Об отношениях и подлинных желаниях

Многие люди, сами того не осознавая, верят в телепатию. А так же они верят в то, что окружающие думают и чувствуют подобно им. И потому их ожидания так часто не оправдываются. 

Думаю способность донести свои подлинные потребности до партнёра во многом зависит от того, насколько человек находится в контакте со своими подлинными желаниями и понимает их. Знания о природе своих желаний и умение ими управлять, на мой взгляд, являются наиважнейшим аспектов в жизни каждого человека.

Как неоднократно говорила, многим вещам я учусь у окружающих людей и клиентов. Приведу один пример из жизни моей хорошей знакомой, которой уже давно нет в этом мире. Её история – образец умения отчетливо доносить до окружающих свои важные желания, а так же оставаться в своей «чистой ценностной линии». 

Её супруг был крайне сложным человеком: блестящим, невероятно талантливым специалистом в своей области, сильным управленцем, но при этом очень тяжёлым, несдержанным и грубым в отношениях с людьми. Так бывает с большими душами, им словно трудно уместить все свое естество в тесной физической оболочке, потому порой они бушуют словно ураган и взрываются как вулкан, сметая все границы на своем пути. 

После очередного рассказа моей знакомой об этом «непростом человеке», я спросила, как же она решилась выйти за него замуж, а главное, как ей удалось прожить с ним целых 45 лет полноценной, счастливой семейной жизни. В ответ она рассказала мне несколько любопытных историй. Одной из них поделюсь с вами.

Она рассказала, что прежде чем они поженились, он добивался её и сватался к ней целых два года. Но она всё время ему отказывала и ждала.

-- Два года?! - удивилась я, - так Вы что же, его не любили?

-- Отчего же, очень даже любила. – спокойно ответила она.

-- Так почему же не соглашались? 

-- Потому что ждала, когда он - избалованный, эгоцентричный, привыкший к поклонению и подчинению красавчик, проявит при этом достаточно такта и уважения ко мне. Я ждала, когда он возьмёт себя в руки и будет вести себя как Человек, а не жаждущее обладания животное. И этот день настал. Я стояла возле окна, когда он подъехал на машине к моему дому. 

-- И как же Вы поняли, что это произошло? – спросила я.

-- Из-за шторы я увидела, как он в очередной раз подъехал к моему дому. Выбрался из авто с огромным букетом цветов. Было видно, что он весь клокочет от нетерпения и злости, я бесила его своими отказами. Его волосы торчали во все стороны, а энергия била через край. И тут я подметила, как он положил букет на крышу машины и остановился. Он пригладил свою торчащую во все стороны копну волос, одёрнул пиджак, сделал глубокий вдох, выдохнул, весь выпрямился и снова взял цветы, полностью успокоившись.

В том, как он это сделал, я увидела, как этот мужчина одолел усилием воли своё нетерпение и раздражение, он укротил необузданного ретивого коня своей неуправляемой природы. И, вскинув косматый чуб, чеканным, твёрдым и спокойным шагом он направился к моей двери. 

Тогда я посмотрела на него и подумала: «С такого коня и падать не стыдно». Я почувствовала, что теперь готов давать мне то, что самое важное для меня в отношениях. В этом вопросе я не была готова размениваться и идти на компромиссы. Как только он зашёл, я сказала ему о том, что достоинство и уважение в отношениях для меня «насущная необходимость», без которой не смогу жить ни с кем, как бы я ни любила. Он ответил, что именно это ему во мне и нравится, именно это очень ему подходит, так как моё присутствие пробуждает в нём лучшие черты и заставляет быть достойным уважения Человеком. И тогда я согласилась выйти за него.

- И что же было дальше, неужто он так и оставался всю жизнь спокойным и сдерживающим свою стихийную натуру?

- Конечно, нет! – захохотала она, - довольно скоро его натура дала о себе знать. После свадьбы мы уехали жить в его родной город. Я нашла там работу учителя в школе, у меня появились подруги. Я была беременная на начальном сроке. Одним словом, жизнь пошла своим чередом. В один из дней нам нужно было куда-то ехать. Муж начал что-то объяснять мне, давал ценные указания, а я задавала уточняющие вопросы. Он начал злиться.

Надо сказать, муж всегда ожидал и был уверен в том, что люди с первого раза просто обязаны его понять, раз это Он что-то сказал. Своеобразие восприятия другого человека никогда не бралось им в расчёт, и потому он ужасно злился в таких случаях. А дальше больше. Нам уже пора было выходить, но меня мучил токсикоз, закрывшись в туалете я умывалась после того, как меня вырвало. Когда я вышла, он окончательно рассвирепел, заорал, обзывая меня «дура набитая» и другими оскорбительными словами. 

В тот момент я ничего не ответила, так как говорить было не с кем. Вместо моего мужа рядом бушевал неуправляемый хаос. Мы съездили, куда планировали. На следующий день после работы, когда он вернулся домой, меня нигде не было. Он искал меня две недели. Звонил в морги, в больницы, друзьям и родителям. Лишь спустя две недели я сделала так, что он нашёл меня у моей новой подруги, про которую он не ещё знал.

Возмущённый он загрёб меня в охапку, причитал, что чуть было не сошёл с ума, и где меня носило, он поседел за эти две недели… Я очень спокойно отстранила его, посмотрела в глаза и ответила: «Ты нашёл меня только потому, что я позволила себя найти. Я говорила тебе, что уважение является для меня «насущной потребностью», без которой я не смогу жить ни с кем. Так что, если ты ещё раз позволишь себе назвать меня «дура» или любым другим оскорбительным словом, ты меня не найдёшь. Я тебе это обещаю.»

- И что же было дальше? – спросила я.

- А дальше было то, что и должно было быть, ни разу за 45 лет совместной жизни он не назвал меня оскорбительно.

- Как это возможно! При его-то натуре?! Чудеса! – поразилась я.

- Да, представьте себе, именно «при его натуре». И это потому, что он уже хорошо знал «мою натуру», он знал, что я сделаю то, что обещаю, у него в этом не было ни капли сомнений. Он дорожил мной, а потому, что ему ещё оставалось, кроме как в корне пересмотреть своё отношение к подобным словам. За 45 лет я никогда не бросала слов на ветер и всегда оставалась верна своей позиции. Эта позиция и для мужа оказалась очень полезной, научившись уважать меня, он научился уважать себя, а потом и других. В результате, он стал по-настоящему выдающимся руководителем, смелым, решительным, но терпеливым, когда надо. Окружающие люди стали не только бояться, но и уважать и любить его.»

