А.-Ф. Шмид и Фр. Ларюэль, ‹Сексуированная идентичность› (2003)

Не существует теории сексуированной идентичности, имеются лишь отдельные фрагменты, предоставленные философией и психоанализом. Для начала мы проанализируем классический философский дискурс (тот, который не берет в качестве предмета собственные жесты) по вопросу о гендере.

Два пола, но только один из них определяет судьбу и индивидуальность человека. Эта шаткая арифметика не только опирается на набор аргументов здравого смысла, взятых из ящика или сокровищницы общепринятых представлений и политических отношений, но и служит негативным условием для установления собственных философских ценностей. Ее прочность обусловлена этой двойной ролью. Женщина в философии — не только та, чьи эмпирические определения в мире (дом, очаг, любовь, чувствительность, послушание, гарантирующее семейный покой, и т.д.) выступают негативным, но необходимым условием отсутствия определения мужчины; его отсутствия, которое позволяет ему быть для мира и жить в себе судьбой мира. Это представление разделяется и религиями, но философская традиция предлагает нечто большее о женщине: набор сложных и косвенных аргументов, серых, как говорят о «серой литературе», предназначенных для употребления, совершенно отличного от теоретического блеска системы, и о которых можно сказать, что они служат в философском построении не только для умаления женщины. Важно прояснить это отличие. Наш тезис — который пока касается только философской парадигмы, подрывая ее изнутри, — заключается в том, что философия «Женщины» [la-femme], возможно, не касается сексуированной идентичности, и что, с другой стороны, но совершенно связанным образом, структура философской системы, игра противоположностей, является совершенно «сексуированной», хотя и подавленной в качестве сексуированной.

Тезис очень быстро показывает, как мы уже неоднократно видели, что феминистская борьба за освобождение является слишком узкой, вероятно, потому, что отчуждение является гораздо более общим состоянием, чем положение женщин [или женская позиция], но также и потому, что борьба ведется не за то, за что она якобы ведется. Чего же в самом деле желает философия? Установить игру противоположностей (в том смысле, в котором это было продемонстрировано в XX веке, в частности Жаком Деррида) и более или менее стабильную иерархию, которая не «переворачивается». Для этого нужен эмпирический шов [suture], более «грубо» говоря, «гвоздь, вбитый в стену» (так Лютер [в комментарии к книге Бытия] говорил о женщине), чтобы все держалось вместе. Возьмем образ Нейрата: философия, поскольку она стремится к индивидуации, подобна кораблю, который строят во время плавания, ища точку устойчивости на самом корабле, которая позволит ему не переворачиваться. Эта функция, эта точка шва или своего рода невидимый «очаг» или «фокус» [foyer], как у эллипса, в философии называется «Женщина». Однако ничто не указывает на то, что эти функции женские [féminines]. Соединение предрассудков здравого смысла с высокой техничностью систем, одна из которых поддерживает другую, укрепляет эту веру. Поэтому не попытки перевернуть системы улучшат положение женщин.

Давайте лучше признаем, что «Женщина» не может быть прямым указанием для понимания сексуированной идентичности, а лишь косвенным материалом. «Женщина» часто вне-субъекта [hors-sujet] в том, что касается женщины, и она поместила женщину вне субъекта, индивидуации, человеческой судьбы. Женщина — попросту набор условий для применения философских и политических ценностей в эмпирическом мире. Это главное, что нужно запомнить из данной традиции, несмотря на ее богатство. Она косвенно служит тому, чтобы противоложение крайностей не выглядело как сексуированное, поскольку оно касается человека, а «сексуированный» характер человека проявляется только в второстепенных функциях, которые касаются удачи и беспорядка (а не добродетели), украшения (а не истины). Таким образом, риторика была исключена из философии, хотя и принадлежала к ней, и тем не менее была предпочтительнее стиля, который ставит под угрозу единство системы. Один из философов, который лучше всего раскрыл отношения между философией и риторикой, — Ницше, — пишет в Веселой науке (I §71):

Есть нечто совершенно удивительное и невероятное в воспитании благородных женщин, возможно даже, что не существует ничего более парадоксального.

Таким образом, можно попытаться использовать все, что отвергается философией, но в то же время принадлежит ей, чтобы косвенно описать положение женщин, но через туманность, которая касается сексуированной идентичности только в виде сгущения, Женщины.

