Три тысячи ночей. 9 глава.
Том 1. Акт 1. Песнь Леса. Глава 1.
— Молодой господин, спасибо вам огромное. Большое спасибо. Эта милость……
— Обязательно запомни то, что я сказал. Никому ни слова об этом.
— Я не могу доверять тебе полностью, поэтому буду держать под наблюдением. Будет неудобно, но таков приказ герцога, так что у меня нет другого выбора, кроме как следовать ему.
Услышав слово «наблюдение», мужчина слегка вздрогнул, но затем снова начал кланяться с чрезмерной почтительностью, крепко прижимая к себе сумку, полную денег. После этого он ещё несколько раз повторил свои заверения и благодарности, а затем поспешно покинул приёмную.
Спустя долгое время после того, как мужчина ушёл, Кельвин, прислонившись к окну, наблюдал за радостно удаляющейся спиной того человека. Рука, сжимавшая штору, внезапно напряглась, и мягкая ткань безжалостно смялась под её хваткой.
— Нужно подкупить одного человека.
— Есть дело, требующее молчания. Нужен тот, кто умеет держать язык за зубами, а в идеале — без семьи.
Взгляд Кельвина, следившего за мужчиной, постепенно растворяющимся вдали, стал мрачным.
Он всегда безоговорочно, без каких-либо опасений следовал приказам брата, но в этот момент не смог сдержать вопроса на услышанный указ. Причина была в том, что он уловил нечто недоброе в хитрой улыбке, заигравшей на прекрасном лице. Эрон же, скрестив ноги, лишь продолжал загадочно улыбаться.
— В чём проблема? Разве герцог не испытывает трудностей из-за исчезновения того человека? Скажем так: как сын, я не могу спокойно наблюдать за этим. В конце концов, наш дом до сих пор находится под подозрением Девоншира, поэтому лучше даже малейшие ростки раздора вырвать в зародыше, пока они не проросли.
— Неужели необходимо прибегать ко лжи? Если он позже проболтается кому-нибудь, подозрения лишь усилятся.
Леденящий душу взгляд скользнул по Кельвину, словно пронизывая его насквозь.
— Пойми посыл моих слов: в идеале выбрать того, у кого нет семьи.
Кельвин ничего не возразил на слова, намекающие об утилизации.
Это была та самая привычка отца, которого он так ненавидел. Тц. Цокнув языком, брат запрокинул голову назад. Его лицо, источающее апатию, было отмечено сильной усталостью.
— Пошутишь так ещё раз — и твоё серьёзное лицо станет причиной конца света. Что, по-твоему, я приказываю убить того человека? Смеешь сравнивать меня с ним? Это ни в какие ворота. [1]
— Довольно. Отправь его куда угодно до того, как герцог приложит свою руку. Сделай так, чтобы он никогда не вернулся. Тот готов на всё ради своих целей. Мы должны опередить его.
Плотная пелена тревоги окутала сердце Кельвина. Если бы он разбирался в предназначении каждых вещей, которые брат просил достать его, то мог бы наткнуться на то, чего предпочёл бы не знать.
Эрон не прятал своих намерений, но и не раскрывал их до конца. Кельвин не понимал, что скрывалось в глубине души брата, и как правильнее он сам должен поступать.
Несчастные случаи происходят внезапно.
Макквон, без сомнения, ни разу не ослушался приказов хозяина. Конечно, порой случались незначительные отклонения в мельчайших деталях, но по большей части он верно следовал указаниям. Причиной же, по которой он нарушил приказ на этот раз, стало маленькое желание, крошечная искренность.
Он уже довольно долго топтался у двери мастерской. Макквон бережно держал в руках покрывало, сплетённое из самой мягкой травы: он сорвал её, сушил несколько дней под тёплым солнцем, а затем плотно сплёл в полотно.
Он ещё немного помедлил, но в конце концов с решительным видом вставил ключ в замок. С ощущением, что ключ идеально совпал с отверстием, замок повернулся в направлении вращения руки и открылся.
Вслед за звуком поворачивающегося ключа Макквон затаил дыхание. Он был так напряжён, что у него заныла шея.
— Надо поскорее уйти, пока не поднялась шумиха.
Хозяин часто поступал так: закончив работу под утро, тихо выходил и, небрежно облокотившись на стул у стола, дремал. Но даже это затрудняла его сильная бессонница — малейший шум заставлял его тут же открывать глаза.
