13. Пленник

В государстве каждый гражданин должен иметь собственное оружие, которое не предоставляется и не принадлежит государству.

-По мнению Аристотеля, согласно правоведу Стивену П. Хэлбруку.

И перекуют мечи свои на мехи плужные, и копья свои на секиры.

-Исайя 2:4

Когда в 1989 году Советские войска были изгнаны из Афганистана, они оставили после себя подорванную национальную репутацию, почти пятнадцать тысяч своих убитых и несметное количество минометов, РПГ, винтовок и других боеприпасов, захваченных победившими моджахедами. Большинство этого оружия в конце концов попало в руки полевых командиров или местных старост, которые в тяжелые времена использовали его для разрешения споров, а в более спокойные периоды прятали от посторонних глаз. К тому времени, когда Соединенные Штаты вошли в Афганистан более десяти лет спустя, в стране, вероятно, не было ни одного кишлака или фермы, где не было бы тайника с этим оружием, запертого в комнате или закопанного где-нибудь на территории. Поскольку это оружие можно было легко продать, обменять или передать боевикам - иногда под принуждением, иногда нет - оно представляло угрозу для наших войск. Часть нашей работы заключалась в том, чтобы установить контакт с владельцами оружия на контролируемой нами территории и конфисковать или выкупить как можно больше оружия.

Находить владельцев означало прибегать к помощи информаторов, а, как мы уже выяснили, их сведения на практике не всегда отличались высокой степенью достоверности. На каждого афганца, который честно пытался помочь нам разоружить талибов, приходился другой, который хотел задобрить нас, сдав соседа, а третий хотел втянуть нас в междоусобную вражду. Этот урок мы усвоили на собственном опыте в Шамир Коуте. Как сказал Скотт, «вы не сможете оценить разведданные, если не знаете, кто их вам приносит, и почему он хочет, чтобы вы их узнали». По мере работы мы стали лучше разбираться в этом.

В январе 2004 года, когда мы находились в лагере «А» уже шесть недель, мы получили информацию о том, что у лидера общины по имени Омар есть тайник с оружием в его доме в Вало Танги, кишлаке, расположенном примерно в трех милях вверх по долине Вайгал. Достоверной или нет, но это была не та новость, которую мы могли позволить себе проигнорировать. Утром 16 января мы загрузились в два грузовика с афганскими солдатами, вместе с ODA и нашим переводчиком Машалом, и поехали по грунтовой дороге на север. Дорога до Вало Танги заняла десять минут.

Мы проезжали мимо этого кишлака во время обычного патрулирования, но никогда раньше в него не заезжали, поэтому мы встретили немало недоуменных взглядов, когда въехали на центральную площадь, припарковали наши грузовики, нашли дом Омара и окружили его.

Во время такого рейда, чтобы минимизировать риск для себя и посторонних, все должно происходить быстро и по правилам. В первую очередь необходимо оцепить объект - в данном случае дувал, поэтому я отправил Джими и Бена прикрывать задний вход, Рэнди и Джуниора охранять передний, а остальных повел внутрь, чтобы начать процесс зачистки. Большинство пуштунских дувалов состоит из внешней стены, большого внутреннего двора и ряда комнат, построенных вокруг двора. Зачистка территории означает осмотр каждой комнаты, чтобы убедиться, что никто не затаился в засаде. Это нужно сделать до того, как вы начнете поиск оружия, потому что вам не удастся найти тайник с оружием, если вы только что получили пулю в голову от какого-то парня в шкафу.

Чтобы очистить помещение, я сначала отвел женщин и детей в безопасный угол дувала. Затем мы начали методично открывать все двери. Некоторые из них открывались легко, а некоторые приходилось выбивать. Омар был зажиточным по меркам этого кишлака, но это был не очень большой дувал, поэтому процесс зачистки занял менее пяти минут.

Мы не встретили никаких проблем, хотя у нас был кратковременный момент беспокойства, когда одна из дверей не поддавалась. Я дал по ней один, потом другой хороший пинок, но ничего не произошло. Я уже начал представлять себе террориста в чалме, забаррикадировавшегося с другой стороны, когда с третьей попытки я услышал глубокий, низкий звук. Дверь приоткрылась на три или четыре дюйма, и я заглянул внутрь, чтобы увидеть большой влажный глаз коровы, смотрящий на меня. Все вокруг засмеялись. Бывали сюрпризы и похуже.

