Глава 21: Последний благородный человек. Часть 5.
«Командир Шэнь, почему твои глаза покраснели?»
Одни люди совершают зло, другие – добро.
Люди по природе своей никогда не отличаются благородством, однако время от времени встречаются не такие уж и подлые личности, как казалось изначально. Если бы Цзян Ху сейчас был здесь, он непременно бы высказал множество различных теорий о личностных качествах человека.
В древнем Китае существовало множества мнений касаемо этого вопроса. Мэн-цзы* считал, что доброта изначально заложена в человеческой природе, в то время как Сюнь-цзы* говорил, что изначально в человеческой природе заложено зло. Гао-цзы* же попытался сгладить углы**, заявив, что в изначальной природе человека нет ни добра, ни зла, а сама жизнь воистину глубока и неизмерима***, поэтому человек может совершать как добрые, так и злые поступки.
* Мэн-цзы (372 — 289 гг. до н. э.) – китайский философ, представитель конфуцианской традиции. Сюнь-цзы (китайский философ, ок. 313—215 до н. э.) – неортодоксальный основоположник ханьского конфуцианства, первым осуществивший универсальную интерпретацию конфуцианского канона. Гао-цзы (мыслитель, ок. 420–350 гг. до н. э) – его учения не сохранились до наших дней, но в «Мэн-цзы» в главе «Гао-цзы» приводится его диалог с Мэн-цзы, где они рассуждают об изначальной природе человека.
** 和稀泥 – месить жидкую глину; обр. сглаживать острые углы; примирять; идти на компромисс.
*** 高深莫测 – высота и глубина совершенно неизмеримы (обр. в знач.: чересчур глубокий, трудно постижимый, весьма заумный, недоступный для понимания).
Мы изучаем историю тысячелетиями, просматриваем множество исторических хроник. Уже и не счесть, сколь много раз мы видели различные мерзости и прелести, гнусности и достоинства; однако люди так и не пришли к единому мнению. А может, мы просто принадлежим к той расе, чьи жизнь и душа заточены в человеческой плоти и крови, в то время как сознание и мысли остались где-то вовне; они одинаково составляют наше естество, но в то же время совершенно различны.
А может, это просто в Эдеме закончились плоды добродетели и порока, поэтому у людей изначально отсутствовало понимание о добре и зле?
Взрыв был небольшим, поэтому в скором времени всё стихло. Водитель остановил автобус и вышел. Находящийся в шоковом состоянии кондуктор вызвал полицию и скорую помощь. Медики, чьи нервы также были накалены до предела, примчались довольно быстро и тут же принялись помогать пострадавшим добраться до машины скорой. Бабушка вела за собой ребёнка, который уже прекратил плакать, они двигались в сторону медиков. Даже те, кто сидел далеко и никак не пострадал от взрыва, шли в том же направлении, что и они.
Шэнь Еси бросил трубку, так ничего толком и не объяснив Ань Инин. Однако она тут же поняла, что к чему, и принялась обзванивать всех, кто сейчас был не на месте. Су Цзюньцзы и Ян Мань немедленно бросили все дела, запрыгнули в служебную машину и помчались в больницу. Лишь Ань Инин осталась на месте на случай непредвиденных обстоятельств, но это не умаляло её тревоги.
Шэнь Еси не понимал, что за нестерпимо обжигающее чувство разгорается где-то в глубине сердца, поэтому спрашивал себя: «Неужели этот психотерапевт, который только-только влился в наш коллектив, настолько для меня важен?»
Он вспомнил, как впервые увидел этого молодого человека; как его белоснежная рука молниеносно встала между ними. Наверное, ещё тогда, при первой встрече, он, сам того не осознавая, почувствовал к нему сильную симпатию. Где-то глубоко в душе Шэнь Еси ещё тогда понял, что юноша, который предпочтёт пролить горячий кофе на себя, чем на него, добросовестный и явно заслуживает доверия.