Каждый раз, наблюдая за этим, Макквона охватывало беспокойство, и он размышлял: неужели кровать в комнате неудобная? Хотя он даже не знал, есть ли там вообще кровать. Стоило ему попытаться схватиться за дверную ручку, как хозяин тут же сурово щурил глаза треугольником и начинал сердиться — возможности заглянуть просто не было.
Он не помнил, откуда взялась эта мысль, но в какой-то момент в его сознании промелькнуло: «Сон на высушенных травах довольно эффективен против бессонницы». Не успев даже задуматься, насколько эта мысль правдива, он уже действовал.
С тех пор, всякий раз, как у него было свободное время, Макквон обходил хижину, срывал едва начавшие рост молодые травинки и целебные травы, досуха высушивал их под лучами солнца, а затем снова и снова собирал длинные стебли в пучки и сплетал. На завершение ушло немало времени, но результат оказался удовлетворительным.
В этот день словно сама судьба затеяла пошутить над ним. Как раз когда Макквон завершил последний этап создания покрывала, хозяин, в отличие от обычного, оставил связку ключей от мастерской в хижине и ушёл. Макквон, как всегда занятый уборкой, обнаружил ключи и после недолгих раздумий решился на отчаянный поступок. Итогом этого и стала текущая ситуация.
«Я делаю это с лучшими пожеланиями, он ведь поймёт?»
Так или иначе, в последнее время хозяин стал относиться к нему куда снисходительнее. Страх, что тот взбесится, увидев покрывало в комнате, мерк перед жгучим желанием облегчить его мучительную бессонницу. Если разозлится — ударит, и всё на этом. Конечно же, даже с такой решимостью действовать было непросто.
Как назло, сегодня было особенно солнечно.
Собравшись с духом, Макквон толкнул дверь. Настал миг, когда дверь мастерской, запертая всё это время, открылась.
Увидев наконец открывшееся перед ним пространство, Макквон замер, потеряв дар речи.
Мастерская оказалась тесной. Более скромной, чем он ожидал, и, вопреки предположениям, никакой старой кровати внутри не было. Даже места, чтобы развернуть покрывало, не нашлось — лишь складной стул и разбросанные инструменты. Пространство, целиком посвящённое резьбе.
Макквон не имел ни малейшего понимания об искусстве или скульптуре. Даже потеряв память, он осознавал своё равнодушие и невежество в этом. Но, взглянув на творение хозяина, не мог не признать: его охватил неописуемый восторг. Статуя, высеченная из мрамора тем жестоким человеком, была настолько совершенной, что внушала благоговейный трепет.
Не замечая, как уронил на пол полотно высушенных трав, Макквон шагнул к статуе.
В центре мастерской стояла белоснежная, высеченная из мрамора, Богоматерь Мария. Мягкие складки её одеяний, исполненные доброты черты лица, улыбка, излучающая святость — всё это заставляло тут же пасть на колени. В груди вспыхнул жар, дыхание перехватило от волнения. Он никогда не видел столь поразительного и священного плода искусства.
Дрожащей рукой он коснулся статуи. Холодное ощущение под кончиками его пальцев явно давали понять, что это простой камень, но внутри него определенно билась жизнь. В ней целиком и полностью были заключены чьи-то страсть и отчаянное стремление.
Восхитившись, он уже собирался шагнуть к следующей статуе, как вдруг...
Звон чего-то упавшего заставил Макквона резко обернуться. Консервная банка, упавшая у входной двери, покатилась прямо к носку его ботинка.
Про себя вырвался тяжкий возглас. Поспешно развернувшись, он столкнулся взглядом с хозяином, который застыл у входа, излучая острую жажду убийства. Прежде чем он успел объясниться, Эрон быстрым шагом приблизился. Широкие, тяжёлые шаги красноречиво говорили о масштабе его гнева.
В мгновение ока он преодолел расстояние и встал вплотную к Макквону, без колебаний занеся руку. Тот понимал, что удар придётся по нему, но не успел даже вздрогнуть. Всё произошло слишком быстро.
Прежде чем он успел опомниться от внезапной вспышки насилия, рука снова взметнулась вверх. Новый, ещё более свирепый удар с взрывным хлопком отбросил его голову в сторону.