Мы зачистили территорию, не встретив сопротивления, и нам не пришлось прибегать к технике «вышибания дверей», которую Голливуд часто изображает как стандартную практику. На самом деле, за то время, что мы провели в Афганистане, если мы не были уверены, что по ту сторону находятся боевики, даже выбивание дверей было необычной процедурой. Обычной процедурой было попытаться открыть дверь или постучать и попросить впустить. К тому времени, когда наше пребывание в стране заканчивалось, наши операции по извлечению тайников, как правило, становились осторожными, но мирными делами, которые начинались со слов «Доброе утро, сэр» и заканчивались чаем.

Когда объект был зачищен, следующей задачей было найти оружие, что означало заставить его владельца показать нам, где оно спрятано. Мне привели Омара, и мы начали небольшую игру в прятки, которая, как мы уже выяснили, была популярна в этой части мира. С помощью переводчика Машаля я сделал свой вступительный гамбит. «Мы знаем, что у вас на территории спрятано оружие. Нам нужно знать, какое оружие у вас есть и где оно находится».

Очень убедительно, сказал я. Но где-то в глубине души я также думал о том, что бы я мог сказать федеральному агенту ATF, который пришел ко мне домой и попросил показать ему оружие. Скорее всего, я бы солгал сквозь зубы. Именно так и поступил Омар. С видом возмущения он быстро заговорил с Машалем. Машал повернулся ко мне.

«Он говорит, что является другом американцев. У него нет никакого оружия. Он не прячет никакого оружия. Он хотел бы предложить вам чай».

Я уверен, что он так и скажет. «Скажите ему, - сказал я, - что он не должен мне лгать. Мы знаем, что у него есть оружие, полученное от русских. Он должен показать нам, где оно находится. Мы бы хотели, чтобы он сотрудничал с нами».

Пока Машал переводил, я видел, как нарастает негодование Омара. Он решительно покачал головой с видом притворного возмущения. Он положил одну руку на грудь и уставился прямо на меня. Я следил за его глазами и слушал голос Машаля.

«Он клянется, что у него нет здесь никакого оружия. Если кто-то сказал тебе это, то этот человек лжет. Он слабый старик, и если кто-то сказал тебе, что у него есть оружие, значит, он пытается тебя обмануть».

Омар был дерзким лжецом, надо отдать ему должное, и фраза про «слабого старика» была приятным штрихом. Он был высоким, крепким и упитанным даже по американским стандартам, не говоря уже об афганских. И на вид ему было не больше пятидесяти.

«Мы собираемся обыскать вашу собственность, сэр», - сказал я. «И мы найдем оружие. Если вы нам поможете, мы заплатим вам за оружие, но если вы нам не поможете, и мы его найдем, никакой оплаты. И мы должны будем забрать вас к себе в лагерь. А потом ты отправишься в Баграм».

Я подумал, что угроза Баграма - главного места заключения США в Афганистане - может заставить его сдаться. Афганцы, которых туда отправляли, часто находились в обработке месяцами, а тех, кого считали опасными, могли отправить в Гуантанамо. Ни один афганец не хотел ехать в Баграм. Но Омар был настойчив. У него не было оружия.

В составе группы охраны у нас был молодой морской пехотинец с металлоискателем. Я подозвал его и показал Омару прибор. Это был тот же тип устройства, который используют пляжники, чтобы найти потерянную мелочь. Но выкрашенный в оливковый цвет и оснащенный красным световым сигналом, он выглядел впечатляюще представительным. В руках морпеха он выглядел как секретное оружие из «Звездных войн».

«Этот прибор, - сказал я, - может находить металл. Все, что сделано из металла, независимо от того, где оно спрятано. Даже если он закопан. Этот человек обойдет ваш двор и найдет в нем все, что сделано из металла. Если он найдет винтовки, ракеты или боеприпасы - если он найдет любое оружие, о котором вы нам не сказали - я должен забрать оружие и отправить вас в Баграм. Вы поняли?»

То, что Баграм не смог сделать сам по себе, удалось сделать благодаря сочетанию баграмской и американской технологий. Когда он понял, что игра проиграна, он начал терять самообладание и, немного смущаясь, указал на дверь в комнату.

«Там есть пара ракет, которые мой двоюродный брат попросил меня подержать для него. Они не мои, а моего двоюродного брата».

