Документы на стол! (2026)
Тесеев дочитал последнюю страницу, закрыл папку и поморщился. Сверху спустили очередное требование очередного бестолкового отчёта, которое, ещё не вступив в силу, начало пожирать время участкового. И не поленились же каждому распечатать и разослать!
Желая хоть на пару минут оттянуть неизбежное, Тесеев взял кружку и выдвинул ящик стола. Его взгляду предстали несколько крошек и замусоленный фантик. И когда он успел схомячить всё сладкое, припрятанное на чёрный день?
— Это ж сколько нынче у меня чёрных дней, — пробормотал Тесеев и пошёл в буфет.
В буфете, как назло, была толкучка: на один из перерывов на чай дружно приплыла стайка бухгалтеров, оккупировав половину столов. Тесеев, забрав три последних пирожка с луком и яйцами, отошёл от них подальше и примостился на подоконнике. Едва он вцепился в горячее промасленное тесто, как рядом остановились, споря, двое.
Один из них — то ли Генри, то ли Эдвард, Тесеев никак не мог запомнить, — был в управлении штатным врачом, второй — Фома — главой службы безопасности. Тесеев рефлекторно прикрыл пирожки ладонью: Фома славился тем, что мог докопаться по любому поводу и крайне недоверчиво относился к любым аргументам. Вдруг у него в памяти припасена инструкция, в которой прямым текстом не прописан запрет на несогласованное расположение мучных изделий в непосредственной близости с эвакуационными выходами, но который логически вытекает из предыдущих тридцати параграфов?
Однако ни Фома, ни Генри-Эдвард Тесеева не заметили.
— А я тебе говорю: с ними что-то не то! Я даже видел следы на подоконнике!
— Может, одна из твоих медсестёр вставала, чтобы дотянуться до форточки. Они ж у тебя почти дюймовочки!
— Ага, с сорок третьим размером ноги! — хохотнул Генри-Эдвард. — Кто-то залезает в управление через окна!
— Мне эти сказки не рассказывай! У меня и комар без пропуска не пролетит, ты знаешь. И вообще, проветривать полезно: пары спирта, как я погляжу, плохо влияют на твой рассудок.
Сказав это, Фома резко развернулся и пошёл к выходу. Генри-Эдвард, слишком поздно распознавший гнусный намёк, кинулся следом.
Тесеев без удовольствия дожевал пирожки: от шума мгновенно пропал аппетит. Вздохнув, он поплёлся обратно в кабинет: надо хотя бы начать этот кошмарный отчёт. А там, глядишь, и втянется…
Расчёт удался, и с отчётом Тесееву удалось справиться за три неполных дня. В честь этого после пятничного совещания он планировал закрыться у себя в кабинете и хоть немного поспать.
Ночь Тесеев провёл за безуспешными попытками спасти шторы от летающих коз. Те совсем обезумели из-за приближающегося полнолуния: раскурочив вольер, сбежали с фермы, долетели до Парнаса и накинулись на ведомственный дом. Клумбы и комнатные цветы, шторы во всех открытых из-за июльской жары окнах, три бампера и качели — только тот урон, о котором Тесеев узнал, арканя коз и помогая причитающему хозяину загнать их в фургон. Когда он вернулся домой, в раздетое окно бесстыдно заглянуло солнце.
— Это ж теперь и от жары не укрыться, — вздохнув, сказал Тесеев и ушёл в душ.
На совещании было душно, и Тесеев с трудом сдерживал зевоту. Крутящий головой вентилятор только сильнее усыплял, тихонько жужжа и обдавая раскалённым воздухом.
— Следующий вопрос на повестке дня — сбои в работе миграционного отдела, — сказал подполковник де Ка Лис.
Владимир Вервольфович, когда речь зашла о его вотчине, вздрогнул и, как показалось Тесееву, проснулся. Впрочем, по нему было не понять: перед полнолунием он начинал быстро обрастать шерстью, что здóрово помогало скрывать помятое лицо. Его басовитый голос окончательно убаюкал Тесеева, и всё, что он успел понять, — то, что у коллеги случился какой-то технической сбой в реестре, и он им займётся, когда выйдет с больничного.
