«По ту сторону жизни» (интервью с Леосом Караксом)
Все ваши фильмы перевыпускаются в отреставрированных версиях. Вы следили за процессом реставрации?
Реставрация: немыслимая фаустовская сделка. Чтобы я сам мог реставрировать свои фильмы, нужны две невозможные вещи: (1) чтобы я их пересмотрел; (2) чтобы перед этим отреставрировали меня самого. (Национальный центр кино, увы, не финансирует реставрацию режиссеров. Но то ли еще будет.) Мои первые фильмы снимал мой большой друг и потрясающий оператор Жан-Ив Эскофье, умерший через несколько лет после съемок Любовников с Нового моста (1990). Я попросил Каролин Шампетье — оператрису, с которой работаю со времен Дерьма (2008), — взяться за обновление картинки. А Тома Годера, звукорежиссера двух моих последних картин, — заняться звуком. Просто дал им пару указаний по ряду сцен. Огромное спасибо им обоим.
Говорят о реставрации старых фильмов, но по большей части речь идет об их модернизации. Реставрация — это перенос на другой носитель (перетаскивание [transbahutage] с нитрата целлюлозы в файлы данных). Что теряется, а что приобретается при таком переносе? Загадка.
Какие у вас отношения с вашими старыми фильмами?
Вы их никогда не пересматриваете?
Пересмотреть хоть один было бы наказанием как для меня, так и для фильмов. Как если бы двоих бывших любовников приговорили снова лечь в постель спустя годы после трудного расставания. Или как в том сне, который приснился мне после Любовников (пожалуй, один из худших режиссерских кошмаров):
Ночь. Еду на мотоцикле по пустынному острову… вдруг мотоцикл встает на дыбы… меня выбрасывает из седла… Прихожу в себя на больничной койке. Надо мной склонился странный усатый доктор. Сообщает, что ему пришлось сделать мне операцию «на мозге»… «Всё хорошо. Только отныне вам придется делать все дважды: скажете „Здравствуйте“, в итоге нужно будет сказать „Здравствуйте, здравствуйте“. Подниметесь по лестнице, придется тут же подняться по ней еще раз. А снимете фильм, после нужно будет снять его заново». То есть переснять Любовников?! Начать все с нуля?!… Снова…
Есть ли среди ваших фильмов один или несколько, воспоминание о которых или чей факт существования делает вас особенно счастливым?
Нет, но я испытываю некоторую гордость за проект Святые моторы (2012); наверное, поскольку хоть раз все прошло очень быстро, от замысла до финала (без простоев на сбор $$). У меня почти не было времени об этом думать. Бывает, люди, с которыми я работал, на какой бы должности они ни были, говорят мне, как много значил в их жизни опыт наших совместных съемок. Это радует, трогает.
В фильме Это не я вы цитируете свои предыдущие картины или отсылаете к ним. В этом еще сильнее ощущаются верность себе и цельность вашего творчества. Как бы вы определили связь, объединяющую ваши фильмы?
Это не я — буквально home movie, домашнее кино. С моими архивными записями, моей дочерью, моими животными. Я попытался ответить на вопрос: что вообще все это такое (эта жизнь, эти фильмы)? Зачем все это?
Что лежит в основе моих фильмов? Наверное, мой хаос. Как противостоять ему, убежать от него, найти свет? Каждый фильм пытается вытянуть из этой суматохи рисунок чистой линии. Персонажи моих юношеских фильмов — все до единого — бежали за любовью. Чтобы преодолеть тяжесть, познать невесомость и, наконец, оторваться от земли. Все они могли бы сказать, как Селин: «Какими же тяжелыми были люди!» Все искали полета, но: как не рухнуть, седлая порыв?.. Как избавиться от той «симпатии к бездне», о которой пишет По? Или так: как жить над пропастью, на канате, натянутом между непоправимым и нежданным?
Отцовство открыло передо мной другие ставки. Мои первые фильмы были фильмами о сыновьях, столкнувшихся с плохими отцами. Как самому не стать плохим отцом? И из чего же соткана эта совершенно новая любовь, любовь к ребенку? Любовь, поначалу во всяком случае, скорее навязанная другому, чем добровольная, и которую впоследствии нужно заслужить. И еще: в какой мир поместить своих вымышленных героев (своих детей)? Наша внутренняя связь с проклятым [satané] современным миром неизбежно меняется в течение жизни. Как с этим справляться? Новое насилие… всеобщее ускорение… наше восприятие реальности шатается. Чувствуешь, как неумолимо превращаешься в Невероятно уменьшающегося человека. Вирджиния Вулф написала эссе, где сталкиваются Гранит (Истина, суровая, твердая реальность у нас под ногами) и Радуга (неуловимое, вдохновение, наши эмоции, наше воображаемое). Но в наши дни, когда правят ИИ, соцсети, fake news и селфи, пара «я — мир» распадается. Все размывается, становится пористым, проницаемым — и нам приходится бороться, чтобы наша радуга не превратилась в гранит.