С всё ещё искажённым злостью лицом противник снова занёс руку. Его израненная ладонь без перчатки уже готовилась рассечь воздух.
— Просто выслушайте меня перед тем, как бить. — произнёс Макквон с подчёркнутой вежливостью, едва успев перехватить летящее в него запястье.
Но то, что он осмелился остановить его руку, лишь заставило глаза Эрона вспыхнуть ледяным бешенством.
Его короткий и отрывистый голос источал морозную жестокость. Даже перед этим стальным гневом Макквон не ослабил хватку.
— Я прошу прощения за то, что вошёл сюда. Но у меня была причи……
Свободная рука Эрона обрушилась на другую щёку. От удара, оглушившего всё сознание, даже Макквон на мгновение окаменел. С силой прикусив нижнюю губу, он вцепился и во вторую руку, всё ещё сжатую в кулак. Схваченный за обе руки, Эрон закричал, дёргаясь всем телом.
Кричавшее лицо Эрона пылало гневом и злостью. Ему приходилось смотреть снизу вверх на слугу, а невозможность вырваться лишь подливала масла в огонь. Но разница в физической силе и телосложении была слишком очевидной.
Крепко удерживая дрожащие от гнева запястья Эрона, Макквон слегка вздохнул и заговорил:
— Простите за то, что поднял голос. Успокойтесь хоть немного.
— Если отпущу, вы снова ударите, не так ли?
Эрон фыркнул, жестоко сверкнул глазами и стиснул зубы до хруста:
— Я убью тебя, так что отпускай.
Он раздражённо выкручивал схваченную руку, словно пытался выхватить пистолет из-за пазухи. Веди себя хозяин так в повседневной жизни, он бы уже давно прикончил пару человек. Леденящий душу страх заставил Макквона ещё крепче сжать запястья.
— Я ошибся, поэтому успокойтесь хоть чуть-чуть.
— Даже не думай, что я шучу, живо отпусти.
— Я не специально сюда зашёл. Будь это так — сделал бы это гораздо раньше.
— Раньше у тебя не было ключа, вот и не мог. — стиснув зубы, крикнул Эрон.
Макквон промолчал — его слова попали прямо в точку. Возразить было нечего. Немного поразмыслив, он наконец признал правоту хозяина:
— Не стану отрицать. Но ключ вы оставили несколько дней назад. А сегодня я зашёл впервые. Хотел лишь оставить покрывало и сразу же уйти. Я не собирался нарушать ваш приказ нарочно. Просто……
Сжав кулаки, Эрон открыто демонстрировал жажду убийства, направленную на вторгшегося в его пространство мужчину.
— Я вошёл сюда лишь для того, чтобы постелить то, что сделал сам — вы же жаловались на сильную бессонницу.
— Это правда. Хотя, судя по всему, вы уже растоптали это, когда входили.
Взгляд Макквона расстроенно опустился на пол, усеянный смятыми остатками его труда. После мгновения колебаний он отпустил запястья хозяина, осознав, что его сопротивление лишь подпитывает гнев.
На бледной коже покраснели чёткие отпечатки пальцев. Потирая ноющие запястья, Эрон наконец медленно окинул взглядом мастерскую. Спустя паузу его внимание привлекла куча высушенной травы, брошенная в углу.
— Что это такое? — спросил Эрон с всё ещё взбудораженным видом. Его тон по-прежнему звучал резко и грубо, словно он был готов выстрелить при любом неугодном ответе.
Прикрывая распухшую щёку, Макквон угрюмо пробормотал:
— Как такового названия нет. Если говорить по делу, это что-то вроде…… пледа. Можно подкладывать, когда спите.
Неожиданный ответ слегка приглушил его бурлящую ярость. Не до конца понимая услышанное, Эрон указал на кучу травы и переспросил:
— Не мёртвой, а высушенной. Я несколько дней тщательно промывал её и сушил под солнцем.
— Разве это не корм для лошадей?
Лицо Эрона, продолжавшего задавать вопросы, всё сильнее сгущалось недоумением. Макквон ответил так же недоумённо:
Нахмурившись, Макквон надавил рукой на веки. Хоть они и были хозяином и слугой, оба влачили жалкое существование. Он не мог открыто выразить разочарование невежеством хозяина, и лишь тяжело вздохнул. С предельным спокойствием Макквон продолжил объяснять:
— При бессоннице полезно спать на высушенных травах, прикрытых тонкой тканью. А добавленные к ним ароматные травы успокоят разум.