Мы открыли дверь в детскую комнату. В одном углу стояла детская кроватка. Под кроваткой лежал коврик, а под ковриком был поврежден земляной пол. Омар указал на место, и мы начали копать. Мы быстро обнаружили не «пару» ракет, а около тридцати, плюс несколько десятков пулеметных патронов.

«Давай проверим остальную территорию», - сказал я морпеху. Взяв Омара под руки, мы вышли на улицу и начали обшаривать металлоискателем его владения. Большая часть участка была покрыта маковым полем, лежащим под паром в январской серости. Когда морпех прочесывал поле, детектор издавал столько звуковых сигналов, что на мгновение можно было подумать, что находишься в зале игровых автоматов. С помощью местных жителей, привлеченных для помощи в раскопках, мы обнаружили множество ракет, РПГ, зарядов для РПГ и патронов для пулеметов - крупный тайник, закопанный под рядами мака.

Выражение лица Омара менялось от нервного до покорного и покаянного, когда он понял, что мы поймали его на лживых отрицаниях. Но затем, когда морпех приблизился к углу поля и детектор начал регистрировать очередную находку, Омар оживился. Он начал возбужденно говорить, снова возмущаясь.

«Что он говорит?» спросил я Машаля.

«Он говорит, что это не его. Вон там, не его. Кто-то другой закопал эти ракеты на его земле».

Умора. Либо Омар был настоящим лжецом - человеком с глубокой потребностью отрицать очевидное, либо он стал жертвой космической иронии. В любом случае, видеть, как он заявляет о своей невиновности, стоя на маковом поле, превращенном в склад боеприпасов, было еще смешнее, чем корова террориста.

Улицы Вало Танги были слишком узкими, чтобы проехать нашим грузовикам, поэтому, как только металлоискатель перестал пищать, я приказал группе сформировать команду грузчиков, чтобы перетащить оружие на площадь, где мы припарковались. Это была разношерстная толпа, состоящая из наших ребят, суровых на вид афганских солдат и примерно десяти местных ребятишек, принимавших участие в том, что, наверное, казалось им взрослой игрой. Несколько минут все шло нормально, пока один шестилетний ребенок не взял минометную мину у Дэйва, который стоял слева от него, повернулся направо, чтобы передать ее дальше, и тут увидел, как она выскользнула из его рук торцом вниз.

Взрывателя к мине не было, но это был старый русский боеприпас, который лежал в земле много лет. Я бы не поставил свою жизнь на то, что он окажется безопасным. Время, которое потребовалось, пока боеприпас долетел из рук ребенка до земли, возможно, было самым долгим в моей жизни, а безобидный грохот, который он издал, был ангельским звуком. Не помню, чтобы я отдавал приказ, но как по команде Дэйв и все остальные парни из SF поблагодарили детей, дали им конфеты и закрыли бреши в линии с афганскими взрослыми.

Извлечение тайника прошло успешно. Теперь, что делать с Омаром?

В 2003 и 2004 годах решение о том, кого из подозреваемых задерживать, принимали командиры на местах. Протокол не был четко прописан, поэтому при определении судьбы Омара мне пришлось полагаться на свою интуицию. У нас были данные, что он представляет интерес; мы нашли на его территории значительное количество боеприпасов; и он нам солгал. Я понял, что мы не можем просто отпустить его. Его нужно было доставить в наш лагерь для допроса, задержать там как лицо, находящееся под контролем (PUC)[1], а оттуда, возможно, отправить в Баграм.

Так возмущенный оружейник Омар стал нашим первым пленным.

Бен считал, что мы должны надеть ему на голову мешок прямо там, в Вало Танги, чтобы унизить его перед его близкими. Подобная упаковка заключенного в мешок не была обычной практикой, но она не была редкостью. Однако, когда я засомневался, стоит ли отдавать приказ упаковать Омара в мешок, Бен горячо возразил.

«Черт, Рон, этот чувак нам откровенно врет. У него ракет хватит на весь кишлак. Пусть все увидят, что бывает, какие бывают последствия, когда нас так обманывают».

«Охраняйте его, - сказал я, - и никаких наручников. И без мешка».

«Никакого мешка! Какого черта. Мы будем выглядеть как придурки, позволив этому парню уйти с поднятой головой. Ты боишься его опозорить? Он должен быть посрамлен. Он должен чувствовать себя откровенно униженным, и его люди должны знать об этом».