Услышав о больничном, Тесеев сразу же проснулся: в этот раз подменять коллегу выпало ему, а для этого нужно было подписать несколько документов.
— Ты в порядке? — спросил Тесеев, пока они шли по коридору в отдел кадров. — Выглядишь шерстистей обычного.
— Бывало и лучше. То ли климат меняется, то ли Луна постепенно притягивается к Земле, то ли что ещё, но я еле-еле заставляю себя мыслить как человек. Кажется, приду домой — и тотчас обернусь.
— Ого! — посочувствовал Тесеев.
Незадолго до выпуска из школы его друг-оборотень рассказывал, как непросто ему теперь приходится в последние дни перед полнолунием. Сознание раздваивается, животная часть постепенно берёт верх, а мышцы ломит из-за начинающегося перекидывания — словом, покоя нет ни душе, ни телу. И так — каждый месяц!
Расписавшись в приказах о временной передаче обязанностей и временном же назначении, совмещении основной ставки с дополнительными часами, ознакомившись с положением о страховых и причитающихся выплатах, коллеги с видимым облегчением попрощались. Владимир Вервольфович, отдав Тесееву ключи, поспешил домой. Тесеев с неменьшей скоростью пошёл к себе — к маленькому диванчику с мягким пледом, связанным специально для него много лет назад — так давно, будто это было в другой жизни.
Четыре часа сна пролетели незаметно. Давно перевалило за шесть, и Тесеев, ругнувшись, решил хотя бы немного поработать с документами Вервольфовича.
Стол коллеги встретил Тесеева идеальным порядком и неожиданной толщиной папок. Впрочем, удивляться не приходилось. Миграционная служба Парнаса всегда была структурой бюрократизированной, дотошной и, разумеется, всеобъемлющей: ни одно волшебное существо не оставалось без её внимания.
Тесеев решил перетащить папки к себе, чтобы не бегать туда-сюда. Да и сидеть в чужом кабинете, признаться, было неуютно. Особенно в том, где из каждого угла — Тесееву было неловко это признать — пахнет шерстью.
Последнюю папку Тесеев всё-таки уронил, поленившись сходить за ней отдельно. Она, естественно, раскрылась, выпустив содержимое на волю. Собирая листы с пола, Тесеев залез под стол. Он уже собрался вылезать, когда заметил крошечный бумажный уголок между стенкой стола и тумбочкой. «Как это я проморгал?» — удивился Тесеев, но через мгновение понял, что этот лист никак не мог упасть туда сейчас.
— Да ладно! — прошептал Тесеев, ощупывая пальцами зазор.
Организовать тайник в управлении казалось чем-то невероятным, дерзким — и по-детски впечатляющим. Тесеев, которого выборочная и всегда неожиданная проверка сейфов изрядно раздражала, наловчился держать личные документы в сумке. Вервольфович же поступил проще.
Осторожно потянув бумажный уголок, Тесеев вытащил на свет конверт. Внутри прощупывалось множество небольших прямоугольников. Тесеев вытряхнул их на стол — прямоугольники оказались фотографиями на паспорт. Между маленькими лицами угадывалось какое-то смутное сходство, но понять его источник Тесеев не смог.
— Спать больше надо, — пробурчал он себе под нос и вернул конверт в тайник.
Любопытство, конечно же, требовало от Тесеева немедленного расследования, но разум говорил — и не очень цензурно, — что если Тесеев задумает делать что-либо прежде, чем выспится, то он, разум, в этом не участвует. Любопытство сдалось, а Тесеев, закрыв кабинет Вервольфовича, вернулся к себе. Сил на работу и правда не было, срочной работы — тоже, поэтому участковый, не задерживаясь, пошёл домой.
В этот раз Тесееву не помешали спать ни подсматривающая в окно луна, ни соскучившиеся по нему солнце, ни первые два будильника.
— Убедил, встаю, — проворчал Тесеев, когда будильник перешёл к угрозам.