«Цзян Ху туго соображает, и Цзян Ху ничего не скажет, пока к нему не обратишься с вопросом. Не то чтобы он прям что-то намеренно от меня скрывал, скорее, он просто смущался. Кажется, он просто не привык к подобной командной работе, поэтому терялся и не знал, как правильно выразить свои мысли. Он сохранял полнейшее спокойствие, когда безоружный стоял перед лицом убийцы, но в то же время сновал в ожидании по больнице как перепуганный ребёнок, когда ранили Шэн Яо», – Шэнь Еси решил, что этот молодой человек уж точно не равнодушен по отношению к другим.
Он так громко ворвался в приёмное отделение, что потревожил даже ранее госпитализированного Шэн Яо. Тот, зажав всё никак не заживающую рану на животе, вышел из стационара при помощи медсестры. Увидев столь редко взволнованного Шэнь Еси, который ещё и мельтешил туда-сюда будто загнанный зверь, Шэн Яо сразу понял, что ситуация серьёзная.
Заметив его, Шэнь Еси тяжело вздохнул, запустил пятерню в волосы, закрыл глаза и постарался успокоиться. Немного погодя, он устало спросил:
– Зачем вышел? Разве врач разрешал тебе вставать с постели?
Шэн Яо сел на лавку, забрал пальто из заботливо протянутых рук медсестры и накинул его на плечи.
– Так что же всё-таки стряслось?
Шэнь Еси опустился рядом с ним и принялся искать по карманам сигареты. Медсестра сухо кашлянула и укоризненно на него посмотрела, он вновь занервничал, но сигарету выбросил. Затем он подбородком указал в сторону реанимации, над дверью которой горела лампа:
– Цзян Ху там, и всё из-за дела о взрывах в автобусах.
– Всё ещё нет никаких зацепок? – нахмурился Шэн Яо. Ему особо нечем было заняться в больнице, поэтому он тоже следил за делом, которое сейчас было у всех на слуху. – Какой маршрут на этот раз?
– Второй, – Шэнь Еси сунул руки в карманы, стараясь скрыть беспокойство. Он не хотел, чтобы Шэн Яо переживал, ему и так забот хватало, учитывая, что он уже находился с ранением в больнице. Намеренно придав лёгкости тону, Шэнь Еси продолжил: – Расследование идёт, благо, никто пока что не погиб. Да и ситуация не такая уж серьёзная, просто старикашки из городского управления слишком наседают.
Пока он говорил, машинально бросил взгляд на лампу, горящую над дверью реанимации…
«Пока что никто не погиб, Цзян Ху… это ведь не станет такой уж большой проблемой, да?»
Повернувшись, он встретился со смотрящим на него исподлобья Шэн Яо. Кое-как натянув улыбку, Шэнь Еси сказал:
– Шэн Яо, тут же дует, так что давай, не сиди здесь, возвращайся в свою палату. С минуты на минуту остальные должны подойти, всё в порядке, не беспокойся.
Шэн Яо ненадолго задумался, после чего тихо спросил:
– У вас ведь сейчас не хватает рабочих рук?
– Утром я звонил Цзюньцзы, хотел узнать, как продвигается дело. Но оказалось, что он находится на месте другого преступления, тогда я начал выспрашивать, но он лишь мямлил, уходя от ответа. На вас сейчас висит несколько дел?
«Су Цзюньцзы, ну что за наивная простота? Сколько лет уже прошло, а он до сих пор так и не научился врать во благо. При всём желании от этой хитрой мартышки Шэн Яо просто невозможно ничего утаить».
– Я уже доложил обо всём директору Мо и попросил его отправить нам подкрепление из других подразделений, так что всё в порядке, – ответил Шэнь Еси.
– Забудь, – покачал головой Шэн Яо, – люди из других подразделений могут только бегать по поручениям. Остальные не привыкли с ними работать, нужно время, чтобы притереться друг к другу. А сейчас ещё и малыш Цзян оказался в больнице. Давай так, ты под шумок пронесёшь мне ноутбук с доступом к интернету, а я помогу вам с систематизацией информации, всё равно на большее я пока не способен.
Постоянно в работе… похоже, эта черта присуща всем членам их группы. Шэнь Еси прекрасно его понимал, однако то, что предлагал Шэн Яо было совершенно неприемлемым. Как раз в тот момент, когда он хотел со всей искренностью отвергнуть его предложение, Шэнь Еси вдруг услышал позади себя усмешку. Этот звук был слишком хорошо ему знаком. Тут же Шэн Яо ощутил холодок, пробежавший по загривку.