— ……Тут и постелить-то некуда. — с потрясённым от абсурда видом ответил Эрон.
— Да. Я понял это, когда вошёл. Но вы всегда остаётесь внутри, поэтому я решил, что здесь есть место для сна. Хотел постелить, пока вас не было.
— Глупость. Всё равно когда бы я вернулся и увидел его, то сразу догадался бы, что ты здесь был, так о чём речь?
Тяжело вздохнув, Макквон поднял бесформенную кучу растоптанных трав. Он так яростно топтал их, что даже туго затянутые узлы распустились, а травинки, беспорядочно торчавшие из-под них, потеряли всякий намёк на прежнюю форму.
Хоть его работа и была неискусной, он вложил в неё столько времени и стараний, что обида от разрушенного труда стала ещё острее. Беспорядочно разбросанные стебли казались отражением его собственного вышвырнутого сердца.
Внезапно наступившая тишина заставила и Эрона растеряться. Он не понимал, как этот наглец, который должен был ползать перед ним и извиняться, смеет дерзко поднимать подбородок, спорить и даже обвинять его самого. Жестокое желание размозжить ему голову, ещё недавно пылавшее внутри, уже давно сменилось недоумением.
Макквон молча опустил взгляд. Его лицо явно выражало злость.
Резкий ответ заставил бровь Эрона дёрнуться вверх. Кто это здесь ещё должен злиться? Он заскрежетал зубами.
— Почему у тебя такое выражение лица?
Прижимая к себе бесформенную груду трав, Макквон направился к распахнутой двери. Ошеломлённый абсурдностью ситуации, Эрон поспешил за ним.
— Я ясно предупреждал тебя не входить сюда.
— Разве я не сказал, что понял?
Идя следом, Эрон с возмущённым видом требовал ответа. Тот по-прежнему молчал, продолжая идти вперёд. Время от времени на его лице мелькали свежие ссадины. Увидев раны, которые сам же и нанёс, веки Эрона слегка дрогнули.
— Разве я не просто «ухожу»? — произнёс Макквон ледяным тоном, резко выйдя за дверь мастерской.
Шаги преследовавшего его Эрона ускорились.
Вид спины, упорно не желавшей оборачиваться, довёл злость Эрона до самой макушки.
— ……И это, по-твоему, извинения?
Несмотря на гнев, его слова уже потеряли прежнюю ядовитость. Возможно, потому что причина вторжения в мастерскую была слишком абсурдна.
Дом был тесным, поэтому Эрон быстро догнал его. Макквон, швырнув груду травы в угол стены, направился к выходу из хижины. Эрон снова последовал за ним. Его шаги стали резкими и мощными.
— Да, дом великолепного господина. Раз уж такому, как я, здесь не место — я ухожу.
Он явно собирался уйти в лес. Глядя на его решительную спину, Эрон вдруг почувствовал, как что-то внутри него содрогнулось. Незнакомое ощущение сдавленности в груди заставило его нахмуриться, и он схватил Макквона.
— И что ты собираешься делать после ухода?
Макквон без колебаний стряхнул руку, схватившую его за предплечье.
Эрон молча уставился на свою руку, повисшую в воздухе после резкого движения. Волна какого-то странного чувства пронеслась по нему рябью.
— Я здоров, так что справлюсь с чем угодно.
Даже не осознав, как в его собственных словах проскочила тревога, Эрон, скривившись, высмеял его:
— И что такое ничтожество сможет сделать снаружи?
— Болван, который даже не помнит ничего.
По мере того, как его острые губы изливали ядовитые слова, выражение лица Макквона становилось всё холоднее и безразличнее. Его также охватило разочарование от нагой откровенности, с которой проявлялся характер хозяина. Долго и молча выслушивая всё это, он ответил резкими словами:
— Да. Я болван. Этот жалкий болван отныне будет жить с искренней благодарностью за оказанную милость, а вы, хозяин, оставайтесь здесь и трудитесь в одиночестве до конца дней. Разве не этого вы желали — чтобы никто вас не беспокоил? Наслаждайтесь вволю вашей любимой скульптурой и живите всю жизнь в гордом уединении.
