Дуры (2023)
Перед сном Вика взяла в руки фломастер. Четыре квадратика из семи уже были зачёркнуты. Настала очередь пятого. Ещё немного — и прекрасная Барби-фея будет у неё! В том, что ей подарят именно Барби-фею, Вика не сомневалась: родители всегда дарили ей то, что она заказывала.
Долгожданный день настал. Новое платье, цветы, красивые пакеты — и она, восхитительная розовая коробка!.. Вика не хотела выпускать из рук новую любимицу даже за столом, но мама убедила её, сказав, что праздничным угощением можно испачкать платье крылатой красавицы.
— Воспитанные девочки никогда не тащат за стол игрушки, а тебе приходится повторять это каждый день, — добавила она, наблюдая, как Вика усаживает куклу на видное место.
Но на следующий день Вика выпросила у мамы разрешение взять Барби на вечернюю прогулку. Выйдя во двор, она сразу же стала высматривать, кто был на детской площадке. Вика издалека узнала двух своих подружек, Марину и Аню. Но не они вызвали у девочки радостную, хотя и несколько злорадную улыбку.
На площадке также играли Ксюша и Полина из первого подъезда, они учились на класс младше Вики, и сёстры Катя и Даша, переехавшие в соседний подъезд в апреле. Вика ещё тогда заметила, как просто и скучно одеты сёстры, — и это вызвало у неё отторжение. Мама Вики постоянно говорила, что бедные люди — это люди ленивые или бездарные, и общаться с такими — терять время. То, что мама не ходила на работу, Вику не смущало, ведь та всегда красиво одевалась и красилась.
Понимая, что взгляды подружек и третьеклассниц прикованы к ней, Вика сразу же направилась к деревянному домику, внутри которого был крошечный столик и скамейки. Все девочки в нём не поместились, поэтому возле Вики началась толкотня. Полина и Ксюша с завистью смотрели на Барби, которую Вика отказалась дать им хотя бы подержать. Даже в обмен на вкладыши. Пока они придумывали, какие ещё сокровища могут предложить Вике, та, изображая равнодушие к этому обсуждению, повернулась к окошку. Повернулась — и сразу же скривилась.
Катя и Даша, даже не попытавшись приблизиться к домику, увлечённо играли во что-то и звонко смеялись. Присмотревшись, Вика поняла, что они играют тряпочными куклами, одетыми в листья. Эти куклы жили в листьях, ели листья и вся их жизнь была листьями.
— Дуры! — громко сказала Вика, поднялась и быстро пошла в сторону своего подъезда.
Ощущение триумфа, да и настроение в целом были безнадёжно испорчены.
Прошло шесть лет. Вике на шестнадцатилетние помимо прочего подарили норковую шубу — и она впервые в жизни истово ждала зимы. И вот наконец-то выпал первый снег! Неуверенный в себе настолько, что таял ещё в воздухе, но снег. Вика облачилась в шубу и, хотя успела вспотеть ещё в пути, шла с гордо поднятой головой и расправленными плечами. Даже в элитной школе, где она теперь училась, некоторые одноклассницы вслух восхитились обновкой, а гардеробщица бережно взяла шубку и повесила на плечики.
Весь день Вика напрягала слух, чтобы услышать хотя бы обрывки сплетен о себе — и кое-что до неё всё-таки дошло: противная Юлька из параллельного, на которую иногда посматривает Славик, по секрету сказала подружке, что ей о шубе мечтать пока не приходится. Мысленно празднуя победу, Вика не заметила, как закончились уроки.
Снег, набравшийся за день смелости, завалил расчищенную утром тропу к подъезду. Но это не помешало Вике идти с ощущением, будто под её ногами красная дорожка. Ей даже казалось, что она слышит овации и крики восторга. Вернувшись в реальность, Вика поняла, что рядом действительно кричат. Она повернулась на звук — и её передёрнуло: Катя и Даша, одетые в те же пуховики, что и год назад, со смехом возились в снегу возле кривого клёна, то закидывая снежками друг друга, то валяясь в обнимку.