Он медленно начал поворачивать голову, казалось, будто она превратилась в механизм, который явно давно не смазывали, словно в сопровождение к этому вдруг «затрещали» его закостеневшие суставы. Позади стоял мужчина среднего роста, одетый в белый халат. Его глаза напоминали окуляры без оправы, а внешность была настолько обычной, что, окажись он в толпе людей, его было бы невозможно найти. На его лице всегда играла такая улыбка, при взгляде на которую у каждого почему-то возникало неприятное ощущение.
Фамилия этого докторишки была Хуан, а звали его Хуанци*. Китайское лекарство – вот уж действительно имя полностью ему соответствовало, к тому же, он находился в прекрасных отношениях с Мо Цуном. Непонятно, то ли их директор намеренно это делал, то ли нет, однако каждый раз, когда кто-то из управления попадал в больницу, лечащим врачом всегда становился именно он. По правде говоря, никто ещё ни разу не видел, чтобы этот доктор выходил из себя, однако все полицейские по возвращении от него говорили о докторе с таким страхом, будто в глубине души сильно опасались его.
* Этот врач уже встречался в начале новеллы, именно он выписывал Шэнь Еси после ранения. Фамилия – 黄 (жёлтый), но вот с именем получается очень забавно – Хуанци (黄芪, заметьте, что первый иероглиф его имени такой же, как в фамилии, т.е. полностью его ФИ звучит как Хуан Хуанци 黄黄芪) переводится как «астрагал хуанчи/Astragalus hoangtchy Fr». Это травянистое растение, которое известно в восточной медицине под названием «Хуан-цы», что в переводе на русский язык означает «жёлтый корень». Его корни применяются при общей слабости и истощении, обладают сильным мочегонным действием. Они входят в состав комплексных препаратов, назначаемых при импотенции, общей слабости и сперматорее. (Забавно еще и то, что в Китае жёлтый цвет ассоциируется с чем-то вульгарным/пошлым/порнографическим).
Шэнь Еси был как раз одним из тех, кто всего пару месяцев назад вернулся от доктора Хуана.
Увидев врача, он резко поднялся:
– Доктор Хуан, он… что с тем человеком, которого только что доставили на скорой?
– Ах, да, помню-помню такого, это ваш коллега? – Хуанци притворно улыбнулся. Хотя уголок его рта и изогнулся в улыбке, выглядело это как судорога. – Всё в порядке. От удара в спину у него сломалось ребро, которое проткнуло лёгкое, его как раз сейчас вытаскивают. Но это ерунда, ничего серьёзного. Пострадал лишь верхний слой кожи. По правде говоря, ему чрезвычайно повезло. Если бы это ребро отклонилось в другую сторону, то задело бы позвонок, и тогда он бы уже никогда не смог встать на ноги.
Шэнь Еси и Шэн Яо втянули прохладный воздух, после чего Шэнь Еси вдруг почувствовал, как его язык потерял гибкость:
– Д-д-д-доктор, е-е-е-е-ему угрожает опасность?
– Опасность? – резко бросил Хуанци. – Да разве это возможно? Вы привели ко мне какого-то супермена. В древности люди применяли щиты для защиты, но он использовал свою спину как щит, чтобы закрыться от взрыва бомбы. Разве простой человек на такое способен? Может, ему следует трусы поверх одежды носить, когда на улицу выходит*?
* Доктор уже упомянул, что Цзян Ху прямо-таки супермен какой-то, фраза про трусы продолжает эту мысль. Супермен носит синий костюм, поверх которого надеты красные трусы (такая вот у него экипировка, ахах).
Договорив, он развернулся, намереваясь уйти. Шэнь Еси стремительным движением ухватил Хуанци за руку:
Хуанци взглянул на него краем глаза и тут же обомлел. Шэнь Еси всегда казался ему волком с большим хвостом*: он практически никогда не терял самообладания. Он так сильно схватил доктора за руку, что тому даже стало немного больно.