Я понимал разочарование Бена. Как у человека, потерявшего слух в результате взрыва СВУ, у него была особая причина злиться на спрятанный арсенал. И он не ошибался насчет пользы мешков. Часто была веская причина надеть на пленника мешок, особенно когда вы находились рядом с домом, чтобы помешать ему наблюдать за вашей оборонительной схемой, и на самом деле это была обычная практика - по крайней мере, завязывать глаза потенциальному противнику, когда вы приводите его на военный объект. Но я не видел веских причин поступать так с Омаром на его домашней территории. Это сыграло бы на руку пропаганде Талибана, которая изображала спецназ как американское гестапо, намеренное оскорблять ислам и сажать в тюрьму правоверных. Учитывая долгосрочные последствия, мы, вероятно, больше теряли, чем приобретали, унижая уважаемого лидера в его собственном кишлаке.

Поэтому мы отнеслись к Омару с уважением и позаботились о том, чтобы его соседи видели, как мы это делаем. Мы посадили его в кузов грузовика вместе с его оружием и отправились по дороге обратно в лагерь. Это не понравилось Бену, но в обязанности командира не входит нравиться своим людям на каждом шагу. Мы с Беном уважали друг друга, и я знал, что, когда этот инцидент пройдет, у нас все будет хорошо.

Грузовик с грохотом проехал десять минут, Омар сидел тихо и выглядел немного оцепеневшим. Когда вдали показался проволочный периметр лагеря Блессинг, я приказал надеть мешок на голову заключенного.

«Ты хочешь оказать эту честь?» спросил я Бена. Не было ничего удивительного в том, что он ответил: «Да, черт возьми».

Вернувшись в лагерь, мы привели Омара в палатку, которая служила временным местом заключения во время «Горной решимости», и приковали его наручниками к койке. Через пару дней - когда стало ясно, что он не представляет физической угрозы - наручники сняли, и его охраняли морские пехотинцы, стоявшие у палатки. Мы допрашивали его обычно два или три раза в день, причем допросы проводили я и наш сержант Скотт, а Машал переводил. Мы искали все, что могло бы помочь нам лучше понять сложную паутину связей в долине Печдара.

Гражданские лица часто полагают, что допрос - это эвфемизм[2] для «пыток»; что единственный способ, которым солдаты в полевых условиях добиваются информации от пленных, - это применение физического или психологического насилия. Я не отрицаю, что такие методы используются, но в Кунаре в 2003 и 2004 годах мы так не поступали. Мы относились к нашим задержанным с уважением, и я убежден, что такой гуманный подход к сбору информации позволил нам получить более достоверную информацию, чем та, которую мы могли бы получить при использовании более жестких мер.

Я не говорю, что более жесткие меры не сработают или никогда не будут оправданы. Любой командир, рассматривая вопрос об активном допросе, должен соизмерять этические издержки с потенциальными практическими выгодами. В нашем случае практическая выгода в виде отказа от использования таких методов перевесила другие соображения. Агрессивный допрос не был в нашем арсенале инструментов по простой причине. Наша цель заключалась не только в том, чтобы как можно быстрее получить хорошие разведданные (что часто является целью дознавателей ЦРУ и некоторых спецподразделений), но и в том, чтобы наладить деловые отношения с местными жителями. Учитывая нашу миссию, мы должны были учитывать долгосрочные последствия всего, что мы делали, как с точки зрения интересов США, так и с точки зрения повседневных реалий людей, среди которых мы жили.

На самом деле, насколько я помню, единственный раз, когда мы «пытали» Омара, произошел случайно и не причинил никакого долгосрочного вреда.

Омар пробыл с нами несколько дней, ежедневно терпя наши визиты, но в остальное время оставался один в палатке, когда мы его не допрашивали. Когда нас там не было, его охранники-морпехи коротали время за музыкой в стиле рэп; на время наших допросов они выключали ее. Она не была сверхгромкой, но для непривыкших к ней ушей, должно быть, была раздражающей. Мы со Скоттом даже не подозревали, насколько это неприятно, пока однажды не оказались в середине допроса и, устав от уклончивости Омара, встали, чтобы уйти.

«Пожалуйста, не уходите», - сказал он через переводчика.

«Почему?»

«Потому что, когда вы здесь, только тогда они перестают играть эту ужасную музыку».

Это было неожиданное открытие, и мы им воспользовались. «Хорошо», - сказали мы ему. «Если вы дадите нам нужную информацию, мы останемся здесь».