Пьер, или Двусмысленности наконец-то выходит в прокат так, как того заслуживает. Вы считаете его отдельным фильмом, отличным от Полы Икс, или вариацией той же картины?
Уже не очень хорошо помню. Знаю, что поначалу согласился на предложение сделать эту трехсерийную телеверсию лишь ради того, чтобы профинансировать завершение киноверсии. Но, работая над новым монтажом с моим монтажером Нелли Кеттье, мы почувствовали, что фильм, разбитый на главы, задышал иначе, возможно, лучше — что в этой форме мелодрамы он обрел более романное, сновидческое измерение. И в этом смысле стал ближе к книге Мелвилла.
Это первый фильм, снятый вами без Дени Лавана. Стал ли он поворотным моментом или даже разрывом в вашем творчестве?
Пола Икс стала возрождением (недолгим) и моим самым крупным провалом. Возрождением, ведь долгие годы после Любовников мне казалось очевидным, что снимать мне больше никогда не дадут. И провалом: полным, как у критиков, так и в прокате. Так что после выхода фильма я снова оказался там же, где был до него, — в лимбе. (Надо было насторожиться: после страшного коммерческого провала Моби Дика погрязший в долгах Мелвилл решил написать более простой, популярный роман — однако Пьер, или Двусмысленности обернулся еще большим провалом.)
Снимать с Гийомом (Депардьё) и Катей (Голубевой) было испытанием, настолько хрупкими были они оба. Но процесс также подарил сильные чувства; я их очень любил.
Это еще и первый фильм, где я столкнулся с гротеском (фильм, кстати, и сочли гротескным). Гротеск присущ самой природе кино. Игровое кино родилось гротескным — из фриков, кривых зеркал… Гротеск не имеет ничего общего с иронией, которая часто служит оружием сговора, со всеми ее подмигиваниями и холостыми выстрелами, безопасными для всех. Гротеск выбивает почву из-под ног. В следующих фильмах я продолжил идти по этому пути гротеска…
Связано ли отличие тональности этого фильма в вашей фильмографии с разницей в игре Дени Лавана и Гийома Депардьё?
Я вырос с обезьянами (что во Франции было весьма плохой идеей, но в то время законной) и всегда их очень любил. Я вижу Дени Лавана и Адама Драйвера (и самого себя) как приматов. А Гийом был из кошачьих (как молодой Делон). Хромой хищник с невероятной грацией. Этот фильм был нужен нам обоим именно в тот момент. А хороший, точно выбранный актер задает фильму походку [allure], ритм, мелодию.
Этот фильм более «обнаженный», чем другие ваши полнометражные картины, в этом смысле более рискованный, без страховки, на оголенном нерве. Вы осознавали это во время работы?
Когда я открыл для себя роман Мелвилла, лет в 18, я сразу подумал: эта книга, написанная больше века назад, написана для меня. Как такое возможно? Ее должен прочесть каждый юноша. И я запретил себе когда-либо ее экранизировать. Слишком близко к телу.
Годы спустя я передумал после череды совпадений. Любой кинопроект начинается с таких синхроничностей: чувство, образ, музыка, лицо, сон… — все это внезапно начинает указывать на нечто, идущее тебе навстречу. Кстати, понимаешь, что нащупал начало проекта, когда такие совпадения множатся и наяву, и во сне.
В те годы я сам, как Пьер, жил с ощущением провала — провала и самозванства (как перед первым фильмом, когда приходится делать вид, что «ты знаешь, что делаешь»). А потом я встретил Катю, которая показалась мне настолько же прекрасной, хрупкой и дикой, как Изабель, брошенная сестра из романа. Затем открыл для себя Гийома, хрупкого и израненного, точь-в-точь мелвилловский Пьер, ищущий свое место как сын, молодой человек и художник.
За несколько лет до этого в Сараево, во время войны, мне приснился такой сон:
Я один на кладбище… вдруг самолеты начинают бомбить могилы — как если бы убивать живых было уже недостаточно, нужно убить и мертвых. (Сербы и правда бомбили боснийские кладбища.) Тогда я представил Изабель, выходящую из одной из могил этого разбомбленного кладбища и отправляющуюся пешком во Францию на поиски своего «брата».
