Красная точка. 82
Горячие алые брызги летели во все стороны. Где-то после десятого человека Хансо сам не заметил, как перестал считать.
— Иммунная реакция подтверждена!
Возбуждение еще не успело осесть, когда эти слова вонзились в его непривычно ясный разум. Хансо, у которого в тот момент брали кровь, повернул голову.
— Даже небольшое количество крови в состоянии временного избытка дофамина разрушает вирусный белок. Раньше она только оборонялась, а теперь наконец-то…! — взволнованно сказал один из сотрудников.
В обычном состоянии кровь До Хансо могла лишь замедлить размножение вируса. Если проводить аналогию с людьми, она разве что хватала его за штанину, раскидывала руки в стороны и ненадолго преграждала путь, чтобы тут же отступить. Единственное, на что ее хватало — немного притормозить продвижение.
Но кровь в состоянии временного избытка дофамина обладала совсем другой силой.
Она разрывала белковую оболочку лоскут за лоскутом, впивалась в голую сердцевину и жадно пожирала ее. Совсем как живой мертвец, который и был конечной целью.
Это была та самая вакцина. Именно о ней мечтали отец и мать Хансо, а вместе с ними и остальные исследователи.
С течением времени рассудок начинал все больше мутнеть.
Разум, прежде всегда холодный и ясный, то и дело вспыхивал изнутри жаром. Ощущение было скорее приятным, но вместе с тем нервы обнажались до предела.
— Я-я хочу уйти! Договор… з-забудьте про договор!
Он часто сжимал нож, чтобы убить (спасти) зараженных, которым только и оставалось, что ждать смерти. И каждый раз Хансо захлестывала волна непонятной эйфории вперемешку с яростью. Она была холодной, словно не умела разгораться.
Все как один молили об одном и том же.
Не пытаются сбежать, ничего не делают.
Ведь ему всегда говорили, что нужно помогать другим.
«Теперь вы тоже будете свободны, как и я…»
Из глубин сознания донесся голос, принадлежащий ему самому.
Стоило его услышать, как Хансо невольно усмехнулся.
Избыток дофамина, вызванный крайней степенью возбуждения, может привести к шизофрении. До бреда и визуальных галлюцинаций пока не дошло, но этот голос был слишком отчетливым, чтобы просто отмахнуться.
Первая в жизни слуховая иллюзия не вызвала ни паники, ни растерянности. Напротив, Хансо слушал с бесстрастным лицом, словно давно ждал этого момента. Руки тем временем равнодушно вытирали кровь с лезвия платком.
[Ты хоть понимаешь, где сейчас находишься?]
«Изолятор подопытного H-4 во второй лаборатории».
Он только что убил бездомного, который занимал этот изолятор. Через несколько часов на двери сменят табличку и приведут нового.
На спокойный мысленный ответ собственный голос отозвался с насмешкой:
[Вот видишь. Ты снова в «лаборатории».]
Рука, вытиравшая кровь, замерла.
Но именно это ему хотелось отрицать больше всего.
Он мог свободно ходить куда угодно. Каждый день посещал школу. Под предлогом укрепления здоровья занимался спортом и даже получил от родителей разрешение поступить на факультет кэндо — единственное, что его когда-либо интересовало. А еще недавно ему позволили высказывать собственное мнение по поводу исследований.
И самое главное, сотрудники больше не называли его «подопытным».
Разве этого недостаточно? Он стал куда свободнее, чем те жалкие существа, которых приковывали к койкам, накачивали вирусом, а потом они либо умирали, превращаясь в зомби, либо погибали от руки самого Хансо…!
[Ты ни на шаг не приблизился к свободе.]
Хоть он и стер всю кровь, лезвие по-прежнему отливало красным. В нем отражались безжизненные глаза До Хансо. Взгляд медленно и неотвратимо погружался куда-то вглубь.
Впервые в жизни он попробовал возложить вину на других.
Настоящих родителей, которые бросили его одного.
Ненастоящих, которые подобрали лишь потому, что им нужна была определенная кровь.
Исследователей, примкнувших к проекту ради нелепых идеалов и громких достижений.
Тупых бездомных, которые своими ногами пришли в этот ад, а теперь не делали ровным счетом ничего — только рыдали, умоляя о спасении.
Но больше всего следовало обвинять самого себя.
Не будь его, не было бы и этих бесчеловечных экспериментов.
«…Интересно, что бы изменилось, если бы я мог думать именно так?»
Рот сам собой дернулся в усмешке.
«Но почему именно меня не должно существовать?»
Разве не те, кто творит всю эту мерзость, и есть настоящая проблема?
Те самые крики, что раньше издавали только подопытные, теперь вырвались изо рта одного из ученых. Ему буквально мгновение назад разорвали шею.