Порой, предавая свои подлинные ценности и желания, отклоняясь от своей «чистой линии», из-за страха или нежелания идти на конфликт, мы не только вредим своему развитию, но и лишаем возможности развиваться окружающих нас людей.


Автор: Wedensky Lea (из Facebook)


Спасибо, что читаете канал в Telegram: @relations_MW

February 20, 2019
by @relations_mw
0
31

Как мы Маше в 40 лет любовь искали или как найти своё счастье

Когда я была очень юна, у меня была пожилая тридцатипятилетняя подруга. Практически древняя старуха. Работала она заведующей столовой большого НИИ, статусная была женщина. И у неё, в свою очередь, были ещё более древние и не менее статусные подруги.

Одна, тридцативосьмилетняя, заведовала овощебазой, вторая, самая старая сорокалетка, была главным кадровиком огромного ДСК. Жили они себе поживали сырами в масле. Всё у них было, и ничего им за это не было. Четырёхкомнатные квартиры в хрустальных люстрах и вазах, в узбекских коврах и невероятной комфортности спальных гарнитурах. Великие женщины. Ко всему этому благолепию у двоих прилагались мужья. У зав.столовой — разбитной монтажник Игорюха, у зав.базой — добрейший руководитель заводской самодеятельности, гармонист Колясик (так и только так его называла супруга).

У главного кадровика мужа не было. И это было страшной трагедией. Во всяком случае все наши посиделки на определённом градусе заканчивались ее горькими рыданиями с причитаниями: какие все счастливые и только она, одна она одинока, как маяк в океане, и нет ей в этой жизни ни просвета, ни счастья. Боль одиночества была настолько страшной и материальной, что хрустали тускнели и переставали звенеть, а ковры теряли шелковистость. Не жизнь, а дно Марианской впадины.

Для меня, считавшей, что в сорок только две дороги: в крематорий или геронтологический санаторий, эти страдания были смешны до колик. Какая любовь может случиться с человеком с перманентом, рубиновыми перстнями на трех пальцах и отметкой в паспорте — сорок лет?! Постыдились бы… Но молчала я, понятное дело. А вот верные подруги не молчали. Утешали, строили планы захвата какого-нибудь зазевавшегося вдовца и разведенца.

А он все никак не находился. А если и находился, то не подходил по параметрам: то выяснится, что будущий счастливый жених тихий алкаш, то ходок, то статью не вышел. Кадровик (звали ее Марией) была женщиной монументальной и терпеть рядом с собой какой-то там «поросячий ососок» (цитата) не собиралась. А вот в кошельки претендентов дамы не заглядывали — не считали нужным, все же у них было, вы помните.

Пока шли трудные поиски, навстречу своему счастью из северной деревушки выехал мужчина в самом расцвете лет по фамилии Генералов и пришел устраиваться на работу в ДСК. Монтажником. Рука судьбы уже крепко держала за холку счастливца, шансов увернуться не было никаких. И попадает он на собеседование не к рядовому кадровику, а к нашей рубиново-перманентной Марии. А чтоб вы все до конца понимали, фамилия Марии была не менее героической, оцените: Маршал.

Вечером был созван весь генштаб и адъютанты в моем лице. На кухонном столе лежали карты боевых действий. А если быть точной — от руки написанная биография и фото соискателя на позицию монтажник-высотник. С паспортного черно-белого фото на нас смотрел мужик с тяжелым взглядом и усами, которых хватило бы на пять составов «Сябров» и «Песняров». Мария рыдала. От любви, конечно же. Это была страсть с первого взгляда. Сокрушительная.

Мы с пристрастием разглядывали Усы и осторожно делились впечатлениями:

— Ну ничего так мужикашка: чернявенький, усявенький. (Комментарий завстоловой.)

— Наташа, да ты посмотри на его нос! Гоголь от зависти умер бы, Сирано де Бержерак глаз при таком носе не поднял бы из уважения к пропорциям. (Это уже я умничаю.)

На меня жестко посмотрели. Терпеливо вздохнули и в три голоса объяснили, что большой нос для мужчины как раз является подтверждением его… гм… несокрушимой мужественности (жизнь, конечно, потом внесла в эти знания свои коррективы, да не об этом сейчас разговор). Но тогда я поверила подружайкам на слово. Задавили опытом.

Соборно решили, что такие усы не имеют права бесхозно болтаться по городу и что «надо брать». Но как? Как подкатить к простому работяге, если ты вся в хрусталях и песцовой шапке, а он в общаге на панцирной сетке?

— Наташа, ну как я с ним подружусь, он же не пьет! Совсем!

— Закодированный что ли?— Не знаю, не пьёт, и все, ни граммулечки! Я уже и в гараж его звал, и в баню. Он приходит — и не пьёт. Машину, вон, батину отремонтировал, как новая теперь фырчит — и не пьет; парится в бане, как черт, и не пьет — как с ним дружить?!

Усы по решению женсовета были определены к мужу завстоловой в бригаду монтажников, с целью охмурения сначала «великой мужской дружбой» с последующим захватом уже женским генштабом. Но Усы не сдавались. Усы не пили, не курили и не читали советских газет. Усы оказались интровертами, которые быстро делали порученное им дело и тут же скрывались в общежитии. По свидетельствам очевидцев, Усы записались в городскую библиотеку, много читали и что-то время от времени записывали в толстую тетрадь, которая хранилась под матрасом. Рабочий кодекс чести не позволял соседям втихушку достать эту тетрадь и выяснить, что же он там записывает. Это было «не по-пацански» и на все уговоры женщин, которые пацанскими понятиями не жили, а только страстно желали узнать, не пишут ли Усы кому любовных писем (у баб одно на уме!), была единственная возможная реакция: а не пошли бы вы, тети, куда подальше со своими просьбами. Не крысы мы, мы — мужики честные. Раз прячет человек, значит так надо.

Ни шантажом, ни подкупом не удалось разбить монолит порядочности «простого рабочего человека». Как ни старались. Все это оказалось дополнительным плюсом в карму Усов, так как ничто не делает мужчину еще более желанным, как налет загадочности и тайны. Мария наша уже сходила с ума не хуже Велюрова, ежедневные сходки генштаба не вносили никакой ясности, а лишь только усугубляли и без того незавидное положение сгорающей от страсти женщины. Рубины тускнели, перманент расправлялся, платья уже не соблазнительно обхватывали выпуклость форм, а спущенным флагом болтались на стремительно теряющей стать фигуре. Мария угасала на глазах. Мария была тяжело влюблена в одностороннем порядке, и что с этим делать — мы не знали.

