феодосийского военно-революционного комитета» был опубликован фельетон, в котором пародировался дневник "буржуя". И в нём, помимо прочего, упоминается сей факт:

16-10. – «Контрибуция» с меня причитается 150 тысяч. Да вздор. В банках у меня ничего нет, а где есть – и чрезвычайка не догадается...
19-10. – Догадались. Завтра, поутру должен явиться с лопатой…
20-10. – Взял у дворника лопату и пошел пешком (куда девались извозчики?) на сборный пункт. Отправляют рыть окопы. Ничего: Покопаем – а денег, все таки, не дадим... (4)

Далее Скуляри сообщал:

Хождение по улицам города допускалось только до 6 ½ часов вечера, после этого, без знания военного пароля, выход на улицу был совершенно невозможен, т.к. всякий расстреливался на месте.

Здесь свидетель неточен. В день вступления частей РККА в Феодосию (21 апреля 1919 г.) хождение по улицам было разрешено от 5 часов утра до 9 часов вечера. Между 6 и 13 мая по приказу комендатуры разрешённое время было продлено до 11 часов вечера. Нарушителей же угрожали предавать не расстрелу на месте, а аресту и дальнейшему суду военно-революционного трибунала. Однако уже 14 мая это время было вновь сокращено до 9 часов вечера, но уже через несколько дней «согласно разъяснения Совнаркома Крыма» разрешённое время вновь было удлинено до 11-ти часов. (5).

Продолжим рассмотрение показаний Скуляри:

Особенно большевики преследовали заподозренных в сигнализации судам союзных держав, стоявших на рейде. Малейшей щелки в ставне, пропускающей свет, было достаточно для расстрела.

Был как-то следующий случай: в гостинице «Астория», расположенной на берегу моря в центре города, проживал мальчик 14-15 лет; однажды его задержали в расположении большевистского фронта около деревни «Дальние Камыши», причем у него нашли какие-то планы, записки и большой сигнальный фонарь; при задержании его жестоко избили, а затем привели в город, причем дорогой на улицах города, под влиянием побоев и угроз, он указал как на своих соучастников в шпионаже в пользу Добровольческой армии на совершенно посторонних людей в числе 16-ти человек. Этого мальчика вместе с другими отправили через некоторое время на фронт, где били, истязали, ставили на расстрел и снова отпускали. Мальчик не выдержал и стал умолять отпустить указанных им как на соучастников лиц, поясняя, что он их оговорил напрасно. Тех отпустили, а мальчика расстреляли.

Начнём по порядку. Проблема сигнализации деникинцам и судам Антанты действительно имела место быть (6). Говоря о степени радикальности борьбы с освещением в домах в ночное время, имеет смысл вновь взглянуть в советские документы. 3 мая 1919 года в "Приказе №3" комендатуры было напечатано следующее:

Приказываю всем гражданам города Феодосии к 9 часам по новому времени немедленно тушить свет по всей набережной, всем Советским учреждениям к этому же времени завешивать все окна и двери чтобы ни малейшего света не было на набережной.

Всякий неисполнивший настоящего приказа, будет немедленно предан Революционному Трибуналу.

Важный момент – в тексте источника речь идёт про здания, выходящие к морю (что вполне логично). И пока комендант (на момент выхода приказа им был Пётр Новиков) угрожал только военно-революционным трибуналом. Однако уже в "Приказе №8" (выпущенном в промежутке между 6 и 13 мая) речь идёт про все окна в городе. Риторика в отношении нарушителей была сильно ужесточена позже – в "Приказе №20" (от 3 июня), на фоне всплеска антибольшевистских настроений в городе (произошедший после десанта ВСЮР в Двуякорную бухту 26 мая) и ухудшения ситуации на фронте на Юге России, комендантом Фёдором Новиковым стала продвигаться более жёсткая линия:

Мною замечено, что несмотря на приказ мой от 3 мая с. г. за №3, чтобы все окна, выходящие на сторону моря, тщательным образом завешивались, дабы свет не проникал в сторону неприятельских судов, это не исполняется. Вторично строго приказываю, лиц, уличенных мною с неисполнении моих приказов, буду предавать суду Военно-Революционного Трибунала самым беспощадным образом и наказывать по всем строгостям военного времени. (7)