Первую половину дня Тесеев посвятил обходу участка. Первым делом он зашёл в городской парк — провести беседу с одной из русалок.
Регина тяжело переживала подростковый период, сильно расстраиваясь из-за мелких неудач. Из-за крупных же пыталась отыгрываться на посетителях парка. В силу своей неопытности защекотать она ещё никого не могла, но заманить в камыши и грязь ей было под силу.
Жители Парнаса, естественно, были возмущены, причём мужчины и женщины в равной степени. И если первых проучить Регину сподвигло уязвлённое самолюбие, то их женщин возмущало то, что илистая грязь с трудом отстирывалась.
Не сумев остановить потока девичьих слёз, Тесеев вздохнул и сделал в блокноте пометку «Привлечь Йорну»: за призраком безутешной матери был должок.
Следующая беседа и вовсе не состоялась: гуси-лебеди, едва завидев участкового, встали на крыло и полетели прочь.
«Подать заявление о правонарушении в отдел миграции», — черкнул Тесеев в блокноте. Перечитал — и не сдержал ехидной улыбки. Ну ничего, теперь эта чванливая компашка от него не отвертится! Портить отношения с миграционной службой дураков не было даже среди гусей.
Тем не менее маленькая моральная победа настроения Тесееву не прибавила: вообще-то, обе рабочие задачи он провалил. Оставалась ещё одна личная, да и та несла с собой тревогу. Как всегда. Вдохнув, Тесеев направился в дальнюю часть парка.
Дойдя до Дуба, участковый замешкался. Даже сейчас, спустя столько лет после выпуска, ему было неловко беспокоить своего преподавателя. Но сегодня тот первым заметил Тесеева.
— Добрый день, товарищ старший лейтенант! — золотая цепь на Дубе лишь слегка покачнулась, когда с неё спрыгнул большой чёрный кот с элегантной сединой. — Рад вас видеть!
— И я вас, Котофей Иванович! — улыбнулся Тесеев, мысленно выдохнув. — Заглянул спросить, могу ли ещё на недельку придержать вашу монографию — заменяю коллегу на полнолуние, не успеваю дочитать. Но если вам срочно надо…
— Не беспокойтесь! Полнолуние — такое дело. Читайте не торопясь, чтобы мы потом как следует всё обсудили.
Обрадованный таким приглашением, Тесеев чуть ли не летел в управление, когда на выходе из парка встретил Писателя вместе с Рыжим и Камом. Обнимаясь с котом и псом, он отметил, что Писатель был выбрит, нарядно одет и в кои-то веки не витал в облаках. Настроение Тесеева окончательно определилось со своим полюсом.
После обеда Тесеев занялся делами Вервольфовича.
Первым делом он не без злорадства дал добро самому себе привлечь гусей-лебедей к даче объяснений. Оформив повестку, Тесеев отнёс её вместе с остальными документами на подпись де Ка Лису.
Работа Вервольфовича мало чем была похожа на будни Тесеева: бо́льшую часть времени оборотень проверял подаваемые ему документы, делал запросы в центральную базу, а потом вносил все новые данные в собственную.
Эта монотонность изредка прерывалась из-за путаницы имён (те же Двое-из-Ларца при каждой смене документов доставляли массу хлопот) или неопределённости места жительства заявителя (То-не-знаю-что пару лет назад искали всем управлением несколько месяцев). По молодости Вервольфович смеялся над именами заявителей, но поскольку новые жители на Парнасе появлялись не очень часто, а старых он выучил всех, это развлечение быстро сошло на нет.
Сейчас же перед Тесеевым лежал достаточно нетипичный для задач коллеги документ — запрос из главной ведомственной типографии с просьбой (читай — приказом) отчитаться о количестве бланков для паспортов, оставшихся у Вервольфовича к указанной дате.
— Первое июля, — повторил вслух Тесеев, нахмурился и уставился на календарь.
Передвинув квадратик с пятнадцатого на шестнадцатое августа, он всё равно остался недоволен. Ни копии ответа коллеги, ни каких-либо ещё свежих документов по этому вопросу в папке не было. Удивившись дерзости Вервольфовича, Тесеев углубился в его переписку с типографией.