А Усы тем временем выбились в передовики производства и помимо посещения библиотеки были пару раз замечены на репетициях художественной самодеятельности, пока что в качестве безмолвного зрителя. Генштаб вынес единственно правильный с женской точки зрения приговор: бабу себе там присмотрел. Иначе зачем здоровый мужик сорока лет отроду будет шастать по репетициям и концертам? Только из-за бабы. Любовь к искусству в этих кругах не рассматривалась абсолютно.

В Марииной судьбе уже не призрачно, а очень даже отчетливо замаячила кардиореанимация. Сердце кадровика оказалось не готовым к испепеляющему марафону неразделенной любви, сердце медицински стало страдать тахикардией, переходящей в мерцательную аритмию. И тут мы поняли, что без решительного наступления женской армии ситуация не разрешится никогда. Совет собрали у одра тяжкоболящей рабы Божией Марии.

Умирала Мария по всем правилам жанра. Потухший взор, впалость когда-то сияющих здоровьем щек, потускневший до бледно-тараканьего некогда рубиновый перманент… Одним словом, уходила из Марии жизнь уж�� не по капле, а по ведру в день. Мы стояли у одра и пытались заткнуть ее ментальные дыры своими полными физического и морального здоровья телами. Тщетно. Мария хотела уже только одного: умереть. Во цвете лет, на пике карьеры и хрустально-коврового благополучия она решила во имя любви оставить этот презренный мир материальных ценностей и сгинуть на одном из Томских кладбищ. Завещание было составлено, и ничего более не удерживало ее на этой жестокой, лишенной любви и счастья планете по имени Земля…

Но было одно обстоятельство, которое не позволило ей скончаться в этот же день, а именно — заседание профкома, бессменным председателем которого Мария была уже лет шесть. На повестке дня было распределение квартир между очередниками и льготниками (о, эти благословенные времена, кто помнит, когда по истечении пятнадцати лет ожиданий, мотовни по общагам и коммуналкам родное до зубовного скрежета предприятие одаривало своих сотрудников живыми квадратными метрами!). Без Марии, знамо дело, эти метры ни за что правильно не распределили бы, и священный долг поднял ее со смертного одра, как расслабленного у Овчей купели, и кое-как причесавшись, не надев рубинов и люрексов, сожженная огнем любви почти до основания, Мария собралась на вечернее заседание.

Тут я от безысходности выступаю с бредовейшим предложением:

— Маш, а ты выбей ему квартиру. Тогда вы как-то в статусах сравняетесь с Усищами, и можно будет уже реально к нему подкатить. На новоселье через Игоряна напроситься, все ж таки он его бригадир, с переездом помочь и под шумок тетрадку вожделенную тиснуть и прочесть. От мужиков-то все равно никакого прока с их порядочностью. А нам можно, женское любопытство — не порок!

В потухших глазах Марии заалел огонь надежды. Воспылал, взвился кострами…

Зав.базой и зав.столовой смотрели на меня с нескрываемым восхищением. Оказалось, что бредовой моя идея была только для меня. Как говорят англичане, «нет ничего невозможного для сильно жаждущего сердца». Сердце Марии жаждало усатой любви настолько, что остановить ее порыв не смогли бы и боевые слоны Александра Македонского.

Электробигуди. Тушь «Ланком», помада цвета «цикламен в перламутрах», польский костюм тончайшей красной шерсти, лаковые сапоги «в колено» на тончайшей шпильке — и от умирающей лебеди не осталось и следа. Валькирия, готовая сражаться со всем бюрократическим миром во имя любви, предстала пред нашими очами буквально через полчаса. Мы втроем с ужасом и восхищением наблюдали этот квантовый скачок от смерти к жизни и не верили своим глазам.

Мне за креатив и живость ума были тут же подарены золотые сережки, от которых, понятное дело, отказываться было бесполезно, да и незачем. Заслужила. Воздвигла от одра болящую, не шутки шутила.

Никто до сих пор не знает, какие аргументы приводила Мария на том собрании в пользу вожделенных Усов, на какие кнопки нажимала и кому потом увозила пару новых ковров в целлофане, кому подарила свою очередь на новый румынский гарнитур, но факт остается фактом: Усы вне всякой очереди (да он на нее и не вставал, скорей всего, работал каких-то восемь месяцев) получили ключи от прекраснейшей «малосемейки»; одиноким в то время большие метражи не полагались. Не умеешь плодиться — сиди в малометражке. Усы изумились до невозможности такому кульбиту в судьбе, но от квартиры не отказались (хоть ты живи в библиотеке и сто тетрадей испиши, квартирный вопрос от этого менее насущным не становится). Пробили брешь в святом образе хитрые бабы.

Усы были поставлены перед фактом, что на новоселье бригадир его Игорян явится не один, а с семьей и друзьями семьи, которые привыкли вот такой здоровенной толпой делить вместе все радости и горести, все взлеты и падения — и свои, и друзей, и друзей друзей. Дополнительным бонусом в карму нашей шумной сорочьей стае шла полная организация пира по случаю получения Усами ордера. Усы поначалу пытались сопротивляться, но где уж устоять перед натиском нашего табора, в котором каждый был бароном, и сопротивление было сломлено, не успев начаться.

И сорокоградусным зимним утром наш караван выдвинулся в сторону новостроек.

Всю ночь перед этим знаменательным днем два лучших томских шеф-повара варили, пекли, жарили, взбивали, заливали желатином в столовой закрытого НИИ трапезу, достойную высших членов политбюро. Помидорные розы, каллы из отварной моркови с глазками дефицитного консервированного горошка в обрамлении петрушечных кустов, «сельдь под шубой» в вип-исполнении, заливные судачки, буженина, убивающая своим чесночно-перцовым ароматом всякого, кто приближался к ней на небезопасное расстояние, разнузданные цыплята табака, отбивные из парной свинины…

Спецрейсом из Стрежевого в ночь прилетели томные и благоуханные осетры и игривые стерлядки, сочащиеся смоляным жиром через пергаментную бумагу. Белоснежная нельма размером с хорошего дядьку, замотанная благодаря некондиционным габаритам в простынь по горло, таращила свой радужный глаз и, казалось, подмигивала им в предвкушении: «Эх, погуляем!».

