Скверное в книге Левит

Любые интерпретации, которые рассматривают ветхо­заветные «не делай» фрагментарно, обречены на неудачу. Единственно правильный путь — это забыть про гигиену, эстетику, мораль и инстинктивное отвращение, забыть да­же про хананеев и про зороастрийских магов, — и сосре­доточиться на текстах. Поскольку каждое запретительное предписание начинается с требования «будьте святы», то и объяснение им надо искать в этом требовании. Должна существовать какая-то противоположность святого и сквер­ного, которая проливала бы свет на все частные ограниче­ния.

Святость — это атрибут Божества. Этот корень в иврите означает «разделять». Что еще означает это слово? Любое исследование в области космологии следует начинать с вы­яснения принципов, определяющих могущество и опас­ность. В Ветхом Завете мы находим, что благословение оказывается источником всего хорошего, а утрата благо­словения — источником всевозможных опасностей. Бла­гословение Бога делает землю пригодной для того, чтобы люди жили на ней.

То, что достигается благословением Бога, — это, в сущ­ности, создание порядка, при котором человеческие дела идут благоприятно. Плодовитость женщин, скота и по­лей — обещанный результат благословения, и этого мож­но достичь, не нарушая соглашения, заключенного с Бо­гом и соблюдая все Его заповеди и обряды (Втор. 18.1— 14). Там, где благословение утрачено и высвобождены силы проклятия, — там бесплодие, мор, беспорядок. И Моисей говорит:

Если же не будешь слушать гласа Господа Бога твоего и не будешь стараться исполнить все заповеди Его и поста­новления Его, которые я заповедую тебе сегодня, то при­дут на тебя все проклятия сии и постигнут тебя. Проклят ты [будешь] в городе и проклят ты [будешь] на поле. Про­кляты [будут] житницы твои и кладовые твои. Проклят [будет] плод чрева твоего и плод земли твоей, плод твоих волов и плод овец твоих. Проклят ты [будешь] при входе твоем и проклят при выходе твоем. Пошлет Господь на тебя проклятие, смятение и несчастье во всяком деле рук твоих, какое ни станешь ты делать, доколе не будешь ис­треблен, — и ты скоро погибнешь за злые дела твои, зато, что ты оставил меня. Пошлет Господь на тебя моро­вую язву, доколе не истребит Он тебя с лица земли, в ко­торую ты идешь, чтобы владеть ею. Поразит тебя Господь чахлостью, горячкою, лихорадкою, воспалением, засухою, палящим ветром и ржавчиною, и они будут преследовать тебя, доколе не погибнешь. И небеса твои, которые над головою твоею, сделаются медью, и земля под тобою же­лезом; вместо дождя Господь даст земле твоей пыль, и прах с неба будет падать, падать на тебя, [доколе не погу­бит тебя и] доколе не будешь истреблен (Втор. 28.15—24).

Из этого уже ясно, что и позитивные, и негативные пред­писания выступают как действенные, а не просто экспрес­сивные: соблюдение их ведет к процветанию, пренебреже­ние ими навлекает опасности. Мы можем, таким образом, рассматривать их под тем же углом, что и первобытные ритуальные запреты, нарушение которых опасно для че­ловека. Центральной для предписаний, так же как и для обрядов, оказывается идея святости Бога, которую чело­век должен воссоздавать в своей собственной жизни. То есть это мир, в котором человек процветает, придержива­ясь святости, и в котором на человека обрушиваются кары, если он от нее отступает. Если бы даже мы не располагали никакими другими фактами, мы могли бы вывести суть идеи святости в иудаизме из анализа предписаний, с помо­щью которых человек обретает ее. Очевидно, что это не добро, в смысле всеобъемлющей человеческой доброты. Справедливость и моральная праведность могут выступать как хорошие иллюстрации святости и быть частью этого понятия, но святость охватывает также и другие представления.