Каждое слово, медленно выдыхаемое им, было пропитано сгустками злости.
— Я не вижу причин оставаться здесь.
В синих зрачках, принявших на себя дерзкий поток слов, вспыхнуло пламя.
Ярость, кипевшая в груди, закружилась у краёв губ.
Холод, сочившийся из голоса, заставил шаги, направлявшиеся к выходу, резко остановиться. Широкие плечи напряглись, словно окаменев.
— Если выйдешь отсюда — это конец. Второй раз вернуться не сможешь.
Ультиматум прозвучал ледяным холодом. Этот человек знает слишком много. Гнев, лишённый изворотливости, вонзился прямо в цель. Он знает о существовании хижины, её местоположении, о моих секретах. Если не получается контролировать — лучше уничтожить.
Да, после убийства можно приказать Кельвину сбросить тело в реку или закопать в горах. Всё равно никто не посмеет обыскать эти места, и никто его не найдёт.
Не ведавший, о чём думает его оппонент, Макквон оборвал разговор и снова зашагал вперёд.
Бурные эмоции сотрясали разум Эрона. Рука, шарившая внутри жилета, закоченела от напряжения. Несмотря на отсутствие опиума, в нём бушевали яростные чувства. Или, возможно, именно из-за этого.
Пока он пытался осознать эмоции, опутавшие его, наглый пёс уже покинул хижину. Даже не двигаясь быстро, Макквон ускользал, и Эрон не мог его догнать. На самом деле, он уже давно застыл на месте, полностью не осознавая своё состояние.
Когда звук шагов затих вдали, скрипучая дверь с грохотом захлопнулась. В хижине воцарилась гнетущая тишина.
Влажный воздух обрушился на его голову. Длинные ресницы медленно заморгали. Эрон опустил взгляд на руку, так и не выхватившую пистолет. Бледная, иссечённая ранами ладонь растворилась во тьме. Тяжёлое дыхание и неясное ощущение опустились до кончиков пальцев ног. Это было неприятное чувство, схожее с головокружением.
Фыркнув, Эрон потянулся к столу. Утром можно будет вызвать человека и разобраться с этим. Всё равно из этого леса трудно выбраться. Рука, державшая опиум, слабо дрожала. Ему нужна была доза.
Скульптура была всего лишь развлечением в его душной повседневности. Однако очарование от создания чего-то из своего израненного существа поглотило Эрона с неистовой силой. Он считал своё увлечение лишь мимолётной прихотью, но его отец, Эдмунд Уисфилден, не разделял этого мнения. Однажды, увидев, как наследник собственноручно занимается резьбой, герцог Корнвелл, начиная с этого инцидента, полностью уничтожал все его работы и строжайше запретил любые занятия, связанные со скульптурой.
Творения всегда разбивались в руках отца, теряя форму. Количество уничтоженных скульптур было неисчислимо. Всякий раз, видя обломки, разбросанные по полу, Эрон задавался вопросом, что же вызывает такую вспыльчивую реакцию отца.
Возможно, инстинкты старого герцога, помешанного на семье, предчувствовали некое будущее, угрожавшее их роду. Великий герцог желал, чтобы наследник, старший сын рода, не занимался ничем, кроме обучения преемственности. Он не терпел интереса к излишним бесполезным делам. Неумелые стремления были для него ненужными эмоциями. Он хотел, чтобы в голове его сына были мысли только о государстве и их роде, и чтобы он оставался под его полным контролем.
Страшась, что драгоценный наследник свернёт на иной путь, герцог Корнвелл безжалостно использовал свою власть, чтобы растоптать даже не осознанную сыном страсть.
Началом стала смерть приближённых людей.
Учителя, обучавшие Эрона живописи и скульптуре, подверглись беспощадной мести. Кто-то был убит, кто-то — изувечен. Судьба самого первого наставника осталась неизвестной: о том, жив он или мёртв, не знал никто. Все мастерские, которые он когда-либо посещал, закрылись. А магазины, осмелившиеся продать инструменты или материалы на имя дома Уисфилденов, по таинственным причинам разорялись и исчезали.
Пространство, где Эрон мог свободно творить, неумолимо сужалось. Сперва понемногу, а затем и вовсе — все вокруг стали бояться контактировать с ним. Куда бы он ни пошёл, его преследовал бдительный надзор, а насилие, направленное на то, чтобы не дать наследнику сбиться с пути, с каждым днём обретало всё более чудовищные формы.