* 大尾巴狼 – букв. волк с большим хвостом; обр. кто думает о себе невесть что, кто считает себя пупом земли, воображала, показной, показушный.
«Эй, командир Шэнь, тут такая холодина, но почему же ваш лоб весь покрыт потом?»
– Доктор Хуан, скажите точно, ему угрожает опасность или нет?
Хуанци сделал паузу, хмыкнул и ответил:
– Можешь считать, что ему очень повезло.
Заметив, с каким явным облегчением выдохнул Шэнь Еси, Хуанци всё же выдернул свою руку из его прямо-таки нечеловеческой хватки, потёр её и крайне недовольно произнёс:
– Командир Шэнь, вам не стоит так любезничать. Сейчас действует хорошее соцобеспечение. Вам нет нужды, несмотря на свой загруженный график, выкраивать свободное время, чтобы приходить на дежурства ещё и в больницу, – он скользнул взглядом по Шэн Яо и добавил: – Так ещё и поочерёдно сменять друг друга.
Обиженный и разгневанный его словами Шэн Яо не проронил ни слова, притворившись мёртвым.
Посмотрев на него, доктор Хуан расплылся в улыбке:
– Ай-яй, офицер Шэн, ну разве можно так носиться? А если рана воспалится или заражение начнётся, а может и ещё что? Тогда нам с тобой придётся ставить в день на две капельницы больше. Ты скажешь, что это слишком долго и непременно почувствуешь себя хуже, тогда нам придётся разделить их на несколько приёмов. Тогда придёт к тебе какая-нибудь младшая медсестра стажёрка, которая ещё недостаточно квалифицирована, и даже спустя несколько грубых попыток так и не сможет попасть в вену. Разве нужны тебе такие страдания? А?
Шэн Яо взглянул на свою уже исколотую иглами руку, его лицо залила краска*.
* 姹紫嫣红 – прекрасное разноцветие (о цветах); имеющий чудные цветы (буквально «изящный пурпурный и ярко-красный»).
– Эй, почему продолжаешь тут сидеть? Пора принимать лекарства. Проследуйте в свою палату! – сказал Хуанци.
Без возражений Шэн Яо послушно поднялся. Пользуясь случаем, пока доктор отвернулся, он жалобно посмотрел на Шэнь Еси, взывая о помощи, однако тот трусливо отвёл взгляд, делая вид, что смотрит на небо.
Хуанци, сделав вид, что не заметил происходящего у себя за спиной, продолжил говорить:
– Офицер Шэн, не принимай на свой счёт, но если человек болеет, нужно всячески содействовать лечению. Конечно, я не имею в виду то, что ты каждый день просматриваешь сводки новостей, и уж тем более я не имею ничего против выхода в интернет, чтобы немного расслабиться. Но беспокоиться о сверхурочной работе разве правильно? Тем более, что тебе даже не заплатят за это, не так ли?
– Да, да, да, – Шэн Яо и правда настоящий талант: умеет подстраиваться под обстоятельства.
– Касаемо же твоего отчёта о восстановлении в должности, не забывай, что именно я должен его подписать. Тебе следует хорошенько лечиться, а как только раны заживут, поскорее возвращаться к работе, разве не так?
Шэн Яо понимал, что если ответит «нет», то истинный смысл слов этого белого волка будет означать: «Я никогда не подпишу тебе эту бумагу». Поэтому он, низко склонив голову, прямо как юная невестка*, уныло последовал за Хуанци назад в палату.
* 小媳妇 – невестка, младшая жена; прислуживать всем и каждому, у всех на побегушках.
Оставшись один, Шэнь Еси продолжил сидеть на больничной скамье на холоде в томительном ожидании.
Хотя Хуанци и выражался не самым приятным образом, но он не собирался врать. Раз он сказал, что Цзян Ху ничего не угрожает, значит, так оно и есть. Шэнь Еси чувствовал, что в тот момент словно какая-то сила пыталась вырваться из него вместе с дыханием. Замершее было сердце наконец успокоилось, однако всё ещё продолжало болеть.