Если отталкиваться от того, что этот корень означает разделение, то следующая идея, которая приходит на ум, — это Святое как целостность и завершенность. В книге Леви­т много внимания уделяется физическому совершенству —необходимому требованию ко всему, что в храме, и к лю­дям, входящим в храм. Животные, приносимые в жертву, не должны иметь никаких изъянов, женщины должны очи­щаться после рождения ребенка, прокаженные должны быть отделены и ритуально очищены перед тем, как к ним будет разрешено приближаться, — если они излечатся. Все телесные недостатки оскверняют человека и делают его непригодным для входа в храм. Священник может касаться умершего только в том случае, если умирает его близ­кий родственник. Но первосвященник вообще никогда недолжен касаться мертвого.

Левит, 21
17 скажи Аарону: никто из семени твоего во все роды их, у кого на теле будет недостаток, не должен приступать, чтоб приносить хлеб Богу своему; 18 никто, у кого на телеесть недостаток, не должен приступать: ни слепый, ни хромый, ни уродливый, 19 ни такой, у которого перелом­лена нога или переломлена рука, 20 ни горбатый, ни с су­хим членом, ни с бельмом на глазу, ни коростовый, ни паршивый, ни с поврежденными ятрами; 21 ни один чело­век из смени Аарона священника, у которого на теле есть недостаток, не должен приступать, чтобы приносить жерт­вы Господу; ...

Другими словами, он должен быть совершенен как чело­век, чтобы быть священником.

Эта же мысль о физической цельности, в значительной степени повторенная, развивается и применительно к со­циальной сфере, в особенности — по отношению к военно­му лагерю. Культура израильтян достигала наиболее пол­ного выражения в том, как они молились, и в том, как они сражались. Армия не могла одержать победу без бла­гословения, и чтобы сохранить благословение, воины долж­ны были отличаться особенной святостью. Так что воен­ный лагерь должен был так же ограждаться от оскверне­ния, как и Храм. И здесь любые телесные недостатки ли­шали человека права входить в лагерь, так же, как священнослужителя — подходить к алтарю. Воин, у которо­го ночью случится истечение тела, должен весь день про­быть вне лагеря и вернуться после заката, вымывшись пе­ред этим. Естественные отправления должны происходить за пределами лагеря (Втор. 23.10-15). Короче говоря, идея святости получала внешнее, физическое выражение в це­лостности тела, представляемого как совершенный сосуд.

Второзаконие 20
5 кто построил новый дом и не обновил его, тот пусть идет и возвратится в дом свой, дабы не умер на сраже­нии, и другой не обновил его; 6 и кто насадил виноград­ник и не пользовался им, тот пусть идет и возвратится в дом свой, дабы не умер на сражении, и другой не вос­пользовался им; 7 и кто обручился с женою и не взял ее, тот пусть идет и возвратится в дом свой, дабы не умер на сражении, и другой не взял ее.

Вроде бы нет причин считать, что это правило предпола­гает осквернение. Здесь не говорится о том, что человек, наполовину не доделавший какое-то дело, нечист так же, как нечист прокаженный. И действительно, следующий стих говорит о том, что боязливые и малодушные должны идти домой, так как иначе их страх может передаться оста­льным. Но в других местах встречается явно выраженная мысль, что если человек взялся за плуг, он не должен бро­сать начатое. Педерсен заходит так далеко, что утверждает:

во всех этих случаях человек начинает новое важное дело, и оно еще не завершено... возникает новая целостность. Отказаться от него до срока — то есть, когда оно еще не достигло зрелости или не закончено, — значит серьезно рисковать, совершая грех (T. III, с. 9).

Если следовать Педерсену, то для благословения и во­енного успеха от человека требовалось иметь целое непов­режденное тело, цельное искреннее сердце и не быть во­влеченным ни в какие незавершенные начинания. Отго­лоски приведенного выше отрывка можно найти в Новом Завете, в притче о человеке, устроившем большой пир, го­сти которого, приглашенные им, вызвали его гнев, отка­завшись прийти под разными предлогами (Лука 14.16-24; Мат. 22. См. Black & Rowley, 1962, с. 836). Один из гос­тей приобрел новое имение, другой купил десяток быков и еще не испытал их, третий только что женился. Если, согласно старому Закону, каждый из них мог считать свой отказ обоснованным, сославшись на текст Второзакония, 20, то эта притча подтверждает точку зрения Педерсена отом, что прерывание начатого в гражданских делах счита­лось столь же неблагоприятным, как и в военных.