⁂

Следовательно, необходимо универсализировать сексуированное различие таким образом, чтобы то, что говорится о Женщине, наконец, понималось только как особенное. В сексуированной идентичности есть тайна, которую ни одно описание женщины не смогло прояснить. Философия игнорирует мужчину как не поддающегося сведению к ἄνθρωπος, поэтому ей нужен эмпирический негативный образ, который, напротив, мог бы дать ему понятие. Не изучив по-настоящему мужчину как нечто по ту сторону разумного животного, философия лишила женщину индивидуального предназначения, сделав ее низшей, будь то до первородного греха или после него, что усложняет вопрос, поскольку объединяет равенство и неравенство мужчины и женщины. Но равенство само по себе не может существовать в классической традиции, которая не берет в качестве предмета свои жесты. Эта универсализация не может довольствоваться обобщением отдельных черт. Она порождает тайну именно потому, что ни одна из черт, используемых для описания Женщины, не помогает нам понять ее. Ее описание как гения разума, гения поэзии, гения чувствительности, гения любви ничего не скажет нам об этой тайне. И здравый смысл, и наиболее технические и эзотерические аспекты систем и религий предлагают нам набор различий, которые всегда так запутаны, что анализ теряется и попадает в другую игру противоположностей. Эта загадка оправдывала многие злодеяния. Но ее можно понять позитивно, скорее с человеческой, чем с сексуированной точки зрения. Посредством своей парадигмы не-антропологического-Человека не-философия предлагает метод для такой мутации.

Не-смешение сексуированной идентичности и идентичности человеческой имеет целый ряд конкретных последствий, касающихся всего, что мы мыслим через игру противоположностей, из которой мы имплицитно исключили Женщину. Дисциплины, не являющиеся философскими, — науки, техника, искусство — сопровождаются метаязыком философской структуры (философия науки, философия техники, философия искусства…), метаязыком, который притязает на их описание. Например, философия науки организовала составляющие науки, расположив их по противоположностям в «диалектической» игре между теорией и опытом. Результатом стал поиск критериев науки в виде верификации или опровержения. Сейчас мы начинаем понимать ограничения такого подхода. Существуют теория, эксперимент, моделизация, измерение, симуляция и т.д., но важно не ставить их в противовес друг другу в ситуации, которая противопоставляет разум и опыт, конструкцию и реальность и т.д. Также важно, чтобы т.н. гипотетико-дедуктивный метод, лишь один среди многих прочих, не создавал диалектическую связь между этими противоположностями. Современные крупные эксперименты сопротивляются таким интерпретациям, опыт в них сам выступает «атрибутом», который не нужно противопоставлять другому. «Моделизация» также не находит в них своего толкования. Идентификация науки по таким критериям составляет систему с философскими противоположностями, связующим звеном которых является Женщина. Предлагая минимальную идентичность науки, независимую от игры этих противоположностей, посредством поступи [posture], а не овеществленных критериев, взятых из истории, не-философия и не-эпистемология освобождают, например, науку от сексуированной интерпретации и косвенно ставят новый вопрос о взаимоотношениях полов и науки.

Такая работа по преобразованию возможна во всех философских метаязыках, позволяющих философствовать о других дисциплинах. Это деятельность одновременно теоретическая (она показывает объекты этих метадискурсов в ином свете) и практическая (она постепенно, шаг за шагом изменяет эти метадискурсы) и открывает поле для прежних противоположностей, проецируя каждый ингредиент на независимое измерение. Это никоим образом не мешает противоположностям «существовать» и служить предметом исследования.

Проблема отношения полов к гению также может быть подвергнута смещению. В своей обычной «философской» интерпретации она постулирует способность жить в своей собственной судьбе судьбой Мира и, следовательно, играть с противоположностями и свободно дарить их себе. Это способность дарить себе Мир и чувство, что ты существуешь для него, а не в нем. Женщина тратит свою энергию на Мир, поскольку обеспечивает его стабильность. Мир, нарисованный структурами философии, тоже может быть преобразован в том смысле, что нет необходимости дарить его себе в его единстве или целостности. Необходимо обобщение философии, ее преобразование в материал. Тогда гениальность могла бы проявиться в менее тоталитарных и импульсивных, менее мужских формах. Здесь также требуется целая работа по преобразованию философских высказываний, чьим предметом в конечном итоге всегда является что-то из Мира.