По мелочи еще, конечно, пара картонных коробок с сервелатами-балыками, вчера еще бегающими задорными свинками и потряхивающими веселыми хвостиками на территории свинокомплекса, а сегодня уже обретших строгий геометрический вид и веревочные хвосты для лучшей укладки и транспортировки. В трехлитровых банках колыхалось свежайшее пивцо утреннего разлива (спецрейс с пивзавода в шесть утра, на директорской «волге»), коньяк для вальяжности, водочка «для куражу» и «красное-сладенькое для девочек». Девочки, правда, все как одна лопали водку — не хуже, а где-то даже и получше нормальных мужиков, но для форсу — надо. Не сразу же утонченные Усы озадачивать своими умениями. Для него, как непьющего, взяли ящик «Буратины» (пусть порадуется человек).

Бесчувственную, сменившую 58 размер на 48 Марию выводили из дома под руки. Не несли ноги сомлевшую от предчувствия счастия или несчастия, истомившуюся в любовных муках женщину. Мы все уже порядком устали сострадать подруге, поэтому были настроены на решительный абордаж, когда уже «или пан, или пропал».

Ухайдоканная страстью нежной и от этого вся потусторонняя Мария, хохотуша Люся-завбазой с Колясиком и аккордеоном, Наталья-завстоловой, томная красавица в чернобурках, перевитых соболями, изумрудах с голубиное яйцо, языком настолько острым, что его хватило бы на три украинских села и мужем, вечным пацаном — Игорюхой. Ну и я, конечно, ваша покорная слуга, юная, ржущая молодой кобылой без перерывов на обед, правда, без соболей и брильянтов, но это отлично компенсировалось датой рождения. В тот момент мы были похожи на альпинистов, стоящих у подножия Джомолунгмы, решая и гадая, покорится нам вершина или нет. Квартира усатого новосела располагалась на восьмом этаже, мы стояли у подъезда в молчании, высчитывая глазами окна светелки, где в ожидании своего счастья томился Машкин принц.

И грянул праздник!

Как мы ползли до восьмого этажа (а дом-то новый, а лифт-то еще не подключен!), навьюченные аккордеонами, балыками и заливными судачками «а-ля натюрель» без лифта — «будем знать только мы с тобой». Но мы смогли, выдюжили и оправдали, мы каким-то чудесным образом все донесли, не помяв, не расплескав, не сломав и не уронив. Чего все это стоило, не высказать. Объемы пролитого пота помнят только норковые «чалмы», ондатровые «формовки», да я, раба многогрешная. Марию волокли волоком, чуть ли не за ноги, поставив в один ряд с балыками и вип-селедкой. Лишь бы дойти, лишь бы достигнуть вожделенной цели… И мы достигли.

— Итить-колотить, — подал голос стокилограммовый Колясик. — Как тяжело любовь добывается…

Мы зашикали на него всем хором — акустика-то роскошная в пустом подъезде, а ну как жених молодой раньше времени обрадуется? У двери под номером 32 мы торжественно остановились, отдышались, надавали свежих пощечин уже совершенно бездыханной Марии и хором на последовавший из-за двери вопрос: «Кто?» дружным хором гаркнули: «Конь в пальто!».

Отверзлась дверь, и на пороге, во всем блеске своей красоты предстали Усы. В идеально отглаженных черных брюках и белоснежной, той хрустящей снежной белизны, что нам, людям эпохи техники «mille», уже и не снилась, рубашке. Мы обомлели всей женской половиной табора и моментально поняли, почему так страшно страдала Мария. Усы были невозможно, кинематографически, журнально красивы. Он был не фотогеничен, да и кому повезло на паспортном фото выглядеть прилично? А другого мы и не видели. Но в жизни это было «что-то с чем-то». Рядом с ним все чернобурки смотрелись облезлыми кошками, брильянты напоминали куски асфальта, люрексы — мешковину, а все мы вместе взятые — канадскую «траву у дома», которая вроде и зелена, но не мягка и не душиста, так, имитация… Даже буженина и та втянула вовнутрь весь свой чесночный дух и скромно пахла половой тряпкой.

Мы, сглотнув слюну, вытащили Марию из двадцать пятого глубокого обморока и прошествовали в тридцатиметровые апартаменты. И завертелось. Стола не было, да и откуда взяться этому столу? Дастарханом, на полу, раскинули двуспальную льняную скатерть, наметали туда все, что (было в печи) навертели за ночь шеф-повара, уселись по-турецки и пошел пир горой.

В кассетнике страдала Ирина Аллегрова, а на полу, между мной и Колясиком, страдала Мария. Усы поначалу стеснялись незнакомой компании, но после второй бутылки «Буратино» неожиданно разошлись и начали сыпать шутками, тостами, рот под усами не закрывался, мужики хохотали каким-то своим производственным юморочком, а мы тремя квелыми коровами сидели, пучили бестолковые свои глаза на эту усатую красоту и слова не могли вымолвить. Все-таки красивый мужик — это вам не баран чихнул, это такая же редкость, как брильянт «Наследие Уинстона»: он вроде как и существует, и нашли его простые люди в Ботсване, а фиг его заимеешь. Ты его вроде как априори недостойна, из-за хронической нехватки средств, возможностей и, что греха таить — породы.

И тут в дверь постучали. По-хозяйски, так стучат в дом, в котором ждут и где не удивятся твоему приходу. Усы резво подскочили и в один прыжок оказались у двери.

— Маша, проходи, проходи скорей, знакомься, это мои друзья, новоселье празднуем, давай чемодан, вот тапочки тебе, да, мои, других нет, Маш…

Мы с ужасом наблюдали за этой встречей, понимая, что наш льняной дастархан вот-вот превратится в саван. Новоявленная Маша была неприлично молода и приятна собой до невозможности. Ладная, высокая, с ногами, растущими прямо из конского хвоста, туго затянутого лентой на голове.

Я посмотрела на нашу Машку, от которой уже просто разило могилой, и мне захотелось плакать. Плакать от великой бабьей жалости, которую мы можем испытывать независимо от возраста и количества траншей, из которых приходилось вылезать после падения. Наша Маша была уже сама по себе саван. Белая, бескостная и бесплотная, в нее саму уже можно было покойничков заворачивать… Она механически подносила к губам стакан с «красненьким-сладеньким», отпивала по чуть-чуть и не реагировала ни на какие внешние воздействия. Запах еды улетучивался, а на его место водворялся запах неминуемой трагедии. И только Усы и его гостья не видели и не чувствовали надвигающейся беды.

— А я ей говорю, Машке: это ж какое счастье, что теперь у меня есть жилье, сколько уже можно по общагам мотаться? Теперь вот так, в тесноте, да не в обиде, я ж ее тоже заставил из общаги уйти, будет теперь как королева, в своем душе мыться, а это же счастье, такое счастье, да, Маш?!