Другие предписания развивают идею целостности в ином направлении. Метафоры, стороящиеся на физическом со­стоянии тела и на новых начинаниях, соотносятся с совер­шенством и завершенностью отдельного человека и его дел. Другие предписания развивают понятие святости приме­нительно к видам и категориям. Гибриды и другие разно­ видности смешения называются скверными.

Левит, 18
23 И ни с каким скотом не ложись, чтоб излить [семя] и оскверниться от него; и женщина не должна становиться перед скотом для совокупления с ним: это гнусно.

Слово «извращение» представляет собой красноречиво не­точный перевод с иврита редкого слова тебхель, значение которого — смешивание или перепутывание. Та же тема присутствует в стихе Левит 19.19.

Уставы Мои соблюдайте; скота своего не своди с иною по­родою; поля твоего не засевай двумя родами семян; в одеж­ду из разнородных нитей, из шерсти и льна, не одевайся.

И все эти установления предваряются общим требованием:

Святы будьте, ибо свят Я.

Мы можем заключить, что святость проявляется в цельно­сти. Святость требует, чтобы все подвиды соответствовали классу, к которому принадлежат. И святость требует, что­ бы различные классы вещей между собой не смешивались.

Ряд других предписаний развивает последнее положе­ние. Святость означает четкое различение категорий ми­роздания. Это понятие, таким образом, включает правиль­ное определение, различение и порядок. Под таким углом зрения все нормы половой морали оказываются выраже­нием святого. Кровосмешение и прелюбодеяние (Лев. 18.6-20) противоречат святости просто в смысле отклонения от правильного порядка. Мораль не вступает в конфликт со святостью, но святость больше связана с разделением того, что должно быть раздельно, чем с защитой прав мужей и братьев.

Далее, в главе 19, следует еще один перечень поступ­ков, противоположных святости. Развивая идею святости как порядка, а не смешения, этот перечень рассматривает честность и прямоту как святое, а неискренность и двурушничество как противоречащее святости. Воровство, ложь, лжесвидетельство, обмер и обвес, любые виды лице­мерия, как например, злословие на глухого (улыбаясь при этом ему в лицо), ненависть к ближнему, затаенная в серд­це (когда для видимости произносят ласковые слова), — все это предполагает явное противоречие между тем, что есть, и тем, что кажется. В этой главе также уделяется много внимания щедрости и любви, но это позитивные тре­бования, а меня интересуют негативные правила.

Теперь мы хорошо подготовлены к тому, чтобы рассмот­реть законы, касающиеся чистого и нечистого мяса. Быть святым — значит быть цельным, быть единым; святость — это единство, целостность, совершенство и индивида, и ви­да. Диетарные предписания просто развивают эти состав­ляющие понятия святости.