С одной стороны, старая угроза предания военно-революционному трибуналу осталась. С другой же, строки о «наказании по всем строгостям военного времени» открывали для комендатуры простор для внесудебных расправ (в том числе и для расстрелов). Но любопытно, что в этот раз требование вновь (как и в документе от 3 мая) предъявлялось исключительно окнам, выходящим в сторону моря. Следовательно, за свет, выходящий не в сторону моря, наказание не предусматривалось (по крайне мере формально). По итогу общего анализа ситуации с ночным освещением можно констатировать, что слова свидетеля о том, что «малейшей щелки в ставне, пропускающей свет, было достаточно для расстрела» можно поставить, как минимум, под серьёзное сомнение – диапазон запретов и степень жёсткости властей был динамичен.

Говоря о случае с 14-15-летним мальчиком отметим, что он интересен, и ещё раз показывает реальность проблемы сигнализации сочувствующих белым силам той стороне фронта (что, конечно, не отменяет жестокости возможных издевательств, совершённых над ним).

Скуляри продолжает:

Из числа самых гнусных злодейств, совершенных большевиками был случай с офицером в отставке Дуранте и его женой молодой и красивой женщиной: их заподозрили в том что они скрывали у себя в квартире офицеров Добровольческой армии и прежде всего арестовали мужа, а затем и жену. Офицера Дуранте били, истязали, а затем увезли в Симферополь и дальнейшая его судьба мне неизвестна, но его жену отвели в комендантское управление, где прежде всего подвергли избиению по лицу и по чему попало. После глумлений и издевательств помощник коменданта, а может быть просто правая рука коменданта по фамилии Мищенко предложил ей отдаться ему, обещая спасение мужа. В течение нескольких дней Дуранте подвергалась побоям и всяческим истязаниям, содержась под арестом в помещении Комендатуры, где содержались и другие арестованные, подвергавшиеся таким же истязаниям, и только после этого, когда пришла в совершенно бессознательное состояние, она была отправлена в больницу.

Упоминание Мищенко в качестве близкого к коменданту человека очень и очень интересно: скорее всего это был ранее упоминавшийся (бывший?) бандит Котька Мищенко. Если это так, то учитывая его связь с криминалом, приводимый случай может быть вполне реальным (частично или полностью).

Теперь рассмотрим показания бывшего делопроизводителя в евпаторийском судебно-уголовном отделе Константина Яковлевича Хоха. 25 мая (7 июня) 1919 г. (очень жалко, что Д.В. Соколов не перевёл даты со старого стиля на новый, и теперь это приходится делать редакции КБК за него) он был арестован в Коктебеле по подозрению в шпионаже, затем отправлен в арестное помещение коменданта Феодосии.

В помещении я повстречался с арестованной интеллигентной девицей по виду лет 17-ти, которая себя назвала Валентина Родишева. От красноармейцев я узнал, что Родишева, которую я до того совершенно не знал и нигде с ней не встречался, также была заподозрена в шпионаже. Сам я был очевидцем того, как истязали в арестном помещении названную Родишеву. Ее избивали шомполами, я видел, как комендант г. Феодосии Федор Новиков порезал ей ножом жилы на левой руке, проколол ей штыком правую грудь и тушил папиросы на ее руках, обжигая ее тело.