Омар быстро стал сговорчивым. Из этого эпизода мы узнали, что для получения информации не нужны винтики и водяные доски. Просто незначительная корректировка уровня комфорта задержанного иногда может сотворить чудеса.

Через неделю мы поняли, что, пожалуй, извлекли всю полезную информацию, которую Омар мог нам дать. Он был достаточно полезен, но он не был важным игроком в долине Печдара, и не было никакой целесообразности ни держать его под стражей, ни отправлять в Баграм. Более того, это могло иметь пагубные последствия для наших усилий по созданию альянса среди других жителей деревни. Содержание под стражей такой мелкой рыбешки расстроило бы его друзей, оттолкнуло бы общину Вало Танги и подтвердило бы утверждения талибов в ночных письмах о том, что американцы - дьяволы, которым нравится разрушать семьи. Поэтому разумным выбором было отправить Омара обратно домой.

При этом я начал думать о том, как организовать его возвращение так, чтобы это принесло дополнительную пользу нашей миссии. По счастливой случайности мы должны были встретиться с местной шурой 22 января - всего через пару дней - и я увидел в этом возможность сделать освобождение Омара полезным.

С тех пор, как мы оказались в Кунаре, одной из основных задач было изъятие из оборота как можно большего количества старого российского оружия; это лишало наших врагов оружия и увеличивало количество оружия, доступного для бойцов ASF - то, с чем не всегда помогал Баграм. Рейд в Вало Танги был небольшой победой в этом отношении, но выламывать двери и смотреть, как шестилетние дети жонглируют минометными снарядами, не было нашим излюбленным методом получения оружия. Мы также экспериментировали с программой выкупа. Я попросил наших афганских бойцов принести в их кишлаки список оружия, которое мы хотели приобрести, с указанием цены, которую мы готовы были заплатить, и мы добились определенного успеха, заставив людей сдать хотя бы часть своих запасов. Можно назвать это программой «кэш за кэш».

Юридически это была «серая зона». В это время в Афганистане ЦРУ было разрешено покупать оружие у потенциальных противников государства, а Министерству обороны - нет, не спрашивайте меня почему. Что нам, сотрудникам Министерства обороны, было разрешено делать, так это приобретать разведывательные данные, которые могли привести к получению оружия. Эта юридическая формальность санкционировала нашу программу выкупа. Мы платили кому-то, чтобы он сказал нам, где находится его оружие, а затем, действуя на основании этой законно приобретенной информации, мы находили и конфисковывали его. Я не знаю, как это было зарегистрировано бухгалтерами Пентагона, но для нас это сработало.

С этой системой и с судьбой Омара в наших руках я подумал, не предложить ли нам шурам услугу за услугу: его освобождение в обмен на их поддержку программы. Если бы совет старейшин одобрил программу выкупа, она могла бы получить большой резонанс и спасти жизни людей.

Заседание шуры 22 января должно было состояться в лагере «Благословение» под военными шатрами, и наш афганский повар готовил обед для старейшин. Мы хотели показать, что можем быть не только хорошими хозяевами, но и хорошими гостями. Это была уже третья или четвертая встреча с этой группой старейшин кишлаков. Их настрой всегда был вежливо-любопытным; в этот день, когда я начал рассказывать о предложении по выкупу, они выглядели более обеспокоенными и нетерпеливыми, как будто ждали, когда я закончу, чтобы выступить со своим предложением. Я открыл дверь для этого шага, завершив свое выступление предложением о помощи.

«Мы здесь для того, - сказал я, - чтобы быть полезными афганскому народу. Пожалуйста, скажите мне, чем мы можем вам помочь».

Примирительный жест, казалось, смутил их, и они на мгновение замолчали. Затем один из них встал.

«Мы хотим, чтобы вы освободили заключенного Омара», - сказал он. «Он хороший человек. Он один из нас, член шуры. Пожалуйста, не отсылайте его от его семьи». Несколько других старейшин поддержали эту просьбу.

В их голосе звучала скорее покорность, чем жалость. У меня было ощущение, что каким бы хорошим человеком они ни считали Омара, они в основном выполняли коллективный долг, требуя вернуть одного из своих в кишлак. У меня не возникло мысли, что кто-то из них действительно думает, что это произойдет. На их лицах читалась покорность: «Мы уже проходили этот путь, и он ни к чему не привел».