Пока всё вокруг не стало душить, Эрон не осознавал, что медленно умирает. Всё равно он не мог изменить свою судьбу. Старый герцог ещё задолго до этих событий установил в семье безраздельную власть, подвергая сыновей жестокости. Под лицемерным предлогом «любви» и «воспитания» его тирания лишь усиливалась с годами. Для Эрона Уисфилдена отцовское насилие стало частью повседневной жизни.
Эрон безучастно наблюдал за тем, что происходило с ним. В отличие от сознания, считавшего всё происходящее обыденным и не стоящим внимания, его подсознание, обожавшее скульптуру, неудержимо гнило и угасало. Ежедневно подвергаясь насилию, Эрон смутно предчувствовал, что его жизнь оборвётся либо от собственной руки, либо от когтей дьявола.
Впервые он пристрастился к опиуму, когда вмешательства и жестокость герцога Корнвелла достигли предела. Из-за невыносимых мигреней даже простые повседневные дела стали невозможны, и семейный врач, доктор Босвелл, назначил радикальное лечение. Эффект препарата оказался ошеломляющим. Спустя время после приёма тело погружалось в сладкую истому, а все тревоги растворялись в тишине. Хотя оно и называлось всего лишь болеутоляющим, это был удивительный опыт.
Дозировка и частота употребления опиума неумолимо росли. Порошки, листья, настойки — разнообразие форм лишь подстёгивало зависимость. Чем сильнее становилась потребность, тем быстрее наступал эффект, а путь саморазрушения превращался в стремительное падение. Без опиума Эрон становился всё более грубым и жестоким. Осознание, что тело и разум полностью разрушены, пришло лишь после того, как зависимость уже захватила его в свои лапы. Но у Эрона не осталось ни сил, ни желания проходить изнурительный курс лечения.
Как бы своевольно он ни вёл себя, Эрон Уисфилден, принадлежавший Корнвеллу, оставался наследником высшего аристократического рода Англии и преемником премьер-министра. Никто не смел его остановить или позволить себе вольность в его адрес. Герцогиня, склонная к избеганию конфликтов, предпочла закрыть глаза на мужа, который с каждым днём всё яростнее избивал своего ребёнка, и на сына, пристрастившегося к наркотикам. И следующей весной она на неопределённый срок отправилась в своё родовое поместье.
Лишь когда ситуация вышла из-под контроля, и никакие санкции не действовали, герцог Корнвелл наконец ослабил тиски слежки и запретов вокруг сына — но это случилось уже после того, как судьбы множества людей были разрушены.
Собственные решения и поступки, продиктованные его волей, уничтожили всё, что составляло суть Эрона Уисфилдена как личности. С какого-то момента он перестал даже пытаться противостоять герцогу. Вспышки отцовского гнева не утихали, но стоило пережить их — и наступало хрупкое затишье. Это было полное разрушение свободной воли.
Но в любое время и в любой момент люди живут свои жизни.
В начале лета Эрон, заблудившись во время охоты, обнаружил существование хижины на самой западной границе владений Нортгемптона, у входа в закрытый лесной массив. Заброшенная хижина, укрывшаяся среди буйной зелени, была временным пристанищем, построенным десятилетия назад, когда в Рэмдифе жил лесной сторож.
Первой эмоцией, которую он ощутил, была огромная радость.
Вслед за этим из глубин подсознания, словно прорвав плотину, хлынули жажда и желание творить — те самые чувства, что он давно похоронил в себе. В голове закружилась пустая надежда: а вдруг здесь можно начать всё заново? Он понимал, что это глупо, но не мог отказаться от этой искры надежды.
Скрыв радость от обнаружения заброшенного места, Эрон развернул коня и ускакал. Вернувшись в резиденцию, он вскользь расспросил слуг, давно работающих там, но никто не знал о существовании хижины. Это была случайность и возможность, которую нельзя было упустить.
С тех пор Эрон посвятил себя сокрытию этого скромного, но грандиозного тайного убежища. Он ремонтировал разрушенные участки, расставлял необходимые вещи, продумывал пути доставки товаров из города. На это ушло целых три года. Чтобы не вызывать подозрений у чудовища-отца, он притворялся покорным, изредка имитируя «бунты», и тщательно скрывал существование хижины. Всё в его жизни было под властью отца — кроме одного, вырвавшегося за пределы этой орбиты.