Прежде всего рассмотрим домашний скот — стада круп­ного рогатого скота, верблюдов, овец и коз, которые явля­лись источником существования израильтян. Эти животные были чистыми, поскольку контакт с ними не требо­вал очищения перед тем, как войти в Храм. Скот, как и заселенная израильтянами земля, получила благословение Бога. И земля, и скот через благословение обрели плодо­родие, и то, и другое составляло часть божественного по­рядка. Обязанностью хозяина было сохранить это благо­словение. С одной стороны, он должен был поддерживать порядок мироздания. Так что, как мы уже видели, не до­пускались никакие гибриды — ни в полях, ни в стадах, ни в одежде из шерсти или льна. В каком-то смысле, люди так же заключают союз со своей землей и своим скотом, как Бог заключает союз с ними. Люди придают особенное значение перворожденным своего скота, соблюдение суб­боты касается и людей, и скотины. Скот одомашнивается в буквальном смысле, принимается в дом как рабы. Скот должен быть включен в социальный порядок, чтобы бла­гословение коснулось и его. Разница между домашним ско­том и дикими зверями состоит в том, что звери не включе­ны ни в какой союз, который защищал бы их. Возможно, что израильтяне здесь не отличались от других пастушь­их народов, которые не находят ничего хорошего в дикой добыче. К примеру, нуэры из южного Судана относятся с неодобрением к тем, кто живет охотой. Если кто-то из них вынужден есть мясо диких животных, то это говорит о бедности пастуха. Так что, возможно, было бы неверно представлять себе израильтян томящимися по мясу запрет­ных животных и находящими эти ограничения тягостны­ми. Драйвер безусловно прав, рассматривая эти правила как a posteriori сделанное обобщение их обычаев. Копыт­ные животные, чьи копыта раздвоены и которые жуют жвачку, — это модель подходящей для пастуха пищи. Если он должен питаться мясом диких животных, то это долж­ны быть такие дикие животные, которые имеют те же от­личительные признаки и, следовательно, относятся к тому же виду. Это своего рода казуистика, допускающая охоту на антилоп, диких коз и диких овец. Все было бы совсемясно, если бы законодательные умы не сочли необходи­мым дать указания относительно некоторых пограничных случаев. Некоторые животные кажутся жвачными: такие как заяц, тушканчик (или суслик), постоянно жующие че­люсти которых воспринимались как пережевывающие жвачку. Но они уж точно не парнокопытные, и поэтому поименно названы среди запретных. Точно так же назва­ны и животные, которые парнокопытны, но не жуют жвач­ку, — свинья и верблюд. Заметьте, что неудовлетворение двум критериям, отличающим скот от всего остального, — это единственная причина, названная в Ветхом Завете, покоторой свинья исключается; о ее грязных помойных при­вычках ничего не сказано. Поскольку свиньи не дают ни молока, ни шкуры, ни шерсти, то держать их имеет смысл только из-за мяса. И если израильтяне не держали сви­ней, то и повадки их им не были хорошо знакомы. Я пола­гаю, что изначально единственной причиной отнесения сви­ньи к нечистым была невозможность отнесения дикого ка­бана к разряду антилоп и что это то же самое основание, по которому были исключены верблюд и тушканчик, — то есть так, как это прямо говорится в тексте книги.

После того, как эти пограничные случаи исключены, закон переходит к рассмотрению животных в соответствии с тем, какой образ жизни они ведут в одной из трех сти­хий — в воде, в воздухе и на земле. Правила отбора, кото­рые задействованы здесь, значительно отличаются от тех, под которые попадали верблюд и свинья, заяц и тушкан­чик. Поскольку эти последние были исключены из разря­да чистой пищи из-за того, что имели только один, а не оба, отличительных признака домашней скотины. О пти­цах я не могу ничего сказать, поскольку они просто по­именованы, их описания не дано, и перевод их названий — вопрос спорный. Но в общем случае, принцип, который стоит за чистотой того или иного животного, — это его полное соответствие тому классу, к которому оно относит­ся. Нечисты те виды, которые не вполне отвечают принад­лежности к определенному классу, или те, сам класс кото­рых не укладывается в общее устройство миропорядка.

Чтобы выяснить это устройство, мы должны вернуться к книге Бытия и к процессу сотворения. Там дается трой­ная классификация — по принадлежности к земле, к во­дам и к тверди небесной. Левит принимает ту же схему и отводит для каждой из стихий соответствующий ей тип животных. В небесах двуногие птицы летают с помощью крыльев. В воде чешуйчатые рыбы плавают с помощью плавников. На земле четвероногие животные прыгают, ска­чут или ходят. Всякий класс тварей, не имеющих приспо­соблений для правильного, соответствующего их среде, ти­па передвижения, противоречит святости. Контакт с та­ким животным делает человека непригодным для входа в Храм. Таким образом все, что в воде и не имеет плавников и чешуи, нечисто (11.10-12). Ничего не говорится о при­вычках хищников или падальщиков. Единственное усло­вие чистоты для рыбы — это наличие чешуи и передвиже­ние с помощью плавников.