Через несколько часов Тесеев понял, что Вервольфович за прошедшие полтора года трижды делал запросы на дополнительные бланки «по причине обнаружения брака в полученных партиях».
В ответ на это типография в первый раз выслала бланки и отдельный список их серийных номеров, во второй — выслала бланки и приложила копию отчёта буквоедов. Отчёт гласил, что партия была проверена, и они не обнаружили брака, но сейчас пересматривают свою документацию. Ответ на третий запрос как раз и требовал теперь уже от Вервольфовича отчёта по использованным бланкам и пересылки бракованных в типографию.
К концу постижения папки Тесеев успел снять китель, расстегнуть рубашку на неприличную третью сверху пуговицу и распахнуть окно. Язык, на котором Вервольфович общался с типографией, был настолько невыносимым, что Тесееву самому захотелось завыть. Благо, луну уже было видно на сумеречном небе.
Из всего прочитанного Тесеев сделал два вывода. Чтобы убедиться, что правильно всё понял, он проговорил их вслух.
— Итак, первое: Вервольфович получает новые бланки раз в полгода. И в каждой из последних трёх партий находит брак, который пропустили буквоеды. Представляю, как они взбесились из-за необходимости дополнительной проверки! — Тесеев усмехнулся. — Второе: Вервольфович проигнорировал последний приказ типографии. Это не точно, это требует проверки, но если бы он отработал по нему, в папке его и не было бы в таком виде.
Тесеев довольно улыбнулся: не одной сверкой имён и цифр ему предстоит заниматься!
Собираясь домой, Тесеев бросил взгляд в окно: полная луна тоже могла принести с собой нестандартную и уж точно не скучную работу. Вспомнив одно давнее дело, открытое им ещё до назначения в Парнас, Тесеев вздрогнул. Нет уж, пусть лучше полнолуние будет заполнено рутиной.
Возни с цифрами, как Тесеев выяснил на следующий день, оказалось не так много. Вервольфович славился своей дотошностью, что сильно выделяло его на фоне других оборотней. Подумав об этом, Тесеев слегка устыдился и тут же уточнил своё неполиткорректное резюме: на фоне не только оборотней, но и большинства людей. Словом, документы были в порядке, всё разложено по папочкам и ничего не требовало глубокого изучения — ничего, кроме вопроса с бланками.
После обеда у Тесеева начались приёмные часы. Обычно в такое время к нему приходили жаловаться соседи пьющих сатиров, склочных кикимор и гневливых фениксов. На последних чаще всего жаловались даже не соседи, а коллеги, потому что никому не нравилось быть засыпанным пеплом с головы до ног.
Сегодня Тесеев получил жалобу на маленького дракончика, устроившегося в песочнице на детской площадке и заграбаставшего под себя все ведёрки и совки, а также одного зазевавшегося карбункула — жаловалась, собственно, мама живого сокровища. Неоднократно повторив, что появление на горизонте милиции с целью устрашения маленького хулигана — не лучшая воспитательная методика, Тесеев пообещал, что свяжется с детским магпсихологом и направит его к драконам, как только получит талон на запись.
Вторым посетителем была Горгона, сосед которой злоупотреблял кальяном, отчего у змей началась аллергия.
— Они всё время чихают и плачут, это же ужас просто! У меня голова скоро лопнет, — пожаловалась Горгона. — И вообще неизвестно, что он там курит!
Проводив Горгону, Тесеев улыбнулся: всё-таки жизнь на Парнасе меняет многих. Горгона на его прежнем месте работы наверняка просто обратила бы любого, мешающего ей, в камень — и даже не вспомнила бы об этом. А тут смотрите-ка, через участкового разбирается! «Потому что Парнас — место, где уважают особенности каждого», — Тесеев в очередной раз продекламировал самому себе девиз города.
Закончив дела и перехватив в буфете несколько пирожков — сегодня были с морковкой и чем-то сладким, — Тесеев не без азарта вернулся к папке Вервольфовича. Первым делом нужно было восстановить его переписку с типографией.