Завстоловой медленными глотками тянула из стакана водку и в упор смотрела на съеживающегося с каждой секундой мужа-Игорюху, из которого жизнь уходила на глазах, соразмерно сделанным Натальей глоткам. Проштрафился, прокололся, самого главного не выведал почти за год общения со своим подчиненным, и по всем правилам жанра он должен был пострадать. Люто и страшно. Возможно, в последний раз.

Колясик с Люсей тем временем вытягивали из футляра аккордеон, решив, что теперь-то уж чего делать, помирать, так с музыкой, шоу маст гоу он, как говорится. Но тут тоже вышла осечка, потому что первым номером в репертуаре семейного дуэта, независимо от квалификации праздника, всегда шла песня «Враги сожгли родную хату». Восьмое марта, день рождения, крестины, смотрины, просто дружеские посиделки — традиция оставалась неизменной: в начале пели «про хату», в память Люськиного отца, героического командира дивизии.

В общем, все очень «а-ля-рюсс». Разбитые надежды, «красивая и смелая дорогу перешла», вот-вот от горя умрет несостоявшаяся невеста, а над всем этим вселенским ужасом и апокалипсисом парит вибрирующее Люсино сопрано: «Куда теперь идти солдату? Кому нести печаль свою?» (и ведь не приврала я ни слова, все так и было).

И тут мой взгляд падает на подоконник. Там лежит потрепанная книжка. Тургенев. «Ася-Рудин-Дым», три в одном. На книжке лежит пачка лезвий для бритвы «Нева», и этот натюрморт добивает меня окончательно; я еще раз смотрю на окаменевшую в своем горе нашу-Машу, на источающую ненависть ко всему сущему Наташу, на съежившегося трюфелем Игоря, на разливающихся в творческом экстазе Колю с Люсей, на Машку-соперницу и красавца усатого Серегу, и начинаю хохотать нечеловеческим вороньим хохотом…

— Я, пожалуй, пойду, — встрепенулась, очнувшись от обморока, наша-Маша. — Да, пойду…

— Сидеть! — цедит сквозь зубы осушившая уже второй стакан завстоловой. — Сидеть, я сказала, не двигаться! Щас мы… Щас мы всех тут на чистую воду выведем, щас мы тут всех…

Праздник, несомненно, шел к тому, чтобы стать лучшим из всех до этого случившихся.

Наташа тяжело поднялась с пола, выпрямилась во весь свой стопятидесятисантиметровый рост, и началось. Началось то, что обычно бывало на шахтерских окраинах Анжерки, откуда почти вся честная компания была родом и где только в честном, пусть и кровавом бою добывались и победа, и справедливость.

— Слышь, профура, ты откуда к нам такая красивая приехала? Он же тебе в папаши годится! В папаши, а не в хахали! Квартирку унюхала и прикатила с чемоданчиком, лихая казачка?.. В душе она мыться собралась, чистоплотная наша! Игорь, быстро поляну собирай, к нам поедем догуливать! Люся! Глаза открыла, рот закрыла, гармошку в чемодан, Колясика — в ботинки, все едем к нам, хватит, нагостевалися, спасибо за прием, как говорится! Спасибо за все!!! Смотреть противно! А мы-то, мы-то думали, нормальный мужик, а ты — тьфу, кобелище, хоть и по библиотекам ходишь!

— …?!!! Наташа?!! Наташа, вы что? Кто профура? Почему? Да вы вообще что тут себе позволяете, Наташа? У меня же в доме! Маша, Маша, постой, куда ты, Маша?! (Звук захлопывающейся двери.)

И тут Игорюхино сердце не выдерживает всего этого позорища, он подскакивает и с криком: «Да колотись оно все перевернись, ваше бабье отродье!» со всей дури бьет кулаком в оконное стекло (женщину, по пацанским понятиям, он ударить не может, друга — не за что, поэтому окно — самое то). А вы видели кулак монтажника? Нет? Я видела… Двойное стекло оказывается пробитым насквозь, осколки в секунду разрезают рубашечную ткань и Игорюхину плоть, и потоки… нет, не так, не потоки — реки, багровые реки крови начинают орошать подоконник с Тургеневым, «Асей», «Рудиным» и «Дымом», струясь по «Неве». Тихо. Страшно.

Игорь, разбушлатившись, совершенно не обращал внимания на вопли жены и коллектива, размахивал во все стороны изрезанной конечностью, поливая фонтанирующей из ран кровищей стены в свежих обоях, дастархан, тела и лица присутствующих, и орал так, что наши круги кровообращения поворачивали вспять от ужаса происходящего.

— Серега, снимай рубаху, надо его перевязать, — крикнул Колясик и одним рывком оторвал рукав белоснежной рубашки онемевшего в этом кошмаре новосела. (А чью еще рвать? Белая, достойная стать бинтами для раненого бойца, была только у Усов).

В секунды рубашка превратилась в перевязочный материал, а Серега предстал пред нами во всей своей окончательно уже открывшейся красе. Было на что посмотреть, да… Бездыханная наша-Маша получила последний контрольный выстрел бессердечного Амура и сломанной куклой валялась где-то в углу, да и не до нее уже всем было. Сколько можно сострадать, не железные мы.

— Наташка, хорош орать, бегом в машину, в больницу ему надо, потеряем мужика с вашими разборками! — Колясик, милый и с виду никчемный руководитель художественной самодеятельности, на глазах превратился в главнокомандующего. — Люся, пакуй коньяк, мы его не начинали, врачам дашь, чтобы милицию не привлекали. Где Наташка?! Муж погибает, ей и дела нет. Наташа!

И тут в партитуру нашего побоища вливается страшный гром литавр (зачеркнуто), ужасный грохот и скрежет чего-то металлического и звуки стремительной горной реки. В одну секунду на полу образуется огромная лужа, из ванной комнатки раздается кряхтение, звук бьющегося стекла (к которому мы уже успели привыкнуть), и кадансом идут чьи-то всхлипы и рыдания.

— Игооооорь, Игоооорь, иди сюда, я, кажется, ногу сломала… — И вой — пианистый, на одной нотке.

Открывается дверь ванной комнатки, и оттуда цунами выносит завстоловой. В абсолютно мокром платье, с окровавленными руками и безжизненной, распухающей на наших глазах ногой.

(Здесь, по идее, должна быть прямая речь всех участников драмы, но из этических соображений я ее опускаю, чтобы не оскорбить ненароком чьих-нибудь нежных чувств).