После издевательств к избитой и замученной Родишевой приглашали фельдшера, который оказывал ей первую медицинскую помощь. Как только она приходила в себя ее снова уводили и снова она подвергалась мучениям. Арестованная Родишева при мне суток пять находилась в арестном помещении. Потом, как я слышал ее должны были отослать в штаб Духонина (т.е. расстрелять – прим. Д.С.), находившийся тогда в прифронтовой полосе, но ее будто бы туда не довели, а по дороге ее изнасиловали красноармейцы и после этого убили. Откуда родом Родишева, я не знаю, но она в последнее время проживала в Старом Крыму. Как-то я присутствовал при том, как какой-то большевистский следователь Коцелло допрашивал задержанную Родишеву. Записывал показание Коцелло у которого на правой руке на золотой цепочке была привязана плетка – из проволоки телеграфного провода. Коцелло все время подсказывал арестованной Родишевой, как она должна была показывать и если только Родишева молчала или говорили другое, то Коцелло ее сейчас же избивал плеткой до потери сознания, а матрос Ходза обливал ее водой. Из этого допроса я только выяснил, что Коцелло добивался от Родишевой, чтобы она ему призналась в том, что прибыла из г. Керчи на подводной лодке и допрашиваемая в виду истязаний должна была все подтверждать. Как-то во время ее допроса завели и меня и Родишева указала, что она меня знает и что я также состою шпионом у добровольцев. Потом только выяснилось, что всех приводимых Родишева опознавала и указывала на них как на шпионов. Так она поступала потому, что всякое ее молчание или противоречие приводило в неистовство Коцелло и Матроса Ходза. Однажды и меня в комендантском помещении допрашивал командующий советской армией некто Дыбенко. Он усиленно добивался от меня офицер ли я или нет и где раньше служил. Я не хотел сознаваться и молчал. После этого он меня приказал увести и расстрелять. Меня увели в темный подвал – комендант г. Феодосии Новиков, его адъютант матрос Ходза, командующий войсками на Керченском полуострове бывший штабс-капитан, как он себя рекомендовал, Петренко. Все эти лица заведя меня в темный подвал поставили у стенки и приставили к голове моей три револьвера – по одному у виска и один у лба и взведя курки, как бы испытывали меня. Я решил ждать своей участи и когда они меня в таком виде продержали несколько минут, то я обратившись к ним сказал, чтобы меня не мучили и убили.

Это, очевидно, им не понравилось и они меня сильно избили шомполами до потери сознания. Когда я очнулся, то я уже был в другом помещении. Через несколько дней меня доставил в Симферополь и заключили под стражу. Уже незадолго до бегства большевиков в Симферопольской тюрьме была получена от Революционного трибунала бумага о том, чтобы меня и офицера Дурантэ начальник тюрьмы сейчас же расстрелял, как приговоренных к смертной казни. Этот приговор и распоряжение меня расстрелять выкрала жена одного из надзирателей Симферопольской тюрьмы и совместно с другими лицами приняла меры к тому, чтобы нас спасти. Когда пришли добровольцы, я был освобожден.

Из всех свидетельств именно эти являются наиболее "жестокими и разоблачающими". Однако посмотрим на них внимательнее.

Увы, точной датировки своего ареста Хох не приводит – из текста известно, что он содержался, по меньшей мере, 5 дней (т.е. с 25 по 30 мая). Сами показания изобилуют формулировками "однажды", "потом", "как-то", которые, конечно, очень сильно затрудняют более точное исследование подлинности слов Константина Яковлевича. Но если учесть, что он сам по своей профессии судебно-уголовный производитель, и потому должен был знать о том, что как можно более точные показания помогут следствию установить подлинную картину событий (поэтому спрос с его описаний выше, чем с описаний других свидетелей, так он выше ещё и в силу важности самих показаний), то такие расплывчатые показания наводят на мысль о том, что, возможно, Хох не очень стремился дать эту самую картину. Да, в ответ можно вполне резонно сказать, что Константин Яковлевич находился под угрозой смерти, а потому не запомнил такие детали (человеческий фактор). Но в любом случае его свидетельства размытые, что вынуждает нас относиться к ним более критично.

Более внимательно рассмотрим детали. На момент ареста Константина Яковлевича (25 мая) должность коменданта города действительно занимал Фёдор Новиков (8). Однако "матрос Ходза" никогда не был его адъютантом. Более того – за весь второй период советской власти в Феодосии человек с такой фамилией не мелькал в документах комендатуры (в том числе и на должностях адъютанта и помощника коменданта). Говоря о том, действительно ли на допросе Хоха присутствовали командующий Крымской Советской армией (КСА) Павел Дыбенко и начальник штаба КСА Сергей Петренко (Петриченко) важно отметить, что с 11 мая и (ориентировочно) 4-5 июня они были в командировке на территории Украинской ССР (9). А потому допрашивать Хоха они могли только после своего возвращения. И не совсем понятно как Петренко мог называть себя "бывшим штабс-капитаном", если на самом деле он на момент Октябрьской революции был поручиком (воинское звание на один уровень ниже). Также неясно как мог хвастаться этим офицерским званием человек, входивший в большевистскую партию с 1911 года (10). Наконец важно уточнить, что Петриченко не занимал должность "командующего войсками на Керченском полуострове" – начальником Ак-Монайского боевого участка являлся Александр (по другим данным Андрей) Шишкин (11).