Я хотел перенести действие в современную Францию, но чтобы персонаж Пьера сохранил суть мелвилловского Пьера: фигуры вне времени, аллегорической, как Иисус или Гамлет. Это, наверное, заразило весь фильм. В Нью-Йорке я познакомился с автором и иллюстратором детской книги Там, где живут чудовища Морисом Сендаком, так как мне очень нравились его иллюстрации недавнего американского издания Пьера. Эти рисунки, как по мне, точно ухватывают гротескную и аллегорическую силу романа. Сендак также проиллюстрировал другой текст, который я одно время думал экранизировать: пьесу Клейста Пентесилея.
Кажется также, что это менее «синефильский» фильм, чем ваши ранние. Будто в них вы отдавали кино долги (через отсылки, оммажи), а начиная с Полы Икс это наследие оказалось уже более «переваренным».
Я пришел в кино довольно молодым человеком и, главное, начал снимать фильмы одновременно с тем, как открывал для себя кинематограф (по приезде в Париж). После второго фильма я почувствовал, что выплатил свой долг любви и благодарности режиссерам, живым и уже ушедшим, которые открыли мне эту ненаходимую на картах мира территорию: остров Кино. Пришло время прыгать без страховки — менее защищенным, но более свободным.
Вы тяжело переживали прохладный прием Полы Икс в то время?
Ну конечно. Не прохладный, а крайне враждебный. За исключением редких голосов в поддержку, включая Риветта. Режиссер вроде меня, никогда не знавший кассового успеха, обязан своим выживанием вещи довольно иррациональной: ожиданию, ажитации вокруг него. (И, разумеется, нужно, чтобы на земле нашелся хотя бы один продюсер, разделяющий это ожидание, эту ажитацию.) Если его больше не ждут, ему конец.
Вам интересно то, что о вас пишут?
В начале пути — да, было интересно, если критика исходила от человека, которого я уважал (например, от Данея).
Однажды на фестивале ко мне подошел критик: «В этом году мне понравились два фильма: ваш и фильм г-на X». А я видел фильм г-на X и счел его дерьмовым.
Откуда берется наш вкус к вещам? Собственный вкус? Как он меняется со временем? В юности мой вкус часто совпадал со вкусом нескольких (редких) людей. Потом — все меньше и меньше. Так что сегодня я оказался в одиночестве вкуса (и отвращения) [du goût (et du dégoût)] — порой горделивом, но зачастую тягостном. Так что вкусы критиков…
Какие воспоминания у вас остались о работе критиком в Cahiers du cinéma?
Я очень благодарен Данею и Тубиана за то, что приютили меня. Я пробыл в журнале меньше года, кажется. (Ушел после того, как мы поссорились из-за предложенной мной статьи, направленной против самих Cahiers.) Я был никудышным критиком, совсем не создан для этого. Но Cahiers подарили мне важные встречи, в основном на Йерском фестивале молодого кино, который я освещал. Встречи с режиссерами, поддержавшими меня в начале пути (Дюрас, Роберт Крамер), и с Эли Пуакаром, работавшим тогда ночным почтальоном, который стал моим большим другом, старшим братом и делился со мной своими открытиями — фильмами, музыкой, романами, эссе, пьесами.
Как по-вашему, отмечены ли ваши фильмы печатью времени — не в уничижительном смысле, а в том, что они привязаны к эпохе и несут ее след?
Мои фильмы наверняка несут отпечаток своего времени. (Но, надеюсь, не имеют срока годности.) Хотя в юности я с гордостью повторял строчку Мандельштама «Нет, никогда ничей я не был современник», сейчас я слишком хорошо знаю, что от своей эпохи не убежишь. Это не я как раз об этом — о моем мучительном шпагате между XX и XXI столетиями. Меня успокаивает то, что в зарубежных поездках, куда я езжу представлять свои фильмы, я вижу современный зал, на три четверти состоящий из молодежи.
Вы считаете себя режиссером-романтиком? В глубоком, сильном, немецком смысле этого слова!
Пожалуй, да, хотя никогда не был до конца уверен, что правильно понимаю это слово. Но тогда уж это скорее старорусский романтизм, нежели немецкий, если считать князя Мышкина из Идиота Достоевского романтическим героем.
Пересматривая ваши фильмы, поражаешься одной вещи: в них господствует ночь (а Пола Икс — и вовсе путешествие из дня в ночь). Почему так?
Ночь — белый лист режиссера или его черная дыра, начало всего. Тьма, в которой отдыхаешь от хаоса. Ночью существует только то, что освещено (кроме призраков, разумеется). А ночная тишина превращает голоса почти в закадровые — речь может быть хрупкой, можно шептать. Я смотрю на кино так, как Селин представлял себе путешествия: «Достаточно закрыть глаза. Это по ту сторону жизни».