Философия предполагает «Все-сексуальность» — философия имплицитно, психоанализ зачастую эксплицитно. Если половое различие =X не сводится к его сверхдетерминациям (политической, экономической, психологической…), то, однако, не достаточно, как в философиях различия, рассматривать его как остаток, как то, что являет себя или может быть показано, хотя его невозможно выразить, как предел дискурса. Уже психоанализ полового различия усложняет [complique] философскую схему. Одним из его следствий, среди прочего, было бы то, что не существует простой обратимости мужчины и женщины как зеркального отражения (как предполагает зеркальность противоположностей), причем проблема заключается в том, чтобы разбить спекулярность пары. Деррида взял эти знания из психоанализа, как ранее он заимствовал знания из лингвистики, дабы подорвать философию. В психоанализе нет отражения между двумя полами, а есть автономия каждого из них («сексуальных отношений не существует»), реальное здесь не является отношением и уж тем более отношением половым. Каждый из полов зависит по меньшей мере от реального. Не мужчина зависит от женщины и не женщина от мужчины, ведь спекулярность вторична. С точки зрения не-философии, это продвижение в подлинном освобождении субъектов от полового различия, но все еще промежуточная стадия.

Предлагаемая здесь универсализация вопроса о половой идентичности не сводит все человеческое к половому различию. Теория половой идентичности может существовать только при разделении человека и субъекта. Человек является просто данностью, тогда как субъект представляет собой одну из комбинаций модальностей, взятых из философии, или атрибутов, организованных иначе, чем в соответствии с антропологическими нормами.

Что является сексуированным? Душа, тело, существование, труд, экономика, солнце, луна, ангелы? Это слишком общий вопрос, который предполагает, что Человек-собственной-персоной есть субъект пола. Можно утверждать, что человек не есть субъект пола, т.к. он не есть субъект в общем смысле, но именно субъект представляет собой возможность сексуации человека.

Человек — это Кто? субъект — это Как? Это уже предполагает, что, если не существует Все-сексуальности, то, напротив, будет проблема употребления сексуальности, использования репрезентаций сексуальности. Субъект из перспективы сексуальности — это употребление сексуальности с точки зрения Человека в том смысле, что только Человек детерминирует это употребление в последней инстанции.

Пан-сексуальность или Все-сексуальность анонимна, это секс-мир (а не царь-секс), который может изолироваться в мономаниакальных сексуальных позициях [positions], и в некотором смысле здесь присутствует отчуждение. Отчуждение принимает следующий вид. Субъект не может избавиться от верования или трансцендентальной видимости, что сексуальность имеет абсолютный характер и детерминирует его существование. Это не очень очевидные и эксплицитные верования, но на теоретическом уровне проблему необходимо поставить именно таким образом, потому что критика отчуждений проходит через экспликацию трансцендентальных видимостей. Следовательно, необходимо положить [poser] трансцендентальную видимость сексуальности, а именно, что она придает единство существованию или захватывает все существование, как можно поверить, например, в порнографии. Это потому, что философия, в особенности классическая, но не только она, не может сначала положить различие между Человеком и субъектом, а внутри субъекта — между мужчиной и женщиной, что она видит мужчину и женщину как зеркальные образы со всей агрессивностью, связанной с этой спекулярностью. Как только философия может взять в качестве предмета собственные жесты, она способна начать идентифицировать эту трансцендентальную видимость. Она присутствует везде, где полагается единство, а значит, и смешение, там, где должно быть радикальное разграничение, например, у Канта между вещью в себе и явлением, а в обобщенном кантианстве — между субъектом и Человеком. Там, где человек не отделяется от субъекта, их не-разграничение отражается в отношениях между мужчиной и женщиной в догматических формах, а в философии — в любом случае, в формах старшинства [autorité] и агрессивности.

Отсюда и возникла идея уни-сексуальности. Уни-сексуальный субъект не означает, что существует только один пол, объединяющий оба (это трансцендентальная видимость, при которой мы колеблемся от одной противоположности к другой). Напротив, это означает, что каждый (один) субъект [(un)sujet] индивидуируется статусом человека, употребляющего сексуальность, половые нормы и преобразующего их каждый раз в своем модусе, но всегда по-человечески. Не существует Все-сексуальности, в которой можно было бы разложить субъектов на сингулярности или «n полов», как у Делёза [и Гваттари в Анти-Эдипе]. Существуют субъекты, детерминированные в качестве людей и специфицированные по сексуальности, и, следовательно, употребляяющие половое различие каждый раз в соответствии с собственной практикой или комбинацией, но каждый раз в последней инстанции человеческой.