В поисках недостающих документов Тесеев зашёл в секретариат. Там он узнал, что никаких отчётов типографии коллега не направлял, и даже больше того: в управлении о них, похоже, не знали. В секретариате — точно.
Факт этот обнаружился благодаря фотографической памяти Тесеева: пролистав папку с исходящими, он по привычке переключился на папку с входящими и долистал её до начала года. Письма от типографии не было. Чтобы удостовериться, что ему не померещилось, Тесеев попросил журнал, в который птица-секретарь с неменьшей, чем Вервольфович, дотошностью вносила все номера и даты поступающих и отправляемых документов.
Поиски подтвердили догадку Тесеева: переписку с типографией он вёл скрытно. Но как ему удалось сделать это незаметно от секретаря? Оставив эту загадку на будущее, Тесеев вернулся к себе. Проверив документы Вервольфовича и убедившись, что сделал с ними всё, что мог, он понёс их обратно в кабинет коллеги.
На этот раз папки повели себя прилично, и, разложив их, Тесеев пошёл к дверям. Прислушавшись к происходящему в коридоре: уходили домой припозднившиеся коллеги, — он тихо повернул ключ и вернулся за стол Вервольфовича. Точнее, под стол.
Едва он коснулся конверта, в кабинете началось движение. Что-то скрипнуло, а затем за спиной Тесеева послышались шаги. Кто-то вошёл в кабинет через… окно?
Тесеев замер. Может, ему послышалось? Шаги, разумеется, тут же стихли. Но уже через пару секунд у стола раздалось покашливание. Тесеев лихорадочно соображал.
— Приветствую! — попытался он изобразить бас Вервольфовича. — Прошу прощения, я не в лучшем виде. Это полнолуние…
— О, не извиняйтесь, прошу вас! Прекрасно всё понимаю, моему семейству тоже нездоровится. Собственно, поэтому Лукас и попросил меня встретиться с вами вместо него. Я Рикардо, его двоюродный брат.
Когда Тесеев услышал о Лукасе, шестерёнки в его подсознании зашевелились: не такое уж популярное на Парнасе имя. Но когда Тесеев понял, что Рикардо не знаком с Вервольфовичем лично, тут же вылез из-под стола, успев взлохматить волосы и постаравшись придать лицу измождённый вид. Не то чтобы сон в комнате без штор этому не способствовал, но всё-таки это было несравнимо со страданиями оборотня.
— Сочувствую Лукасу и всей вашей семье, — сказал он, подавая руку. — Если полнолуния и дальше будут такими, придётся уходить на больничный.
Ещё до того, как Рикардо ледяной рукой ответил на рукопожатие, пазл в голове Тесеева сложился.
Перед участковым стоял вампир. Немолодой, но старательно молодящийся: Тесеев накинул бы к тому возрасту, на который Рикардо пытался выглядеть, лет триста. Итого — не менее шестисот лет.
С человеческой же точки зрения вампир был подтянутым брюнетом лет сорока, с лёгкими морщинками вокруг глаз и обаятельной улыбкой.
Едва Тесеев открыл рот, чтобы, сославшись на треклятое полнолуние, уточнить о договорённостях с Лукасом, как Рикардо всё сделал сам.
— Фотографии и остальное, о чём вы договаривались, — на запястье вампира матовым серебром засветились часы.
«Платина», — сообразил через мгновение Тесеев. Тут же в его ладонь ткнулся почтовый конверт. Участковый заглянул внутрь: с пяток маленьких фотографий затерялись среди пухлой стопки купюр. У Тесеева пересохло во рту. Рикардо воспринял его молчание по-своему:
— Мы ценим данную вами возможность пропустить нас без очереди.
Пан или пропал! Ситуацию пора было брать под контроль.
— Думаю, всё будет готово послезавтра. Сможете?
— О таком мы и мечтать не могли!
Ещё раз пожав ледяные пальцы, Тесеев собрал всю свою силу воли, чтобы не выдать Рикардо своего волнения.