Могло ли произойти всё вышеописанное с Константином Яковлевичем? Гипотетически – да. Однако вышеприведённые обстоятельства показывают, что его показания имеет смысл принимать к сведению, но при этом, что называется, "делить надвое".

На этом фоне материалы следствия по поводу разгрома храма во имя Архангела Михаила в селе Владиславовка выглядят очень и очень детальными и позволяют уточнить примерное время дислокации в этом населённом пункте 3-го Таврического и 6-го Заднепровского полков (12).

Какой вывод?

К великому сожалению, как мы писали в начале статьи, Дмитрий Соколов не сделал этого сопоставления. Наоборот – его выводы "бегут" впереди доказательств, и уже в самом начале статьи он заявляет:

Реализацию «революционных преобразований» в русле «диктатуры пролетариата» новые правители города осуществляли в условиях близости фронта, что, в свою очередь, предопределило большую, чем в других городах, жестокость в подавлении инакомыслия.

Излишне говорить, что ставить выводы впереди доказательств противоречит научному подходу.

Из советских документов Дмитрием Витальевичем приведено только воззвание Феодосийской ЧК, которое должно было подтвердить (вместе с прочими источниками) процитированные нами слова. Однако другие исторические источники не подтверждают более высокого (в сравнении с другими крымскими ЧК) в действиях со стороны местных чекистов. "Брутальность" была присуща феодосийской комендатуре (13), что также подтверждается и деникинскими документами, о чём мы писали выше.

Основываясь на вышеприведённых показаниях, Дмитрий Витальевич пишет:

Таким образом, следует согласиться с публикациями в местных антибольшевистских газетах, которые свидетельствовали об особенной жестокости именно феодосийских чекистов и утверждали, что в городе ими «зверские казни, расстрелы, истязания производились массами. Прибытие добровольцев дало возможность засвидетельствовать ужасы отвратительной работы коммунистов, произвести фотографические снимки, похоронить тела по-христиански».

<...>

Таким образом, несмотря на некоторую ограниченность масштабов преследований, пребывание Феодосии под властью большевиков в 1919 г. отмечено активным внедрением практик террора и принуждения, чему в немалой мере способствовал прифронтовой статус города. Насилие проявилось в многообразии форм и методов, зачастую приобретая экстремальный характер.

Однако процитированные свидетельства не показывают "массовости" казней и истязаний, а говорят скорее об их точечном характере. Поэтому свидетельства "ужасов отвратительной работы коммунистов", упоминаемые в цитате, на деле могли быть получены путём "присваивания" деникинцами работы советской «Комиссии для расследования убийств, грабежей и насилий, имевших место в г. Феодосии и окрестностях» и перетрактовка обнаруженного как "зверств большевизма". Это, конечно, лишь предположение, однако расследование последствий белого террора в Феодосийском уезде весной 1919 года было поставлено на достаточно высокий уровень, и свидетельские показания советской комиссии зачастую более конкретные и точные, нежели те, что были добыты деникинскими следователями (14).

Наконец, разберём ещё один пассаж автора разбираемой статьи:

Сохранившиеся архивные документы и свидетельства очевидцев показывают высокую криминализированность советских органов власти, военных и репрессивных структур.

Дмитрий Витальевич, увы, не указывает о каких конкретно карательно-репрессивных структурах идёт речь – он просто сваливает их в одну кучу. Между тем, как мы уже ранее отмечали, проблема жестокости и криминала была, по всей видимости, свойственна именно городской комендатуре, в то время как Феодосийская ЧК, сформировавшая из вчерашних подпольщиков, за такими "проколами" замечена не была (15).