Кажется, будто в фильме Это не я вы не просто отдаете дань уважения Годару, но и подхватываете выпавшее из его рук знамя. Видите ли вы это так?
Когда по приезде в Париж я открыл для себя Годара, то сразу почувствовал сродство [sympathie] хаоса. Но он был потрясающим мыслителем этого хаоса; я же мыслить не способен (могу только впитывать, воображать). Художники-мыслители вроде него (вспоминаю и Пазолини) встречаются крайне редко, у них нет прямых наследников; но они «светят нам издали, чтобы мы не упали».
На обсуждениях после показов Это не я во Франции в зале всегда находился какой-нибудь типчик, который спрашивал насчет Годара: «Ваш фильм — это оммаж, кража со взломом или мародерство?» Он раздувал из этого целую историю, рассуждал с апломбом судебных приставов или профессоров авторского права. Правда в том, что смерть Годара, близость которой я ощущал, преследовала фильм, пока он снимался. Что вполне естественно, учитывая его значение в моей жизни (его фильмы XX и XXI веков, его мысль, наша встреча) и в современной истории. Я воспринял его уход как еще один знак того, что великие уроки (экзистенциальные, политические) XX столетия вот-вот будут растоптаны и забыты. (Посмотрите, как в наши дни отлично заходит фашизм.)
Вы снимаете фильмы сразу предельно личные и крайне амбициозные в плане зрелищности (в балаганном, цирковом смысле). Как вам удается удерживать эту позицию? Становится ли это все труднее?
Разумеется. Но сейчас всем тяжело. Мы заражены алгоритмами, как ковидом, с долгосрочными последствиями. Кино вернет себе свое место и свою силу в тот день, когда люди решат исцелиться — откажутся и дальше позволять миллиардерам-алгоритмщикам сосать из них кровь.
Вы любите Феллини? Вы никогда о нем не говорите, но иногда вы мне его напоминаете.
Плохо его знаю. В юности видел и любил некоторые его ранние фильмы. Но он из тех «великих режиссеров» (наряду с Кубриком и некоторыми другими), которые не остались во мне.
У вас все еще есть ощущение, что вы родились слишком поздно, как вы иногда утверждали в прошлом?
Нет. Думаю, так я выражал боль, которую испытывал в юности оттого, что меня не несла никакая волна — вроде французской или немецкой «новых волн» 1960-х годов; оттого, что я был один.
Кто из ныне живущих режиссеров или какой из недавних фильмов вам близок?
Я почти не смотрю фильмы уже довольно много лет. В Париже осталось мало гостеприимных кинотеатров, к тому же я немного клаустрофоб и заядлый курильщик. Страдая бессонницей, я по ночам смотрю куски всякой всячины (фильмов, сериалов, документалок) — чтобы увидеть, как это сделано, снято, смонтировано и зачем. Открываю для себя незнакомые лица. Иногда какой-нибудь фильм меня захватывает, и ко мне возвращается вера во всё. Недавно я открыл для себя чудесные ранние фильмы режиссерки, у которой раньше ничего не видел, — Лукресии Мартель. Они не имеют ничего общего с тем, что пытаюсь делать я, но отчасти отсюда и берется удовольствие, сюрприз — значит, кино еще может…
Если бы вам нужно было назвать фильм или книгу, определяющие нашу эпоху, что бы вы выбрали?
Возможно, одного из Мабузе Ланга [имеются в виду немой Доктор Мабузе, игрок 1922 года и звуковой Завещание доктора Мабузе 1933 года. — Пер.], ведь мы со всех сторон окружены могущественными гениями Зла — ими плетется заговор против человечества. Или Вероятно, дьявол (1977) Брессона: одинокая молодежь перед лицом ужасного будущего, будущего, которое ей испоганили.
Какой фильм вы мечтаете снять?
Когда заканчиваешь фильм, все проекты, на которые раньше не удалось найти денег, умирают. Вернуться к ним уже невозможно. (Хотя о двух-трех из них я до сих пор жалею, что не снял их в свое время.)
Сегодня я целиком поглощен новым проектом (Lily May B). Это будет мой первый фильм, по-настоящему сосредоточенный на женских персонажах. Как вышло, что я так долго ждал, прежде чем осмелиться поставить их в центр, хотя вырос среди женщин (три старшие сестры, мать) и большую часть жизни провел с ними (возлюбленные, подруги, моя дочь)?
Но «мечтать» — не то слово, слишком поэтичное. Снять фильм иногда становится потребностью — почти буквально: неутоленная потребность ведет к смерти.
Чтобы не заканчивать на слишком мрачной ноте, добавлю: поживем — увидим.
Интервью взял Маркос Узаль по электронной почте 18 октября 2026 года.