Вскоре появились Су Цзюньцзы и Ян Мань. Ань Инин оказалась самой предусмотрительной: вместе с ними пришло довольно много сотрудников полиции. Шэнь Еси кивнул им и одними губами проговорил «всё в порядке», после чего напряжённые Су Цзюньцзы и Ян Мань протяжно с облегчением выдохнули. Шэнь Еси подошёл и окинул взглядом толпу людей, которые вместе с ним ожидали новостей из реанимации. Больше всех выделялась бабуля с ребёнком на руках. Её лицо было залито слезами, она смотрела на людей и бормотала: «Какой же хороший человек, какой хороший человек».
– Цзюньцзы, по отдельности у каждого из них возьми показания.
Су Цзюньцзы тоже заметил ребёнка и нахмурился:
– Снова ребёнок? Опять бомба была заложена рядом с ним?
Шэнь Еси кивнул и уже шёпотом напомнил:
– Не забудь их всех разделить.
Су Цзюньцзы кивнул и подошёл к первому человеку.
Стоящая неподалёку Ян Мань ошарашенно уставилась на Шэнь Еси. Тот нахмурился.
Ян Мань, заметив перемены в его внешнем виде, указала на его лицо:
– Еси… почему твои глаза покраснели?
Шэнь Еси поперхнулся, сильно смутился и машинально принялся тереть глаза. Увидев хитрую улыбку Ян Мань, он сухо кашлянул и сердито на неё посмотрел.
Перевод с китайского языка: Texxi Shekk
Тгк переводчицы: Изысканные мелодии редко поют хором~
Визуализация от переводчицы (арт нарисован к этой новелле)
(Обратите внимание, что на кружке Цзян Ху написано Night♥, с китайского имя Еси (夜熙) переводится как «сияющая ночь»)
Дополнительная информация от переводчицы
Предлагаю вам всё-таки почитать спор Гао-цзы и Мэн-цзы об изначальной природе человека (по крайней мере мне это показалось довольно занимательным).
ГЛАВА ШЕСТАЯ. «ГАО-ЦЗЫ». ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Гао-цзы сказал: «Природа человека подобна иве, а справедливость подобна чаше. Воспитать в человеке человеколюбие и справедливость — это всё равно что из ивы сделать чашу*».
* В противоположность Мэн-цзы, который считал, что человек от рождения стремится к добру, т. е. признавал врождённую доброту человеческой природы, Гао-цзы утверждал, что природа человека ни добра и ни зла, ей не свойственны от рождения человеколюбие и справедливость.
Мэн-цзы сказал: «Можете ли Вы, оставив нетронутой иву, сделать из неё чашу? [Вы] должны [сначала] срубить иву, а затем сделать из неё чашу. И если надо срубить иву, чтобы сделать чашу, то в таком случае также [нужно] нанести ущерб человеку, чтобы воспитать в нём человеколюбие и справедливость. Ваши слова [приведут к тому, что] все люди Поднебесной будут [считать] человеколюбие и справедливость бедствием*».
* Критикуя Гао-цзы, Мэн-цзы подчеркивает, что если признать правильным утверждение Гао-цзы, то в таком случае для того, чтобы воспитать в человеке человеколюбие и справедливость, нужно сначала «изувечить» его, так же как для того, чтобы сделать чашу из ивы, надо сначала срубить иву. И конечно, если так поступать с человеком при воспитании его, все люди будут отрицательно относиться к чувствам человеколюбия и справедливости, считая их бедствием.
Гао-цзы сказал: «Природа [человека] подобна бурлящему потоку воды: откроешь [ему путь] на восток — потечёт на восток, откроешь [ему путь] на запад — потечёт на запад. Природа человека не разделяется на добрую и недобрую, подобно тому как вода в своём [течении] не различает востока и запада».
Мэн-цзы ответил: «Вода действительно не различает востока и запада. Но разве она не различает, где верх и где низ? Стремление природы человека к добру подобно стремлению воды течь вниз. Среди людей нет таких, которые бы не стремились к добру, [так же как] нет такой воды, которая не стремилась бы [течь] вниз. Если ударять по воде и приводить её в движение, можно заставить её подняться выше лба. Если же устроить преграду и приводить её в движение, то можно заставить её подняться на гору. Но разве это зависит от природы воды? Сила привела к этому. Человека можно побудить делать недоброе, его природа подобна [природе воды*]».