— Дуры! — прошипела Вика и ускорила шаг.
Сапожки на высокой шпильке вязли в снегу, рука, которой она держала тяжёлую сумку — не носить же её теперь на плече?! — начала болеть… Вика спотыкалась, начиная злиться всё больше и больше. От утренней победы остался лишь дым, и тот унесло порывом холодного ветра.
Когда Вика перешла на второй курс юрфака, куда поступила без помощи, но по требованию родителей, в их семью пришло горе. Отца, к тому времени ставшего заметным бизнесменом, по пути с работы застрелил неизвестный. Следствие предполагало, что заказчик — совладелец компании, но дальше предположений дело не зашло. Однако даже если это и был «дядя Лёша», как когда-то давно называла его Вика, то ничего он от этого не получил. Бизнес был переписан на Вику в день её совершеннолетия, и отец просто ждал, когда она получит диплом, «ведь образование откроет перед ней дополнительные перспективы». Вообще-то, это были слова Викиной мамы, первой узнавшей о поступлении дочери.
— Надеюсь, что в университете ты возьмёшься за ум и будешь учиться как следует, и мне не придётся краснеть за тебя так же, как в школе, — добавила она и обняла Вику.
Получалось ли у Вики, вынужденной совмещать работу и университет, учиться «как следует», девушка не узнала. Прорыдав несколько месяцев, Вика взялась за дело. «Дядю Лёшу» она на всякий случай отстранила от дел, вынудив продать свою долю: имевшихся знаний ей хватило, чтобы раскопать в его прошлом кое-что, повлиявшее на желание уйти из бизнеса. Пусть и не сразу, Вика нашла порядочного управляющего и набрала более-менее адекватных работников, сделав ставку на тех, кто не уходит в запои и не пытается вынести с работы всё, вплоть до напольной плитки, завёрнутой в обои.
Но проблемы на этом не закончились. Мир, вступивший в новое тысячелетие, вынуждал постоянно держать руку на пульсе, но ещё больше внимания требовала Викина мама. Елена так и не пришла в себя после смерти мужа, которого, вопреки многочисленным сплетням, по-настоящему любила. Супруг отвечал ей взаимностью, всеми силами стремясь снять с плеч жены любые проблемы. И ему это удалось: Елена не работала и не занималась домом, Вику она поручила сначала няне, а потом — гувернантке…
Казалось, у такой женщины и не могло быть интересов, кроме шопинга и ухода за собой, но… Елена была страстным садоводом. К их коттеджу, в котором они жили вдвоём с мужем, примыкала большая оранжерея, цветы и кустарники для которой Елена отбирала лично. Нанятому садовнику она доверяла только полив — строго по графику, водой разной жёсткости в зависимости от растения — и тяжёлую работу. Всё свободное время Елена искала в каталогах новые сорта, ездила в питомники по всему миру, консультировалась с такими же одержимыми, как она сама.
Всё это удовольствие Викин отец оплачивал, ничего не спрашивая. Вика поначалу тоже не задавала вопросов, видя, что оранжерея помогает матери держать связь с реальностью. А она частенько из неё выпадала, то начиная обвинять Вику в том, что та уделяет ей мало внимания из-за работы, то требуя работать больше и лучше, чтобы «не развалить дело отца, которое ей явно не по зубам». Поначалу Вика расстраивалась, слыша эти нападки, но списывала их на то, что мать очень сильно переживает утрату. Девушке казалось нормальным, что та с головой ушла в цветоводство, ведь сама Вика спасалась от тягостных мыслей на работе.
И действительно, некогда холёная женщина в одночасье постарела, ссутулилась — но ни на минуту не забывала о цветах. Первые полгода Вика просто привозила ей деньги, тихо радуясь, что матери есть на что опереться. Но по мере того, как Елена возвращалась к реальности, семейный банковский счёт потихоньку таял, а её претензии к дочери росли.