В ходе непринужденной беседы выяснилось, что в начале банкета предусмотрительные хозяюшки набрали полную ванну холодной воды и погрузили в нее все пять трехлитровых банок с пивом, чтоб не скисло, значит, и своей прохладой могло порадовать любого страждущего даже на следующий день. А Наталья, зашедши в ванную комнату, перед отбытием из гостеприимного дома решила сполоснуть разгоряченное свое лицо, присела на край переполненной ванны и… 58 размер, что вы хотели? Ванна была плохо закреплена и опрокинулась вместе с трепетной девяностокилограммовой ланью и всем содержимым. Натали пыталась спасти банки, да не вышло, только изрезалась вся.

Новоселье удалось на славу, стены в изобилии были окроплены кровью, единственная рубаха новосела изорвана в клочья на бинты, ванна вырвана с корнем, вода на полу, перемешанная с кровью, плавающие в ней тарелки с заливным и осетриной, петрушка — ряской по всем углам, разбитое окно (зима, крещенские морозы, Томск)…

— Погуляли, елки-моталки, справили. Так, все по машинам, в травмпункт! Ты и ты, — перст Колясика уперся в мой нос и в угол, где притаилось тело Марии, — тряпки в зубы, все убрать и перемыть. Через час за вами заеду. Игорь, отдай стакан, больничный не дадут, если врачи поймут, что ты пил. Люся, мухой в машину — греть, не таращься… Серега, тащи Наташку вниз, ей не доползти самой.

И тут одноногая Наталья восстала. Не захотела ни в какую, чтобы Усы ее тащили с восьмого этажа, заартачилась, несмотря на свое плачевное положение, как ни уговаривали. И в результате перли мы ее вдвоем с Люсей, проклиная все на свете, а прежде всего аппетит и должность нашей тяжеловесной подруги.

В травмпункте ржали все, начиная от хирургов и заканчивая пожилой санитарочкой. Хитрый Колясик обязал меня в красках, со всеми подробностями рассказать историю получения травм, чтобы у расчувствовавшихся медиков (а уж служители травмпунктов повидали многое, их не разжалобишь) не возникло даже мысли привлечь стражей порядка в связи с обилием колото-резаных ран на телах супружеской пары Ильичевых. Я и старалась, конечно, и про любовь злую, и про аккордеон, и про Машку-разлучницу… Гогот стоял нечеловеческий. Коньяк, опять же, непочатый. Уломали мы хирургов не доносить на нас милиции и не указывать в истории болезни, что пострадавшие были не совсем трезвы. Слава Богу, от полученных травм никто не скончался — и ладно.

— Слушайте, а наша-то Маша где? — поинтересовался свежезаштопанный Игорь.

— Забыли мы ее у Сереги, да не маленькая, дома поди уже сидит, ковры слезами удобряет…

— У меня сердце не на месте, — молвила Люся, — надо поехать, проведать, как она там, беды бы не натворила в таком состоянии…

И наш боевой отряд, в бинтах и гипсе, выдвинулся к Маше.

Сердца остановились у всех, когда мы поднялись на нужный этаж и увидели чуть приоткрытую дверь в Машину квартиру. Там хрусталей одних на тыщи было, в таких квартирах дверь должна быть всегда хорошо закрыта, а тут — открыто… Воображение всех присутствующих мигом нарисовало картину хладных ног, болтающихся над полом. Зайти первым никто не решался. Топчемся, прислушиваемся… И слышим — смех, женский, следом какое-то мужское бу-бу-бу и опять смех, не Машкин… Ставший в тот вечер очень героическим Колясик рванул дверь и ворвался в прихожую, следом уже все мы.

На кухне, за накрытым столом сидели трое: наша-Маша, Усы и Маша-молодуха-разлучница. Увидев наши застывшие в немом вопросе физиономии, они начали истерически хохотать, а следом за ними и мы. До слез, до икоты.

События после нашего отъезда разворачивались следующим образом. Сергей убежал на поиски Маши-разлучницы, а наша-Маша от холода начала приходить в себя и на нервных почвах за час с небольшим привела квартиру в относительный порядок. Только собралась уходить, явились Усы с зареванной молодушкой. В доме находиться невозможно — все заледенело, на улице сорокаградусный мороз, из окна ветер свищет, стены в крови, ванна с корнем вывернутая в санузле валяется, как тут ночевать? Вот наша Маша их к себе и забрала, обоих. В тепле, да под бутылочку всех разморило-развезло, и Машка наша возьми и выдай Усам всю правду-матку. И про любовь свою злую, с первого взгляда, и про квартиру, и про надежды ее несбывшиеся.

А вторая Маша, возьми и ляпни тут же: «Теть Маш, да он по вам сам с первой встречи сохнет, не знает, как подкатить. Вы ж при должности и вообще, а он работяга без кола и двора, куда ему до вас. Вы ж вон красавица какая, по вам половина ДСК страдает, неужели вы не в курсе?»

Почему в тот момент Машку нашу не хватил инфаркт — я не знаю, меня бы точно хватил. А может, и был обморок, да нам не рассказали. В кухне разливался свет взаимной любви и будущего семейного счастья.

А «разлучница» оказалась дочерью Серегиного комдива, с которым он прошел Афганистан, а погиб уже на гражданке, вместе с женой, в страшной аварии. А Усам девочку удочерить не дали, но он опекал ее все это время и хотел впоследствии отдать ей свою квартиру, молодая же, ей надо…

Сергей с Машей поженились через две недели. Сыну их, Косте, уже 22, оканчивает университет в Томске. Молодую Машу выдали замуж через два года и вся наша компания, конечно же, там была в качестве самых дорогих гостей, мед-пиво пила и по странному стечению обстоятельств ничего не разбила, не подожгла и никто не покалечился.

Вот такая история.

(А в тетрадку ту вожделенную Сергей переписывал понравившиеся стихи. Для интересующихся).


Автор: Ульяна Меньшикова

Источник

Канал в Telegram.

February 13, 2019
by @relations_mw
0
33

Почему жена для меня важнее детей

автор: Майк Берри


Обычно в 8:30 вечера я даю своим двум дочерям-подросткам этакий предупреждающий выстрел. А в 9 вечера я уже открытым текстом говорю: «Вам пора пойти в свою комнату». Я говорю это почти каждый вечер. И каждый раз они спорят: «Но почему мы должны ложиться спать в 9? Мы уже не маленькие!»

«Вам не обязательно ложиться спать, вы можете заниматься чем-то в своей комнате — но прошу вас уйти из гостиной. Мы с мамой не видели друг друга целый день, соскучились, и это наше время, мы хотим пообщаться».

ДЕВОЧКИ ОБЫЧНО ЗАКАТЫВАЮТ ГЛАЗА И ФЫРКАЮТ.