* Возражая Гао-цзы, утверждавшему, что природа человека не разделяется на добрую и недобрую, подобно тому как поток воды в своём течении не различает востока и запада, т. е. направления, Мэн-цзы подчеркивает, что воде свойственно стремление течь вниз, так же как природе человека — стремиться к добру. Но, как силой можно добиться изменения течения воды и заставить её подняться даже на гору, так и человека можно побудить делать недоброе, несмотря на его положительные нравственные качества, заложенные в нём от рождения. В этом смысле, говорит Мэн-цзы, природа человека подобна природе воды, т. е. и та и другая могут измениться под воздействием внешней силы, под чьим-либо влиянием.
Гао-цзы сказал: «Жизнь — это то, что [мы] называем природой».
Мэн-цзы спросил: «Называете ли [Вы] жизнь природой так же, как [всякое] белое называете белым?» — «Конечно», — ответил [Гао-цзы].
[Мэн-цзы] сказал: «[Считаете ли Вы] белизну белых перьев подобной белизне белого снега, а белизну белого снега подобной белизне белой яшмы?» [Гао-цзы] ответил: «Да».
[Мэн-цзы] сказал: «В таком случае природа собаки подобна природе быка, а природа быка подобна природе человека?..»
Гун Ду-цзы* сказал: «Гао-цзы говорит, что «природа [человека] является и недоброй и доброй». Некоторые говорят, что «природа [человека] может быть доброй, [но] может быть и недоброй». Поэтому при Вэнь-ване и У-ване народ любил доброе, а при Ю-ване и Ли-ване народ любил жестокое**. Другие утверждают: «Природа одних добра, а природа других недобра». Поэтому при таком государе, как Яо, был Сян***. При таком отце, как Гу-соу, был Шунь****, у такого сына старшего брата, как Чжоу, когда он являлся правителем, были Вэй-цзы Ци и сын вана Би Гань*****. Ныне [Вы] говорите, что природа [человека] добра, в таком случае все они неправы?»
* Гун Ду-цзы — ученик Мэн-цзы.
** Ю-ван правил в 781-771 гг., а Ли-ван — в 857-847 гг. С точки зрения конфуцианской морали оба этих вана отличались распущенностью, что якобы ускорило крах чжоуского дома.
*** Сян — сводный брат Шуня. Традиционная историография изображает его недостойным человеком, антиподом Шуня.
**** Гу-соу — отец Шуня, изображается китайскими историографами плохим, жестоким отцом.
***** Утверждения Мэн-цзы расходятся со свидетельствами других источников, в частности «Историческими записками» Сыма Цяня, который указывает, что Вэй-цзы Ци (Вэй — название владения, цзы — титул, Ци — собственное имя) — старший брат Чжоу Синя, а не дядя. Би Гань — дядя и советник Чжоу Синя; осуждал последнего за жестокость, за что Чжоу Синь приказал вырвать у него сердце.
Мэн-цзы ответил: «Если [природа человека] повинуется [естественным проявлениям] чувств, то она может быть доброй. Вот что [я имею в виду], говоря, что природа человека добра. Если человек делает недоброе, то в этом нет вины его природных качеств. У всех людей есть чувство сострадания, есть чувство стыда и негодования, есть чувство уважения и почитания, есть чувство правды и неправды. Чувство сострадания — это [основа] человеколюбия. Чувство стыда и негодования — это [основа] справедливости. Чувство уважения и почитания — это [основа] ритуала. Чувство правды и неправды — это [основа] познания. Человеколюбие, справедливость, ритуал и [способность к] познанию не извне вливаются в нас, а всегда присущи нам, только мы не думаем о них. Поэтому и говорится: «Когда добиваешься, получаешь их. Когда пренебрегаешь ими, теряешь их». [В проявлении чувств люди] отличаются друг от друга в два раза, в пять раз и в бессчётное число раз*, поэтому [они] не могут полностью использовать свои природные качества». В «Ши цзин» сказано: «Небо породило людей, дало им различные вещи и законы [отношений между ними]. Люди владеют врождённым принципом постоянства, любят прекрасную доблесть души**». Кун-цзы сказал: «Тот, кто создал эти стихи, знал дао!» Раз есть вещи, то должны быть и законы отношений между ними. Раз люди владеют врождённым принципом постоянства, они любят эту прекрасную доблесть души».