Когда Вика в очередной раз привезла матери деньги, она спросила, не хочет ли та найти работу.
— Мне? Работать? Не смешно, Викуся. Кто будет ухаживать за цветами? Ты представляешь, сколько нужно платить такому специалисту?! Как ты вообще додумалась предложить это родной матери? Я тебя воспитывала не такой!
Поначалу Вика потеряла дар речи, а потом поняла, что её трясёт. Когда красная пелена, вставшая перед глазами, немного развеялась, первым желанием девушки было сказать матери, что именно чёртовы цветы пробили брешь в их бюджете. Но Вика, уже поднаторевшая в переговорах, умела сдерживаться, поэтому промолчала.
Однако, раз начатая, ссора начинает тлеть, выискивая повод, чтобы разгореться пожаром. Вика, постоянно ищущая себе хороших специалистов, никак не могла понять, почему мать не хочет найти работу, а Елена искренне недоумевала, почему она вообще должна работать, если у неё есть Вика. Любая попытка дочери объяснить ей, что деньги не падают с неба, заканчивалась упрёками и обвинениями Вики в эгоизме и неумении, в отличии от отца, зарабатывать деньги.
Той весной у Вики началась чёрная полоса. Сначала у неё сгорел один из складов, потом — уволился управляющий, а наступивший осенью финансовый кризис поставил её на грань банкротства. Дни напролёт Вика носилась по городу, пытаясь спасти своё дело: она то назначала встречи, то просила принять её, то подписывала, то пересматривала договоры. Она почти не спала и жила бы на одном кофе, если бы помощницы не заставляли её есть.
Елена же жила так, будто вокруг ничего не изменилось. Мировых новостей для неё не существовало до тех пор, пока они не касались цветов. Поэтому она здорово разозлилась, когда в начале января не получила от дочери привычной суммы. Трубку та тоже не брала или сбрасывая, или не отвечая.
Когда же через полторы недели Вика приехала к ней, шатаясь от усталости, Елена сразу же на неё накинулась:
— Ты почему мне не отвечала? Я каждый день тебе звонила — и не могла дозвониться! И где деньги? Мне нужно заказывать новые луковицы, пока их не расхватали, времени в обрез!
Вика с трудом сфокусировала на ней взгляд покрасневших глаз.
— В обрез, говоришь… А как мои дела, ты поинтересоваться не хочешь? Может, я эти недели при смерти лежала?
— Так бы и сказала! А то пришла — и с порога возмущаться!
Вика рухнула на стул. Перед глазами стояли цветные круги, которые никак не хотели исчезать. Ей многое хотелось сказать матери, но силы были нужны, чтобы доехать до дома. Швырнув на стол конверт, она неровной походкой пошла к машине. Рассказывать о том, что она была вынуждена за бесценок продать свою трёшку и перебраться в их старую квартиру, смысла уже не было.
Весь оставшийся месяц Вика не звонила и не приезжала к матери, тем не менее посвящая редкие минуты отдыха проигрыванию диалогов с ней. Они были разными по эмоциям и словам, но суть была одна: оранжерея нынче — не просто необязательная, но и невозможная часть расходов. Викины аргументы были рациональны и убедительны, но стоило ей вспомнить одну из коронных фраз матери, как слова рассыпались пеплом. «Если бы не отец, где бы ты была сейчас?», «И всё-таки тогда он сделал тебе незаслуженный подарок», «Если тебе не хватает денег на свою семью, значит, надо больше работать», — даже отголоски этих фраз лишали Вику шанса на адекватный разговор.
Итоги января были неутешительными: компания ушла в жёсткий минус. Вика просчитала свои дальнейшие шаги вместе с несколькими консультантами и поняла, что если компания переживёт февраль, то с большой вероятностью выберется из этой ямы. Но для этого сотрудникам нужно было платить в срок и в полной мере. Проверив остатки на счетах, Вика поняла, что единственный вариант сделать это — не давать матери денег на оранжерею.