Эта парадигма универсального индивида, противоположная все-сексуальности, означает, что каждый человек своей не-сексуальной идентичностью преобразует ансамбль [ensemble — вероятно, намек на определение «родовой сущности человека» по Марксу] отношений, которые формируют и определяют половое различие. Она противостоит, в частности, платонической все-Эротичности, которая, кстати, служит эквивалентом философии (это та же самая схема). Половое различие, чреватое все-сексуальностью, становится тем, что необходимо преобразовать. Оно является своего рода «материалом» для прагматики. В половом различии есть всё: противопоставление, но также и преемственность. Преобразуя его в материал, эти характеристики обобщаются во всех смыслах и позволяют косвенно охарактеризовать каждую сексуированную идентичность. Не-философия оказывает воздействия на философию, но при условии, что последняя обобщается и преобразуется в материал. Так же как не-философия обобщает философию и преобразует ее высказывания, разграничение человека и субъекта позволяет преобразовать философские и психоаналитические высказывания о все-сексуальности. Таким образом, можно преобразовать старшинство и агрессивность в отношениях между полами.

Суть не-антропологической парадигмы заключается в диссоциации философского смешения понятий Человека и субъекта, Человека и субъективности. Человек признается как не подверженный акциденциям, не подверженный влиянию Мира, истории, культуры — в т.ч. и полового различия, — как и субъект. Итак, Человек как уни-версальное для мужчины и женщины. Его следует определять как стабильную, стихийно а-сексуированную идентичность.

Собственно человеческого полового различия не существует. Таково обобщение лакановской формулы «сексуальных отношений не существует», но радикализированное в соответствии с парадигмой Человека-собственной-персоной. Если не пройти через эту жертву, через эту более чем кастрацию или кастрацию универсальную, нет надежды фундаментально изменить политические и другие следствия полового различия. Кастрация — негативная сущность полового различия, но она необходима, предназначена и обречена на употребление полового различия. Именно не-маскулинная сущность кастрации — ее форма позитивности — позволила ей избежать визуальных метафор.

Чтобы устранить всякое различие, необходимо определить Человека как имманентного самому себе, как «без отношений», но как без-отношений, способного поддерживать отношения, а значит, также без отношений к половому различию. Человек заменяет Реальное Лакана, не сохраняя при этом свою анонимность, свойственную философскому и психоаналитическому Реальному. В этом смысле а-сексуированная Идентичность по своей сущности выступает а-сексуированным отношением к половому различию. Мы зовем его уни-сексуалом.

Уни-сексуал — это субъект, ответственный за употребление половых аффектов, органов и репрезентаций. Субъект с этой точки зрения, в противоположность субъекту Лакана, — это Реальное или Человек как субъект, к которому обращается и взывает исторический субъект, заключенный в половое различие. Его практика состоит в том, чтобы пропустить репрезентации через универсальную кастрацию и действовать позитивно, исходя из принципа, что сексуальность не определяет его сущность и выступает не сущностью («желающее животное»), а по-ведением [com-portement] или практикой.

Речь не о том, чтобы просто противопоставлять теории теориям, политические и феминистские «акции» или «интервенции» друг другу. Удовлетвориться этим означает вступить в игру полового различия и укрепить ее. Необходимо «принять» их таким образом, чтобы принятие означало преобразование или лишение секуальных содержаний (мужского желания, женского подчинения и т.п.) их формы различия или оппозиции. В частности, двойной игры мужчины, одновременно игрока и арбитра в паре. Равенство людей не непосредственно или абстрактно, но равенство полов в последней инстанции имплицирует это преобразование, для которого половое различие — не просто отвергаемое, но преобразуемое данное.

Иллюзия или видимость заключается в восприятии полового различия «в себе», вне языка, тогда как Человек-в-Человеке не может сам принимать и давать половое различие. Не следует стремиться к объекту (половому различию) по ту сторону этого дискурса. Это действие, практика, которую представляет собой этот дискурс — даже если это видимые эффекты языка, а в реальности также и реальности; половое различие есть первичная реальность и неотделимая часть языка. Именно поэтому часть феминистской борьбы, вдохновленная Ницше, употребляла риторические приемы, чтобы показать, как формируется женское в философии. Женщина — это орнамент, метафора или синекдоха, и это первое упрощение позволяет обновить ее отношение к истине. Это важно, но этого недостаточно. Освобождение за пределами полового различия не идеал, к которому нужно стремиться, как к истине, а практическая задача, скорее поступь, чем позиция, и этот «текст» также является реальностью, скромным, но эффективным преобразованием полового различия. Что же такое, в конце концов, борьба за преобразование полового Различия? Это, к примеру, этот текст, она перформативна. Она состоит в письме: борьба против полового Различия — то, что пишется в субъекте: «бороться против полового различия».