Когда за вампиром захлопнулась форточка, Тесеев заставил себя выпить стакан воды и только после этого пошёл к де Ка Лису. Тот, если и думал собираться домой, по лицу Тесеева понял, что торопиться некуда.
— Разрешите доложить!.. — начал Тесеев.
— Разрешаю. И вдохни уже наконец, только обмороков мне тут не хватало.
Тесеев подчинился приказу — и сразу стало легче. Ещё несколько вдохов — и он был готов рассказывать. Но первым делом закрыл форточку.
К концу рапорта Тесеева, де Ка Лис начал нарезать за подчинённым круги по кабинету.
— Наш Вервольфыч — и подделывает паспорта!.. В голове не укладывается! Есть ли ещё какие-то зацепки? Сработал он чисто, ничего не скажешь. Нужно выставить флажки!
Не успел Тесеев мысленно возмутиться из-за такого расистского высказывания, как тут же начал обдумывать вопрос. Что-то ещё, связанное с этим делом, плескалось в памяти, оставалось лишь выловить.
Прокручивая события последних дней, Тесеев уставился на своё отражение в стеклянной дверце шкафа. Сначала он увидел свои глаза с глубокими тенями, потом — призрачное отражение целиком, затем — уже через стекло — большую тарелку. В кабинете начальника она выглядела неуместно. Её бы в буфет, да под пирожки…
— Вспомнил! Фома с дежурным врачом обсуждали следы на подоконнике!
Фома появился в кабинете через пару минут, Генри-Эдвард примчался через четверть часа.
— Капитан Неверов, почему не доложили о следах?
— Лично не видел их, товарищ подполковник, оттого усомнился в их реальности, — вытянулся по струнке Фома.
— Значит, сейчас все вместе пойдём смотреть. Доктор…
Де Ка Лис сделал еле заметную паузу, и Тесеев обрадовался, осознав, что и начальник не может вспомнить имени Генри-Эдварда.
— Гена, расслабься! Я всего лишь хочу спросить, не пропадало ли что из твоего кабинета за последние полтора года.
— Нет, точно нет. Во-первых, у нас нет и не было сильнодействующих препаратов: мы же оказываем только первую помощь. Во-вторых, Ириши непременно бы это заметили — и постоянно вспоминали. Как тогда с букетом, помните?
Тесеев не сдержался от смешка. Племянницы Эриний были не столь кровожадны, как их знаменитые тётки, но компенсировали это обидчивостью по любому, как казалось большинству, поводу.
Когда на Восьмое марта им подарили тюльпаны разных цветов, девицы надули губы. Одна считала, что сестре подарили нежные лиловые потому, что считают её более красивой, вторая же решила, что солнечные жёлтые ей не достались как намёк на её холодность. Генри-Эдвард проявил тогда — возможно, в первый и последний раз в жизни — настоящие чудеса дипломатии, чтобы разрешить конфликт, а де Ка Лис лично проверил, чтобы во всех инструкциях, связанных с подарками сотрудникам, для Ириний была сделана пометка об идентичности презентов.
Тесеев вздрогнул. На что это он так отвлёкся? Точно не на мысли об Иришах.
– Следы визитёра, спрашиваю, зафиксированы?
К моменту, когда Тесеев вернулся в кабинет де Ка Лиса, Гена ушёл, а подполковник подготовил план действий.
— Из типографии к обеду пришлют специалиста, он поможет Тесееву. Также я выяснил, почему они так поздно среагировали. Информация конфиденциальная! — Тесеев и Неверов закивали. — Оказывается, Вервольфович подобрал такую формулировку, что буквоеды согласовывали ему передачу бланков чуть ли не автоматически.
— Не свисти! Твоя задача: до обеда поговорить с секретарём и выяснить, почему на проникновение через окна не реагируют охранные датчики и знаки.
Тесеев думал даже не возвращаться домой и переночевать в кабинете, но де Ка Лис почуял эту мысль издалека и лично проследил, чтобы подчинённый сел в служебный транспорт. Дома, едва стянув с себя одежду, Тесеев рухнул на кровать и мгновенно уснул. Огромная луна, заглянувшая было в окно, обиделась и уткнулась в облака.