Хансо сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и просматривал папку с материалами. В какой-то момент он поднял взгляд. На спине у сотрудника висел зомби — только торс без ног — который продолжал вгрызаться в чужую плоть. Несмотря на это, мужчина позорно пополз по полу, подбираясь ближе.
— Ха… Хансо, кха! Спаси меня…!
Он знал людей, говоривших то же самое.
Никто из них не выжил. Кто-то погиб от руки До Хансо еще в здравом уме, кто-то превратился в живого мертвеца и стал вечным материалом для опытов.
Зная это, ученый все равно вцепился в штанину Хансо. Из его глаз уже текли красные слезы.
— Дай мне свою кровь…! Е-еще не поздно!
Хансо одарил его красивой улыбкой и наступил ботинком на руку. Раздался хруст. Мужчина коротко вскрикнул и поднял глаза.
— Вы слишком усердно занимались мутацией. Сейчас вирус продолжает поступать от подопытного седьмого поколения, так что вы умрете меньше чем за пять минут.
Сотрудник замотал головой. Тем временем прямо на глазных яблоках уже начала затягиваться красная пленка.
— Видите? Он уже добрался до мозга. Раз уж дошло до такого, вы умрете, сколько бы крови я в вас ни влил.
Хансо поднялся, прижал к себе папку с документами и прошел мимо. Во взгляде, скользнувшем через плечо, плескалось то самое презрение и отвращение, что прежде адресовались только подопытным.
— Умолять о жизни… Вы ничем не отличаетесь от тех, кого сами же использовали.
Зомби снова впился в шею. Из раны хлестала кровь, мужчина кричал, но Хансо уже развернулся и вышел в коридор. Белые стены были забрызганы красным, повсюду бродили мертвецы в белых халатах и фиксирующих рубашках.
До Хансо шагал по коридору, полному отвратительных, мерзких тварей. Толпа расступалась перед ним, точно воды Красного моря перед Моисеем, а в руках виднелась папка со всеми документами, которые он успел собрать в этом хаосе.
Вторая лаборатория была усеяна кровавыми точками, в каждой из которых словно застыл чей-то крик. Хансо шел по ней и с довольной улыбкой вдыхал этот запах, перекрывший даже вонь химикатов.
Вспомнились слова, сказанные когда-то отцом.
Это было в тот день, когда он с лихорадочным блеском в глазах смаковал возбуждение от убийства первого подопытного.
— Все в порядке. Такова твоя природа.
Радостная улыбка отца заполнила все поле зрения. Его лицо показалось более заботливым и одновременно чудовищным, чем когда-либо прежде.
— Ты ведь тот ребенок, который сожрал родную мать и явился на свет.
Хансо узнал об этом вскоре после того, как попал в лабораторию. Жестокая правда, которую приемный отец выплюнул с таким равнодушием, словно чувства маленького мальчика его не касались. Та история не произвела особого впечатления.
Его настоящая мать — молодая, слабая и больная — умерла, рожая в одиночестве в туалете. Она даже не знала, кто был отцом.
Новый отец говорил, что это именно Хансо убил ее, и что он должен быть благодарен тем, кто его подобрал. Как раз в ту пору ему активно промывали мозги, и, может, поэтому он так легко принял сказанное.
Глядя на всплески уровня дофамина после каждого убийства, отец снова вспомнил об этом.
— Возбуждаться от убийства — это же ненормально, правда? Ты не был нормальным с самого рождения, как и кровь, которая в тебе течет, — говорил он. — Папа возьмет* на себя все ненормальное и спасет много людей. Поэтому папа был бы рад, если бы ты пожертвовал ради него этой своей природой*, хорошо?
Все в нем отклонялось от нормы. Тело, кровь, психическое состояние — абсолютно все.
Но это не значит, что нельзя жаждать свободы.
Именно поэтому До Хансо решил вырваться из лаборатории, где его ждала участь сырья для вакцины: забор крови, эксперименты, и все это до тех пор, пока вакцина не будет готова. А возможно, и после, до самой смерти.
«Свободу», принадлежащую лишь ему одному, в которую никто не смеет вмешиваться.
*От Сани. Одна сноска для двух звездочек выше. [1] В корейском родители часто называют себя в третьем лице при разговоре с ребенком: не «я сделаю», а «папа сделает». В нормальной семье это звучит нежно и по-домашнему, но здесь работает лишь как инструмент для манипуляции. [2] 본성 (понсон) — то, с чем человек появился на свет. Только что отец объявил сыну, что тот ненормальный, потому что возбуждается от убийства. А потом просит «пожертвовать даже своей природой» — то есть продолжать убивать подопытных, чтобы его кровь оставалась пригодной для вакцины. Но он нарочно не произносит этого вслух, упаковывая мерзкую просьбу в ласковое и обтекаемое слово.
👀 У этого проекта есть бусти с ранним доступом к главам~