Их пессимизм был неожиданным подарком. Я позволил просьбе повиснуть в воздухе на минуту, как бы размышляя над ее мудростью. Затем, переведя Машалю, я сообщил им свое решение.

«Мы здесь, чтобы служить вам и работать с вами. Вы - старейшины шуры, и я доверяю вашему мнению. Если вы скажете мне, что этот человек - хороший человек, невиновный, я буду уважать ваше слово. Он будет освобожден немедленно».

С этими словами, попросив Машаля переводить, я повернулся к Джими, который сопровождал меня в шуру, и сказал: «Иди за Омаром и приведи его сюда. Никаких наручников. Он может свободно вернуться к себе домой».

Конечно, это двойное заявление, как и само соглашение «quid pro quo» («услуга за услугу»), было рассчитанным театром. Поскольку я уже решил освободить Омара, я мог бы просто попросить его привезти на встречу в первую очередь. Но ставки были высоки в Кунаре той зимой, там была давняя история антипатии к Западу, и я знал, что нам нужна поддержка шуры, чтобы хоть чего-то добиться. Каким бы ни был нравственный статус организованного компромисса, я чувствовал, что он был оправдан возможными результатами.

Уловка сработала. Как только Джими начал идти к палатке для задержанных, мы увидели, как лица стариков просветлели от удивления. Волнение на их лицах говорило о том, что «quo», которое я предложил, действительно произвело на них впечатление. Теперь вопрос заключался в том, что они предложат в качестве «quid». Мне не пришлось долго ждать, чтобы узнать это. Тот, кто заговорил первым, повернулся ко мне.

«Командир, - сказал он, - ты молод, но ты мудр. Ты доверился нам, и мы будем работать с тобой. Мы скажем жителям нашего кишлака, что американцы - наши друзья, и скажем им, чтобы они сдали вам свое оружие».

Как и полагается, это было большое медное кольцо. Я понял, что в шахматной партии, которую все разыгрывали, поддержка старейшин, как и освобождение Омара, может оказаться расчетливым средством достижения цели. Возможно, впоследствии старая вражда вернется, и «молодого, но мудрого» командира будут воспринимать как очередного вмешивающегося кафира[3]. Но в данный момент, под этим шатром, это выглядело как крупная победа в борьбе сердец и умов - и как маленький признак перелома в древнем антагонизме.

Джими потребовалось всего несколько минут, чтобы отправиться в импровизированную тюрьму, забрать пленника и его вещи и вернуться на встречу. Когда он снова появился с улыбающимся Омаром, можно было подумать, что он в одиночку выгнал советских людей из города. За шумной трапезой наш пленник воссоединился с другими старейшинами, а мы, по крайней мере на время, стали почетными гостями на церемонии примирения. Сидя на длинном ковре под военной палаткой, деля еду и чай с группой стариков, я осознавал, что мы только что зажгли пламя против тьмы насилия.

В последующие несколько недель печать одобрения шуры стала поворотным пунктом в наших отношениях с дюжиной кишлаков.

В первый же день после встречи один из старейшин принес нам совершенно новенький гранатомет РПГ. Я вместе с Джейсоном оценил ее и определил, что она стоит максимальную цену за оружие: 200 долларов. Я достал два хрустящих Бенджамина и протянул их старейшине. Он улыбнулся и вышел за ворота, держа купюры над головой, показывая группе мужчин, наблюдавших за ним, что выкуп не был просто уловкой, чтобы посадить людей. Принцип «доверяй, но проверяй» только что прошел проверку, и мы ее выдержали.

Позже днем колонна из двадцати пикапов приехала в лагерь, чтобы продать нам огромный запас РПГ, ракет, целый зенитный пулемет калибра 14,7 мм[4], патроны к АК-47 и другие товары. Каждый раз, когда из грузовика выгружался товар, наши сержанты-оружейники, Дэйв и Ян, были похожи на маленьких детей в рождественское утро. Программа выкупа набрала такую скорость, что в феврале мы завладели двадцатью семью отдельными тайниками с оружием - больше, чем где-либо в Афганистане в то время.

Кроме того, общественный имидж ODA 936 сразу же улучшился. До 22 января 2004 года мы были известны, с некоторой долей забавности, как «бородатые американцы». 23 января мы стали известны как «бородатые американцы, которым можно доверять». Это стало огромным толчком в нашей способности объединиться с народом против влияния Талибана. Они увидели, что, несмотря на то, что наша программа изымает оружие из рук наших противников, деньги, которые мы платим, приносят еду на столы сельских жителей. Мы совершили этот переворот без единого выстрела.