Список источников и литературы:

(1) Объявление Феодосийского революционного комитета (23 мая 1919 г.) // Феодосийский музей древностей (далее по тексту – ФМД). №29/11. Д-5950.

(2) Грудачев П. А. Багряным путем Гражданской: Воспоминания. Симферополь: Таврия, 1971. С. 68-70.

(3) Изетов Р. А. К истории правоохранительных и карательно-репрессивных органов Крымской ССР (апрель-июнь 1919 г.) / Р. А. Изетов // История государства через историю провинции: проблемы и перспективы развития: материалы Всероссийской научно-практической конференции «История государства через историю провинции: проблемы и перспективы развития» (к 90-летию образования Курской области) (4-5 апреля 2024 г.). Курск: КГМУ, 2024. С. 83.

(4) Известия Феодосийского военно-революционного комитета. Феодосия. 1919. №17. 17 мая.

(5) Приказ №1 начальника гарнизона г. Феодосии (21 апреля 1919 г.) // ФМД. №18/5. Д-3084; Приказ №8 коменданта гор. Феодосии // Там же. №18/27. Д-3104; Приказ №11 коменданта города (14 мая 1919 г.) // Там же. №18/103. Д-3178. Приказ №12 коменданта // Там же. №18/28. Д-3105.

(6) См. например: Изетов, Р. А. Иностранная военная интервенция в Феодосийском уезде в апреле-июне 1919 Г. (по мемуарам П. А. Грудачева и С. Н. Шиль) / Р. А. Изетов // Ad fontes - Ἐπὶ τὰς πηγάς: Исторические источники и их исследователи: материалы Всероссийской научной конференции студентов, аспирантов и молодых ученых, Симферополь, 18 декабря 2024 года. Симферополь: ООО "Антиква", 2024. С. 140-147.

(7) Приказ №3 коменданта гор. Феодосии (3 мая 1919 г.) // ФМД. №18/58. Д-3135. Приказ №8 коменданта гор. Феодосии // Там же. №18/27. Д-3104; Приказ №11 коменданта города (14 мая 1919 г.) // Там же. №18/103. Д-3178; Приказ №20 коменданта города (3 июня 1919 г.) // Там же. №18/165. Д-3239; Грудачев П. А. Багряным путем Гражданской: Воспоминания. Симферополь: Таврия, 1971. С. 60, 65-67.

(8) Приказ №17 коменданта города Феодосии (24 мая 1919 г.) // ФМД. №18/155. Д-3228. Приказ №18 коменданта города Феодосии (27 мая 1919 г.) // ФМД. №18/160. Д-3234.

(9) Владимирский М.В. Красный Крым 1919 года. Москва: Издательство Олега Пахмутова, 2016. С. 69, 80, 253.

(10) Там же. С. 38.

(11) Там же. С. 49.

(12) Там же. С. 41, 71.

(13) Подробнее см. Изетов Р. А. К истории правоохранительных и карательно-репрессивных органов Крымской ССР (апрель-июнь 1919 г.) / Р. А. Изетов // История государства через историю провинции: проблемы и перспективы развития: материалы Всероссийской научно-практической конференции «История государства через историю провинции: проблемы и перспективы развития» (к 90-летию образования Курской области) (4-5 апреля 2024 г.). Курск: КГМУ, 2024. С. 78-92.

(14) Подробнее см. Изетов Р.А. Белый террор в Феодосийском уезде в марте-апреле 1919 года года по материалам «Известий Феодосийского военно-революционного комитета» // Феодосия. История, События. Судьбы. Народная тропа памяти. / Феодосийская организация РОО Русская община Крыма, общественный совет «Храни и помни». Феодосия, 2026. С. 94-108.

(15) Изетов Р. А. К истории правоохранительных и карательно-репрессивных органов Крымской ССР (апрель-июнь 1919 г.) / Р. А. Изетов // История государства через историю провинции: проблемы и перспективы развития: материалы Всероссийской научно-практической конференции «История государства через историю провинции: проблемы и перспективы развития» (к 90-летию образования Курской области) (4-5 апреля 2024 г.). Курск: КГМУ, 2024. С. 80.