Честно говоря, это правило существовало у нас дома с незапамятных времен. Мы являемся родителями вот уже 15 лет, и никогда не было такого, чтобы дети занимали ВСЕ наше время целиком в течение всего дня. Да, конечно, мы очень много занимаемся ими — но не 24 часа в сутки. Мы любим наших детей, и, безусловно, они играют важную роль в нашей жизни. И мы всегда будем поддерживать их и помогать им.

Но, есть еще «мы». Наши отношения. И мы все еще должны уделять внимание тому, чтоб эти отношения оставались крепкими, близкими и здоровыми. И вот почему это так важно:

ЗДОРОВЫЙ БРАК ЯВЛЯЕТСЯ КРАЕУГОЛЬНЫМ КАМНЕМ СЕМЬИ.

Краеугольный камень вашей семьи — не ваши дети. Они — часть фундамента и большая часть всего остального, но не они держат на себе всю эту конструкцию. Самая важная часть — это вы и ваша жена, муж, партнер. И ваши дети смотрят на вас, берут с вас пример и, сверяясь с вашим опытом, выбирают свое направление.


ДО ТОГО, КАК ПОЯВИЛИСЬ ДЕТИ, БЫЛИ «ВЫ» — ВАША ПАРА.

Сначала детей не было. Сначала мы влюбились друг в друга, вместе прогуливали занятия, болтали до утра по телефону (он тогда еще висел на стене, и у него был длинный шнур), и в конце концов решили остаться вместе навсегда. Мы были в начале. И мы затеяли всю эту семейную историю. И только после этого появились наши прекрасные дети. И мы страшно этому рады и благодарны, потому что они дают нам столько света и радости. Но наш союз священен. И именно эту сакральность мы должны изо всех сил охранять.


ПОСЛЕ ТОГО, КАК ДЕТИ ВЫРАСТУТ, МЫ ОСТАНЕМСЯ ВДВОЕМ.

Ничто не длится вечно. Наши дети скоро вырастут и вылетят из гнезда. Не знаю, как вы, но я лично не собираюсь пестовать своих 30-летних детей и выделять им еще одну комнату — пусть живут самостоятельно.

Так вот, когда они уедут от нас, заведут свои семьи и будут растить своих детей, мне бы хотелось, чтоб наши отношения с женой остались такими же крепкими и близкими, как в самом начале. И для того, чтобы обеспечить себе подобное будущее, мы должны работать над отношениями уже сейчас. Именно наши отношения, а не наши дети, должны быть приоритетом.


НАМ НУЖНО ПОКАЗАТЬ ДЕТЯМ ДОСТОЙНЫЙ ПРИМЕР

Как я уже говорил, дети смотрят на нас и берут с нас пример. Именно у нас они учатся, как нужно выстраивать и поддерживать отношения. Я часто говорю: «Воспитывать нужно взрослых, а не детей». Не знаю как вы, но я бы хотел, чтобы мои дети выросли с нормальным здоровым отношением к свиданиям, влюбленности и семье.

Именно поэтому здоровые отношения с моей женой являются для меня приоритетными — ведь дети учатся, глядя на нас. Поэтому жена для меня на первом месте, а дети — на втором. На очень близком к первому, втором — но все же втором.

В конце дня все мы бываем уставшими и напряженными. И да, ваши дети нуждаются в вас, они очень важны. Они на важном втором месте после вашей супруги. Не друзья, не коллеги, не товарищи по увлечениям. Дети и жена. И вы должны заботиться о детях, но в первую очередь — заботиться о сохранении хороших отношений в вашей паре. Когда дети видят, как отец любит их мать, и как мать ценит отца, они обретают уверенность в том, что они тоже любимы, важны и ценны, они обретают уверенность в окружающем их мире.

Мы живем в сумасшедшем графике. Дела-дела-дела. И постоянно дети — мы уделяем детям море внимания. Именно поэтому ровно в 9 вечера каждый день я прошу своих детей подняться к себе в комнату. Именно поэтому мы с женой пару раз в месяц непременно планируем свидание и выходим куда-то вдвоем. Потому что это важно. Потому что первыми появились «мы».



Источник.

January 26, 2019
by @relations_mw
0
22

Мужское одиночество

Иногда я с ужасом думаю, каково быть мужчиной. По большому счету, о нем, о мужчине никто не думает. Каково ему жить? О тюленях и морских котиках думают больше. 

Все (не будем показывать пальцем) думают только о том, любит-не любит. Делает-не делает. Приедет-не приедет. Изменит-не изменит. Женщина, зависимая от мужчины, похожа на пленника, которому вывернули руки и привязали локтевыми суставами к кому-то другому. К её мужчине. Чуть он шевельнётся, она шипит: "мне больно!" Когда он замирает, она дёргает - ты чего замер? Ты жив? Ты ко мне относишься?  Это я утрирую, как всегда. По большому счету, всмотритесь в зеркало. По-настоящему думать о мужчине может женщина, которая либо от него ничего уже не ждёт, либо которую он называет мамой. 


Всё больше моих знакомых мужчин жалуются на одиночество. Выглядят одинокими. Выбирают одиночество. Иногда им нужно, чтобы мы их просто погладили и не задавали вопросов. К стыду своему, я могу погладить, но в большинстве случаев не удержусь от вопросов. Потому что беспокоюсь за себя. Относится ли он ко мне. Большинство моих знакомых женщин так или иначе, не мытьём так катаньем, вытягивают из мужчин отношение. Хоть какое-нибудь. 

Между тем, мужчина устаёт и закрывает глаза. Он больше не хочет видеть ни свой бизнес, ни свою женщину, ни свою глобальную ответственность за всё. Если у него что-то не получается, он мудак. Он живет с ощущением "я мудак", и у него нет волшебного слова "зато".

Это у нас всё проще. У меня не всё ладно на работе, но зато муж хороший. У меня ни мужа, ни работы, но зато ноги. И грудь. Ну да, я толстая, но зато Катька ещё толще.

У мужчин это "зато" почему-то не работает. Правила их честны, строги и просты.

У тебя яйца большие, но зато нет карьеры? Ну ты и мудак.

У тебя бентли, но зато нет любимой женщины? Ну ты и мудак.

У тебя есть любимая женщина, но зато нет бентли? Ну ты и мудак! 

Они вечно встроены в конкуренцию - раз, и в иерархию - два. Они вечно выясняют, кто из них щенок и кто главный на площадке. И иногда, приходя домой, они просто хотят лечь лицом вниз и закрыть глаза. В одиночестве. Потому что если не в одиночестве - то опять мудак. Слабак и тюфтя.