Следующий день в управлении выдался суматошным. По крайней мере, так казалось Тесееву, который не мог найти себе угла, где можно было бы спокойно посидеть.
Кабинет Тесеева занял специалист из типографии — молодой сфинкс Торквим, о чьём чутьё на фальшь и фальшивки было известно далеко за пределами столицы. По всем правилам, так же, как он делал это, работая в МФЦ, Торквим оформлял паспорта щедрому семейству. Он был спокоен, словно и не был частью оперативной команды.
Когда на планёрке перед обедом Фома пересказывал разговор с секретарём, Тесеев поймал себя на том, что с трудом сдерживает улыбку. Ещё бы! Начальник службы безопасности столько раз хвалился, что у него всё под контролем, а выяснилось, что на окнах изначально не было никаких магических барьеров. В управлении издавна были сотрудники, прилетавшие на рабочие места, — и никто этому не препятствовал. А Вервольфович, похоже, воспользовался этим дважды, изымая входящие письма в моменты отлучки секретаря.
— Проработаем это после, — оборвал Фому де Ка Лис. — С секретарём я поговорю сам, она у нас птица нежная, как бы не слегла от таких новостей. Твоя же задача — сделать так, чтобы вампир вошёл без колебаний, но не смог выйти.
После обеда, который Тесеев с трудом впихнул в себя, начался инструктаж. Торквим рассказывал участковому, как и в каком порядке действуют сотрудники миграционной службы.
— Конечно, удача, что Рикардо не знает Вервольфовича лично. Но документы-то он за свою жизнь оформлял не раз, так что твои действия не должны вызвать у него подозрений.
Голос сфинкса был низким, а тон настолько размеренным, что Тесееву немедленно захотелось вздремнуть. Торквим заметил его подавленный зевок и, кажется, покраснел.
— Ой! Вот поэтому мы и такие молчаливые: голос сфинкса гипнотизирует. Извини!
— Всё в порядке. Я просто раньше лично не общался со сфинксами, да и в академии не рассказывали о методах противодействия.
— А их и нет! Ну разве что кофейку бахнуть, — каменное лицо оживила улыбка.
Через четверть часа Тесеев вернулся из ближайшей кофейни и протянул Торквиму бумажный стаканчик.
— Я пытался вспомнить, встречал ли раньше кого-то с таким именем, — и не смог.
— Я бы удивился, если бы ты сказал обратное, — сфинкс отхлебнул кофе и довольно зажмурился, — потому что это сокращение. Да и имён как таковых у нас нет. Это что-то типа фамилии, образованной из фамилии родителей. Соответственно, у моего ребёнка будет уже другая.
— Нежелательно. По крайней мере, использовать имена ныне живущих нельзя. Чтобы будущие родители не ошиблись, совет сфинксов регулярно отслеживает отчёты загсов и выпускает списки с именами, сформированными для каждой пары.
— Я, конечно, наслышан, что сфинксы любят бюрократию, но чтобы настолько!.. — Торквим часто закивал. — А какое у тебя полное имя?
— Воистину, имя, определяющее судьбу!
Ближе к ночи Торквим наконец счёл действия Тесеева убедительными и отпустил его спать.
Спал Тесеев, конечно же, плохо. Полная луна вторглась в комнату и сны, делая их тревожными, путаными и мало отличимыми от реальности. Проснулся Тесеев совершенно разбитым.
День тянулся бесконечно долго, и провести его пришлось в кабинете Вервольфовича. Неудобное кресло впивалось в участкового, скрипело так, что пробирало до мурашек и постоянно перекашивалось влево.
Когда Рикардо явился, Тесеев, несмотря на боль в спине, был собран и спокоен. Едва он встал из-за стола, пульт в его кармане едва заметно вздрогнул: закрылся первый магический контур, накрывший всё управление непроницаемым куполом.
Поздоровавшись — на этот раз пальцы вампира были унизаны изысканными перстнями, о цене которых Тесеев предпочёл даже не задумываться, — участковый достал из стола паспорта.