Четвероногие твари, которые летают (11.20—26), не­чисты. Любое животное, у которого две руки и две ноги и которое при этом ходит на всех четырех, как если бы оно было четвероногим, нечисто (11.27). Затем (11.29) следует список, вокруг которого возникало немало споров. В не­которых переводах он оказывается состоящим исключи­тельно из животных, имеющих «руки» вместо передних ног, и которые извращенно используют эти «руки» для ходьбы: ласка, мышь, крокодил, землеройка, разные виды ящериц, хамелеон и крот (Danby, 1933), чьи передние ноги противоестественно похожи на руки. Эта особенность спис­ка теряется в тексте Нового уточненного стандартного перевода, где вместо «руки» использовано слово «лапы».

Последний тип нечистых животных — это те, что пол­зают, извиваются, пресмыкаются по земле. Такая форма передвижения явно противоречит святости (Лев. 11.41-44). Драйвер и Уайт использовали слово «пресмыкающие­ся» для перевода с иврита слова шерек, применимого и к тем, кто извивается в воде, и к тем, кто ползает по земле. Как бы это ни называлось — извиваться, ползать или пре­смыкаться — это все неопределенные формы движения. Поскольку основные категории животных определены че­рез типичные для них виды передвижения, «пресмыка­ние», которое не является типом перемещения, свойствен­ным в какой-либо определенной стихии, выпадает из ос­новной классификации. Пресмыкающиеся твари — это ни рыба, ни мясо, ни птица. Угри и черви населяют воду, но при этом не являются рыбами; рептилии передвигаются по суше, но не как четвероногие; некоторые насекомые летают, но не так, как птицы. В них нет порядка. Вспом­ните, что говорит пророк Аввакум об этой форме жизни:

Ибо ты делаешь людей подобными рыбам морским, пре­смыкающимся, над которыми нет закона (1, V. 14).

Прототипом и моделью пресмыкающихся является червь. Как рыба принадлежит морю, так червь принадлежит мо­гиле, области смерти и хаоса.

В случае с саранчой мы имеем интересный и согласу­ющийся с вышесказанным пример. Тест на то, является ли животное чистым и, следовательно, съедобным, стро­ится на том, как оно передвигается по земле. Если полза­ет, то оно нечистое. Если прыгает, то оно чистое (11.21). В Мишне упоминается, что лягушка не названа среди пре­смыкающихся и не несет никакой нечистоты (Danby, с. 722). Я полагаю, что лягушка не была названа среди нечистых потому, что передвигается прыжками. Если бы пингвины жили на Ближнем Востоке, они скорее всего оказались бы среди нечистых — как бескрылые птицы. Если список не­чистых птиц перевести на язык тех же категорий, то вполне может оказаться, что они аномальны, отклоняются от нор­мы, потому что плавают и ныряют, и при этом летают, или что они не совсем птицы в каком-то еще смысле.

Безусловно, нелегко было бы согласиться с тем, что «Будьте святы» значит только «Будьте отделены», не бо­лее того. Моисей требовал от детей Израилевых, чтобы они никогда не забывали о заповедях Бога:

Второзаконие, 11
18 Итак положите сии слова Мои в сердце ваше и в душу вашу, и навяжите их в знак на руку свою, и да будут они повязкою над глазами вашими; 19 и учите им сыновей своих, говоря о них, когда ты сидишь в доме твоем, и когда идешь дорогою, и когда ложишься, и когда вста­ешь; 20 и напиши их на косяках дома твоего и на воротах твоих.

Если предложенная интерпретация запретности неко­торых животных верна, то диетарные законы могли быть своего рода знаками, то и дело наталкивающими на раз­мышления о единстве, чистоте и совершенстве Бога. Че­рез исключающие предписания святость получала физи­ческое выражение в любом соприкосновении с миром жи­вотных и в любой трапезе. Соблюдение диетарных пред­писаний, таким образом, было значимой частью большого литургического действа признания и служения, достигав­шего своей высшей точки в храмовом жертвоприношении.

Мери Дуглас. Чистота и опасность.