Как молодой командир - я не был уверен, насколько мудрым - я вынес два урока о переговорах с афганцами. Во-первых, я понял, что небольшие уступки могут дать большие результаты. Жестко настроенный человек подумал бы, что выдача пленного может быть истолкована как проявление слабости. Я решил, что это риск, на который стоит пойти. Пытаясь закрепить союз, я считал, что мёд - лучший клей, чем соль. Освобождение Омара ничего нам не стоило. А преимущества, которые мы получили, «уступив», были значительными.

Другой урок заключался в том, что уважение имеет значение. Очень большое. Это стало ясно, когда представитель Шуры сказал: «Вы доверились нам, и мы будем работать с вами». Для старика было важно не освобождение Омара как таковое, а мое публично заявленное почтение к мудрости старейшин. В этом проявилось то, что он назвал моей мудростью: оказав им свое уважение, я заслужил их уважение.

За все время нашего пребывания в этой долине я никогда не получал более важного урока.

Когда мы отправляли Омара домой, мы не думали, что увидим его снова. Мы ошиблись. За время своего короткого заключения мы ему понравились, и он часто возвращался в наш лагерь, слонялся возле ворот, общался с нами через Машала и не раз приносил нам информацию и подарки.

Афганцы любят дарить подарки в знак дружбы. За время моего пребывания в лагере «Благословение» мне дарили ковры, одежду, конфеты, ножи, ювелирные изделия и опиум. Сам Омар был неравнодушен к кольцам. Это был подарок, который он сделал мне однажды. Он также подарил кольцо генерал-майору Эрику Олсону, который посетил наш лагерь через несколько месяцев после своего освобождения. Генерал приехал осмотреть нашу тюрьму, и когда он уже собирался уходить, а я провожал его к вертолету, мы столкнулись с Омаром, который бродил вокруг своего прежнего места заключения.

Когда Омар протянул ему кольцо, генерал опешил, но принял его и спросил: «Кто вы, сэр?». Он еще больше растерялся, когда Омар ответил: «Я был заключенным в этом лагере». Он заявил об этом почти с гордостью.

«Понятно», - сказал генерал-майор Олсон. «И как с вами обращались?»

«Со мной обращались хорошо», - сказал Омар. «Как с гостем. Эти американские солдаты - мои друзья».

Генерал одобрительно повернулся ко мне. «Я бы хотел, чтобы мы могли сказать то же самое о каждом лагере».

«Да, сэр», - сказал я, осознавая невысказанное беспокойство, которое скрывалось под его комментарием. Его визит состоялся в мае, и мы все знали, что поводом для его далеко не обычной инспекционной поездки стал репортаж программы «60 минут», вышедший в эфир двумя неделями ранее, в котором рассказывалось об издевательствах над иракскими заключенными в Абу-Грейб.

Скандал в Абу-Грейб доминировал в новостях той весной, и он будет продолжать доминировать в них в течение многих лет, гарантируя, что большая часть мира - и уж точно почти все мусульмане - будут ассоциировать военную политику США с голыми заключенными в капюшонах, над которыми издеваются наши войска. В Кабуле и Каире, в Багдаде и Исламабаде, думая об Америке, люди представляли себе только крики замученных заключенных.

На нашей отдаленной заставе в долине Печдара я хотел, чтобы хотя бы на мгновение они услышали, как улыбающийся Омар говорит генералу: «Эти американские солдаты - мои друзья».

[1] Person Under Control (PUC)

[2] Эвфемизм - это нейтральное слово или выражение, которым заменяют другие слова и обороты - неудобные, грубые или непристойные.

[3] Кафи́р, другое произношение кяфи́р (араб. كافر‎ — неверующий, иноверец), или гяу́р (тур. gâvur — неверный) —понятие в исламе для обозначения человека, совершающего куфр. Согласно исламской догматике, к куфру относятся неверие в существование Единого Бога (Аллаха) и отрицание посланнической миссии пророка Мухаммеда, а также отказ от признания воскрешения после смерти, Страшного суда, существования ада и рая.

[4] Возможно это одиночная установка для зенитчиков (ЗПУ-1), горная модификация пулемета ЗГУ-1, но она в калибре 14,5мм.