— Проверьте, и, если всё в порядке, распишитесь в своём и проконтролируйте, чтобы родственники тоже это сделали.
Когда Рикардо склонился над столом, закрылся второй магический контур. Его появление Рикардо, похоже, ощутил, вздрогнув и на миг замерев. Впрочем, он тут же вернулся к паспортам, которые аккуратно положил во внутренний карман пиджака.
Тесеев сжал протянутую руку — и тут же набросил на неё наручники. Рикардо дёрнулся, но обернуться летучей мышью не давали выстроенные из хитрых заклинаний барьеры. Тесеев, не теряя времени, защёлкнул второй браслет. В тот же миг дверь распахнулась, и в кабинет ворвалась опергруппа.
К чести Рикардо, проигрывать он умел. А может, просто не любил драться. Как бы то ни было, сопротивляться не стал и, сохраняя безупречную осанку, спокойно дал проводить себя в кабинет Тесеева. Там ему озвучили все его права и возможности, которые открывает перед взятым с поличным чистосердечное признание.
— Поддельный паспорт был нужен, чтобы жить среди людей без обязательной регистрации на Парнасе и сопутствующего ей контроля, — ответил он на последний из формальных вопросов.
— То есть чтобы скрывать, что вы вампир? — уточнил де Ка Лис.
Тесеев мысленно присвистнул. Цели подобного манёвра были очевидны, оттого и статья семье Рикардо светила тяжёлая.
Да и не им одним. Управление подключило службу собственной магической безопасности, и те не только задержали Вервольфовича, ещё не успевшего перекинуться в человека, но и вышли через него на всю банду буквально за неделю. У оборотня были подельники: трое домовых и сатир, подслушивающие чужие разговоры, пара лепреконов-переговорщиков и работающая с должниками сирена. Разбежаться всем виновным и причастным не дал Торквим, обезоруживший преступников буквально парой слов.
— Поразительно, что самым тонким местом этой схемы оказался аккуратист Вервольфович, — сказал де Ка Лис, когда был задержан последний из домовых.
Тесеев не ответил. У него никак не выходили из головы слова без пяти минут бывшего коллеги, которые тот швырнул в лицо следователям на допросе.
— А хотите узнать, почему я пошёл на это? Сказать-то я могу — поймёте ли? Тот, кто ни разу не ловил на себе косых взглядов из-за своей природы, тот, чья жизнь от неё не зависит, никогда не почувствует и сотой доли недоверия, которую испытывают оборотни, вампиры и сирены! А если кому-то из нас удаётся, — Вервольфович хохотнул, — выбиться в люди, то начинается другой цирк: все эти псевдоучастливые вопросы о нашем самочувствии или диете! Задают их с единственной целью: узнать, насколько опасен отвечающий. Поэтому как можно удивляться тому, что кто-то хочет жить без круглосуточного надзора или влияния ярлыков, которые на него непременно навесят после регистрации!
Тесеев хотел было возразить Вервольфовичу, мол, ты же не такой, тебя-то контролировать нет нужды, но осёкся. Противопоставлять коллегу сородичам, за которыми требуется надзор, только потому, что он — коллега, тот же расизм, против которого восстал Вервольфович.
Тесеев промолчал, но все последующие дни мыслями постоянно возвращался к одному и тому же вопросу: можно ли преодолеть предубеждения, если они порождены законом? Законом, который создавался не для принижения одних и возвеличивания вторых, а для безопасности и порядка в обществе. В том числе через наказания конкретных личностей, а не вида в целом.
Тесеев прицепил на штору последнюю прищепку. Схуднувшая за эти дни луна даже не повернулась к нему.
— Ты ещё пообижайся, что мы угнетаем тебя, занавешивая окна… — пробормотал Тесеев, устраиваясь под одеялом.
Мог ли он предполагать, что Луну однажды похитят и он собьётся с ног, разыскивая её? Конечно нет. В последние мгновения перед тем, как провалиться в сон, Тесеев думал о том, как найти подход к Регине, не делая акцент на её русалочьей природе.