Пространство, где живу лишь я.
И охранявший это место беспризорный пёс.
Сознание постепенно возвращалось, и он почувствовал терпкий аромат трав.
Острый сухой стебель травы уколол щёку. Эрон лежал на спутанной связке сухой травы, которую сам же и разбросал. Та же ситуация, что и несколько дней назад заставила его со странным чувством дежавю закатить глаза. Взгляд упал на мужчину, сидевшего на старом обрубке дерева у кровати. Пёс, который нагло взбесился и вырвался из хижины перед тем, как Эрон потерял сознание, теперь выглядел измождённым.
Эрон медленно закрыл и открыл глаза, потратив на это вечность. Слова звучали дерзко, но выражение лица говорящего было несчастным и подавленным. Пёс даже не пытался скрыть свои мучения. Он выглядел неуравновешенно: закрывал лицо руками, тяжело дышал и продолжал тереть щёки.
— Вы понимаете своё собственное состояние? Или делаете это нарочно?
Пересохшие губы дрогнули. Всё для попытки произнести «проваливай». Своенравный пёс, будто догадавшись о намерении хозяина, тут же нахмурил брови.
Веки опускались и поднимались очень медленно. Размытый взгляд никак не мог сфокусироваться, сколько бы Эрон ни старался. Он снова повернул голову. Каждое движение давалось с невыносимой тяжестью, мысли плыли вязко и туманно. Всё из-за последствий опиума.
Вода просочилась сквозь потрескавшиеся губы. Измученный жаждой, Эрон не стал сопротивляться, покорно выпив то, что ему дали. Вид его безмолвной покорности исказил лицо Макквона страхом.
— Разве ты не говорил, что уходишь?
— Я собирался. Ушёл бы, если бы вы не свалились без сознания.
На чёрствые слова Макквон ответил тяжёлым вздохом. Он выдержал паузу, затем вновь встретился взглядом с Эроном.
Это было признание поражения. Застывшие уголки губ Эрона едва заметно приподнялись. Слова пса не были ошибочны. Провинился именно он, а не я. Я приказал псу никогда не вторгаться в моё пространство. Пёс обязан был подчиняться. Но тем, кто ослушался, был именно он. Поэтому ему не следовало сбегать отсюда. Не следовало открывать ту дверь и поворачиваться ко мне спиной.
— Войти в ту комнату было ошибкой, и мои необдуманные слова тоже.
Макквон шептал извинения глухим, едва слышным голосом. Своей крупной ладонью он провёл по вспотевшему лбу Эрона. Несусветная наглость для слуги.
Эрон на мгновение погрузился в раздумья. Веки вновь медленно сомкнулись. Давящая тяжесть в голове вызывала дискомфорт. А наглая рука всё продолжала гладить его волосы. Он хотел обрушить все свои ругательства, но неловкость и осторожность прикосновений растворили даже эту злость. Взгляд пса, смотрящий на него, был до смешного опечаленным.
— Но, пожалуйста, больше так не делайте.
Эрон тут же нахмурился, услышав тон, обращавшийся с ним как с непослушным ребёнком. Твёрдый большой палец Макквона провёл по его лбу, словно стирая невидимую грязь. Обессиленное действие.
— Что же это такое? Почему, когда вы курите эту странную смесь, ваше состояние ухудшается?
— Неужели это опиум? — он осторожно высказал догадку, зревшую в нём уже давно.
Тяжёлое молчание подтвердило, что его предположение неошибочно.
— Пусть я и потерял память…… но я всё ещё могу здраво оценить ситуацию.
И это действительно был он. Дьявольский наркотик, разрушающий тело и разум. Макквон, сам не понимая, откуда знает об опиуме, просто мучительно закрыл глаза. Еле слышное дыхание достигло пола.
— Вы же используете его не для лечения, да?
— Ну, будь это в медицинских целях, вы бы не курили его так пылко.
Казалось, не ожидая ответа, пёс торопливо бормотал вопросы и сам же на них отвечал. Эрон молча наблюдал за этим. Его глаза, закрытые крупной ладонью, оставались невидимыми. Тишина продолжалась. А странное чувство всё сильнее окаменяло его лицо.