Вика ни секунды не колебалась, переводя деньги между счетами. Через три дня уверенность в правильности этого решения уменьшилась: разговаривать с матерью по-прежнему не было никакого желания, однако сообщить ей, что денег нет, Вика в любом случае считала необходимым.
— Ну вот так. Нет, и в этом месяце не будет, — как можно более ровным тоном проговорила Вика. — Мне нужно выплачивать зарплату, иначе те, кто помогает мне зарабатывать на твои цветы, разбегутся. Что говоришь, цветы?.. Повтори, плохо слышно.
Елена что-то кричала в трубку, но из-за ветра, задувающего ей в динамик, Вика не слышала ничего.
— Цветы важнее? Мам, ты шутишь?
Услышав отрицательный ответ, Вика глубоко вдохнула: главное — сохранять спокойствие. Перед глазами опять появились цветные круги.
— И что ты предлагаешь? Собрать всех и сказать, что денег не будет, потому что тебе нужны новые лампы в оранжерею? А, надо где-то взять деньги для тебя? Знаешь, я даже знаю, где ты можешь их взять: на бирже труда!
Трубка разразилась криками. Вика отодвинула телефон от уха, не желая в очередной раз выслушивать выученные наизусть обвинения. Голову будто сдавило металлическим обручем. Глубоко вдыхая, Вика смотрела на телефон и хотела одного: чтобы этот поток гадостей прекратился. Голос в телефоне замолк.
— Всё, мам, мне неко… Мам? — на той стороне трубки молчали. Было слышно только голоса вдалеке.
«Ну так она меня ещё не игнорила!» — возмутилась Вика и хотела уже отключиться, когда из динамика донёсся звук сирены. Одновременно с ним Вику накрыла волна тревоги.
Предчувствие оказалось не напрасным: выяснилось, что Елену сбила машина. Она шла через дорогу, ругая Вику и не замечая ничего вокруг. Какой-то прохожий, поспешивший к месту аварии, поднял её телефон и, услышав надрывный крик Вики «Мама! Мама!», стал с ней разговаривать. Он передал Вике, что Елена жива и назвал больницу, в которую её повезли.
Вика оказалась там раньше скорой, не помня и не понимая, как ехала. Какая-то сердобольная медсестра накапала ей корвалола, но стоило Вике узнать, что машина подъехала, его эффект тут же прошёл. Елену сразу же повезли в реанимацию, а Вике сделали укол успокоительного, строго-настрого запретив садиться за руль. Она вызвала такси и поехала домой.
Старый двор был ещё более пустым и безжизненным, чем в последние годы. Тень от новостройки, втиснутой между панельками в обход закона и здравого смысла, накрывала детскую площадку, где уже не было ни домика, ни кривого клёна.
Вика кое-как — лифт снова не работал — поднялась к себе на этаж и с усилием повернула ключ в замке. Ей казалось, что с каждым шагом она тает, теряя что-то важное, и исчезает без следа. Воздух в квартире показался Вике затхлым, будто в склепе, и она открыла форточку. Не раздеваясь, она упала на диван и уставилась в потолок. Спустя пару минут дышать было по-прежнему нечем, и Вика даже подумала, что, возможно, форточка закрылась из-за ветра.
Собрав остатки сил, она встала и направилась к окну — и в этот же миг услышала доносящиеся с улицы голоса. Разговор шёл на повышенных тонах. Вика по инерции шагнула вперёд и через пару секунд увидела идущих домой Катю и Дашу. Сёстры громко обсуждали какой-то предстоящий праздник. Судя по всему, одна из них отнекивалась от подарка второй. «А я сказала — поедешь! Не спорь со мной, мне лучше знать! Поедешь — и отдохнёшь, никаких возражений слышать не желаю!» — но возражения следовали, порождая новый виток спора. Настойчивое желание причинить добро угрожало перерасти в настоящий скандал.