* Эту фразу трудно перевести, так как у различных авторов (Легг, Попов и др.) она дана по-разному. Мы даём свой вариант перевода, исходя из китайского комментария к тексту Мэн-цзы.
** Поэтический перевод этого отрывка, не совсем точно передающий понятие у (вещь) как тело, дан А. А. Штукиным:
Небо, рождая на свет человеческий род,
Тело и правило жизни всем людям даёт.
Люди, храня этот вечный закон, хороши,
Любят и ценят прекрасную доблесть души.
Мэн-цзы сказал: «В урожайные годы большинство молодых людей бывают добрыми, а в голодные годы — злыми. Такое различие происходит не от тех природных качеств, которые дало им небо, а потому что [голод] вынудил их сердца погрузиться [во зло]. Возьмём для примера ячмень. Посеем его и пробороним. Если земля одна и та же и время посева также одно и то же, то быстро появляются всходы и в соответствующее время всё созревает. И если [урожай] будет различен — это [зависит] от плодородия почвы, от количества влаги и от затраченного труда. Поэтому все однородные [вещи] подобны друг другу. Почему же только в отношении человека [мы] сомневаемся в этом? Совершенномудрый и мы — одно и то же. Поэтому Лун-цзы сказал: «Когда [кто-либо], не зная [размера] ноги, делает башмаки, я знаю, что он не сделает лукошко». [Все] башмаки похожи друг на друга, так как ноги [людей] Поднебесной одинаковы [по форме]. Возьмём отношение рта к вкусу. Все рты имеют одинаковые вкусовые ощущения. И-я* раньше постиг вкусовые ощущения наших ртов. Если предположить, что отношение рта к вкусу у людей различно, подобно тому как собаки и лошади не однородны с нами, то в таком случае почему [люди] Поднебесной в своих вкусовых ощущениях следуют вкусу И-я? В отношении вкусов в Поднебесной следуют за И-я — это означает, что все рты в Поднебесной похожи друг на друга. Точно так же и со слухом. Что касается звуков, то все в Поднебесной стремятся [услышать музыку] мастера Куана**. Это означает, что все уши в Поднебесной похожи друг на друга. Точно так же и с глазами. В Поднебесной не было [ни одного], кто бы не признавал Цзы-ду*** красивым. Те же, кто не признавал красоты Цзы-ду, были безглазыми. Поэтому [я] говорю: «Рты [людей] имеют одинаковые вкусовые ощущения; уши [людей] обладают одинаковым слухом, глаза [людей] одинаково воспринимают красоту. И разве сердца [людей] не имеют [ничего] общего? Что же общего имеют они? Это душевные качества и справедливость****. Совершенномудрый раньше постиг, что имеют общего наши сердца. Поэтому душевные качества и справедливость радуют наши сердца, подобно тому как мясо домашних животных приятно нашим ртам...»
* И-я — повар у циского правителя Хуань-гуна, славился утончённостью вкуса.
** Мастер Куан, прозвище Гу-куан (слепой Куан) — известный в Древнем Китае слепой музыкант, был учителем музыки при дворе цзиньского правителя Пин-гуна (VI в. до н. э.).
*** Цзы-ду — прозвище сановника в государстве Чжэн, был знаменит своей красотой. Его фамилия и имя — Гунсунь Э.
**** Здесь Мэн-цзы акцентирует внимание на том, что наряду с общностью у разных людей вкусовых, зрительных и слуховых восприятий сердца людей также имеют общие врождённые свойства.
(пер. Л. И. Думана) Текст воспроизведён по изданию: Древнекитайская философия. Собрание текстов в двух томах. Том 1. М. АН СССР. Мысль. 1972 (источник: ТЫК).
Подробнее о споре этих троих мыслителей можно почитать по ссылке (там даётся краткая выжимка самого спора, и более детальные высказывания в общем о природе человека и государственности): ТЫК