Вспоминая события нескольких часов назад, Макквон замолчал, не в силах выдавить из себя слова. Его лицо было мрачным и истощённым. Эрон усмехнулся про себя — всё потому, что эта реакция напоминала Бернарда, мучительно переживавшего последствия его опиумного забытья.
— Я думал, вы умерли. Сколько бы ни звал, вы не двигались, и не открывали глаз……
— ……Это ты виноват. — мрачно прошептал угрюмый голос. Это ты виноват. Эрон повторил это ещё раз. Очень тихо, но так, что каждое слово доходило до собеседника, и тот кивнул, услышав это.
— Больше не заходи в мастерскую.
— Мне не нравится, когда в моё пространство входят посторонние без моего на то дозволения.
Даже покорно отвечая, пёс не убирал руку, закрывавшую глаза хозяина. Всё тело было тяжёлым и влажным от пота. Эрон не скрывал раздражения из-за своего скованного состояния. Спустя время он с трудом поднял правую руку и легонько постучал по руке Макквона.
Вздохнув с видом обречённого, мужчина встретился с ним взглядом, спрашивающим: «Что ты делаешь?». Лицо, которое, казалось, было готово вот-вот расплакаться, страдальчески исказилось.
В нём смешивались тревога, боль, жалость, забота и сочувствие.
Эрон не понимал, почему пёс страдает без какой-либо причины. Он не знал, что говорить в такие моменты. Ведь за всю жизнь он никого не утешал, и даже близко не подбирался к подобным словам.
Лицо Макквона, расслышавшего недовольное бормотание, исказилось. Человек, не умеющий извиняться и, возможно, никогда этого не делавший. Его хозяин был человеком, который, не зная, за что просить прощения, просто упрямо твердил, что виноват другой.
Человек, чьи отношения с другими неуклюжи, неловки, и ещё раз неуклюжи. Человек, что не способен даже на повседневный обмен эмоциями или единомыслие. Макквон инстинктивно осознал, что причина кроется в неведении, порождённом отсутствием опыта.
Стеная от невыносимой муки, Макквон прислонил лоб к исцарапанной тыльной стороне руки Эрона. Да что за жизнь прожил этот человек? Почему он так сломлен?
Глубокий низкий голос звучал приглушённо. Прохладное прикосновение кожи оказалось не таким уж и плохим, и Эрон решил простить наглое поведение пса. Не имея возможности понять его чувства, Макквон ещё долго молчал с опущенным взглядом. Горло пылало от жажды, веки горели, а губы были пересохшими.
— Хозяин, я виноват. Поэтому……
Перед глазами вновь и вновь возникал образ хозяина, бездыханно лежащего на полу. Лучше бы он обрушил свой гнев на меня, чем так разрушал себя. Макквон знал Эрона как порочного и жестокого человека, но он не предполагал, что тот способен изливать свои эмоции через саморазрушение. Он глубоко сожалел, что с горяча стряхнул израненную руку, схватившую его перед тем, как он покинул хижину.
— Я бы хотел, чтобы вы больше…… не принимали опиум.
— Я правда думал, что вы умерли.
— Умоляю, никогда больше не курите его.
С действительно страдающим видом Макквон раз за разом повторял одни и те же слова. Его суженые глаза дрожали. А морщины у переносицы стали глубже из-за того, что продолжал хмуриться. Глядя на это, лицо Эрона странно скривилось.
Он наклонил щёку набок, долго наблюдая за своим псом, съёжившимся от страха. Было по-настоящему забавно и иронично, что самый печально известный в Лондоне наркоторговец опиумом просил его отказаться от наркотиков.
Безучастно перебирая его ослепительно красные волосы, после долгого молчания Эрон наконец дал ответ, который желал собеседник:
Зверь, которого он подобрал, оказался дерзким и высокомерным псом.
Как и эта старая хижина, пёс целиком и полностью принадлежал ему.
[1] Пошутишь так ещё раз — и твоё серьёзное лицо станет причиной конца света.* — гиперболическое выражение, означающее, что человек настолько серьёзно сказал какую-то бредовую вещь, в которую сам верит, что назвать это шуткой будет концом света. Или что его «шутка» может вызвать катастрофические последствия. (Короче говоря, замечание о том, что человек ужасно шутит). Контекст: Эрону отвратительна мысль, что Кельвин сравнил его с их отцом.