Я бы никогда не смогла быть мужчиной. Я слабак и тюфтя, и часто реву под одеялом. И мне никто слова не скажет. Я сама себе слова не скажу. А у настоящих героев жесткое табу на жаление себя. 

Я была молода, а мой муж строил бизнес. В 90-е годы. Он приходил домой и ложился, закрыв глаза. А я хотела, чтобы он со мной поговорил. И он говорил. Едва живой от усталости. 

Потом, уже в своей незамужней жизни, я хотела от любимых мужчин еще чего-то. 

Чтобы любил.

Чтобы женился.

Чтобы розы.

Не делай мне больно.

Не шевелись. 

Или нет.

Шевелись - и делай мне хорошо. 

Что они при этом чувствуют? 

Чем дальше в лес, тем меньше я в этом понимаю. И когда у меня хватает фантазии представить, что им надо иногда чтобы их просто приняли и поняли, и молчали, и принесли чай, и все это - не сегодня и не завтра, а долго, долго, пока все не наладится - тогда мне кажется, что я все понимаю.

Тогда исчезает пол, и остаются просто два взрослых человека, которые могут сделать друг для друга что-то хорошее. Поддерживающее.

Дружеское.

Любящее. 

Я впервые в жизни об этом всерьез думаю. Мне кажется, они становятся всё более одиноки и заброшены на фоне всех этих курсов для стерв и женской самостоятельности. И им нельзя никому об этом говорить, об этом своём нарастающем одиночестве. И из этого жалельного места, из этого беспокойства у меня больше никак не получается что-то от мужчины хотеть.

Хотя с точки зрения успешных женщин я получаюсь полный мудак. Ведь у меня нет шубы, мужа и даже регулярной смс-ки "спокойной ночи". Поэтому не берите с меня пример, не надо.


Автор - Юлия Рублёва

December 19, 2018
by @relations_mw
0
20

Когда заканчивается привлекательность?


Прочла недавно, не помню где, тупейшее утверждение, что женская привлекательность заканчивается для мужчины в тридцать лет... 

И вслед попалось на глаза интервью второразрядного сериального актёришки, который на вопрос о том, почему он развёлся, сально ответил, будто нет для мужчины более сильного кошмара, чем спать с ровесницей... 

При этом сам претендент на романы с юными нимфами выглядел, как много раз стираные бабушкины панталоны с начёсом...а благо бы хоть соответствовал своим запросам!.. Я поперхнулась. Вот это приговор!

• А мужская привлекательность тогда во сколько подходит к финалу? 

• У мужчин иной механизм увядания? 

• Кожа не образует складок и морщин? 

• Волосы на штифты прикручены, и выпадению не подлежат? 

• Тело упруго, и восхитительно подтянуто до гробовой доски? 

• «Нефритовый стержень» до той же доски стоя приветствует женщину?


У меня нет цели никого обижать, есть цель понять... 

Что за "мясной" подход к человеку??? 

Что за культ молодости на уровне педофилии, когда сексуально притягательными нарекаются почти дети со стерильными телами, лишёнными и волосинки там, где они должны быть?

 

Что за массовое обесценивание, загоняющее в дикие комплексы, и заставляющее чувствовать себя отработанным материалом? 

И что, чёрт возьми, за непотопляемые гендерные стереотипы о том, что мужчина привлекателен в любом возрасте, а вот женщина списывается в утиль ещё до первой седины? 

Увядание и старение — абсолютно естественные физиологические процессы, которые не минуют ни одного из нас, друзья мои. 

Ни одного...

Молодость можно имитировать сколько угодно, но и миллион долларов, брошенный на новейшие технологии омоложения, процесс не остановят.

Возраст безошибочно определяется даже на старательно обколотых и перетянутых лицах. Возраст — это нормально. Стыдиться его — нет.

 

Mенять партнёров-ровесников на, годящихся себе в дочки-сыновья, и думать при этом, что и сам вернулся в свои 20 — признак большой эмоциональной ущербности.


Это не касается разновозрастных пар, соединённых глубоким взаимным чувством, это о тех, кому юный партнёр требуется для доказательства себе самому, что он ещё ого-го...

 

Когда в пример приводят престарелых богатеев, которые женятся на юны старлетках, то здесь стоит понимать одно – человека можно купить, но нельзя купить то, что он чувствует... Не надо думать, что деньги превращают в удовольствие всё тот же секс юной девушки со стариком... 

Они КОМПЕНСИРУЮТ отсутствие его... 


Поэтому мужчины, для которых спать с ровесницей – кошмар, должны честно признать, что и с ними спать – кошмар, раз они пребывают в том возрасте, который сами обозначили, как конец привлекательности. 

А для юных девочек, которых они считают себя достойными, спать с ними – ад кромешный... даже за очень большую компенсацию.


Все эти гонки за юными телами, на самом деле, глубинная неуверенность в себе, замаскированная под внешнее тщеславие. Именно таким людям нужно юное тело рядом, как имидж, как признание своей значимости, как крутизна, на которую человек в реальности не может быть способным. 

Уверенный в себе мужчина со здоровым интеллектом спит с той женщиной, которую любит,даже если она больше не может конкурировать с двадцатилетними... 

Он ведь и про себя знает то же самое... насчёт двадцатилетних парней... 

Уверенная в себе, интеллектуально развитая женщина, увядает с достоинством, без истерики, без жалких попыток всё той же конкуренции с двадцатилетними...

И ей тоже нужен тот мужчина, которого она любит, а не тот, кого можно, как выставочную собачку демонстрировать окружающим:

«Вот какие меня хотят!»

И последнее... Тело – вторично. Всегда вторично. 

Самое сильное между двумя людьми завязывается не на уровне высокой груди, или аномальных размеров полового органа... 

Мы же не мартышки, в конце-то концов. 

Нас связывает эмоциональное притяжение, родство душ, потребность быть рядом именно с этим конкретным человеком, а ни с кем-то другим. И плевать, если у этого, конкретно тебе, дорогого человека больше нет идеально гладкого личика, отсутствия растяжек на теле, призовой груди.

Есть он сам, принимающий в любом возрасте тебя, тоже растерявшего и густоту шевелюры, и накачанность в мышцах, и молодость кожи... 

Никогда не оставайтесь с теми, кто оценивает вас, как лошадь на рынке.... 

Скачите галопом к тем, для кого человек — это целое, а не набор сексуально притягательных или непритягательных органов.

Давайте и здесь останемся людьми... 


Прочитано в facebook.

November 22, 2018
by @relations_mw
0
36
Show more