Последнее тепло (2024)

Первое время она слышала только голоса в отдалении. Потом начала различать предметы — яркие и не очень пятна. А когда немного окрепла и под ногами появилась опора, оказалось, что мир вокруг намного больше и разнообразнее этих пятен: в нём много движения, деталей, оттенков.

Несмотря на то, что она никуда не ходила, вокруг постоянно что-то происходило. К ней прилетали птицы — то без умолку трещащие дрозды, то шумные вороны, но чаще — суетливые воробьи. А однажды прилетели ласточки! Свили гнездо, вывели птенчиков. Наблюдая за юркими птицами, росчерками пересекающими небо, она завидовала их бесконечной свободе. Но не сильно: понимала, что кто-то должен быть здесь, на земле, и встречать всех, кто возвращается из странствий.

Кроме пташек, приходила к ней и другая живность. Жучки переливчатые, как камни драгоценные, собаки бездомные да коты. Коты были гостями незаметными: тихо приходили, спали и тихо же уходили. Собаки — те шебутнее: пока всё не обнюхают, не успокоятся. Жуки же просто щекотали её или, сердито жужжа, улетали.

Но главной радостью были иные гости. К ней приходили пожилые люди, чтобы передохнуть по пути домой, и мамы, чтобы покормить младенцев в укромном уголке. Приходили влюблённые пары и, бывало, потом расходились порознь. Приходили те, кому нужна была тишина, и те, кому нужно было поделиться секретом. Но чаще всего приходили компании детей или подростков — здесь, вдали от родительских глаз они чувствовали себя свободнее.

Даже на местного пьяницу, который приходил к ней каждый раз, когда жена выгоняла его из дома после загула, она не сердилась. Он вёл себя смирно, а когда за ним приходила выгнавшая его жена, покорно плёлся домой.

Она любила людей, с удовольствием слушала их и разглядывала. Все такие разные, пусть кто-то даже и грубый или злой: к ней все относились одинаково.
Единственное, что сильно её огорчало — это зима. Ослепительная белизна с брызгами рябины никак не оправдывала холода, ледяного ветра и одиночества. Иногда прилетали воробьи и синицы, но они быстро понимали, что греться нужно где-то ещё. Серое небо, приблизившиеся к земле так, что давило на дома и деревья, пугало её.

Но за зимой всегда приходила весна с её шлейфами цветочных ароматов, птичьими трелями и нежно-зелёной травой. Солнце, прорвавшее серую пелену, грело грустивший без него мир, рассылало по домам солнечных зайцев и дарило букеты закатов. Гости снова появлялись на пороге со своими эмоциями и мыслями, коты пели любовные песни, а ветер доносил музыку с далёкого причала.

Однако этой весной что-то пошло не так. А может, ещё зимой?.. Она не поняла, в какой момент ей стало хуже: то ли после резкого мороза, то ли из-за внезапных и затяжных апрельских ливней. Но и с приходом тепла ощущение промозглости и холода не прошло. Хотелось согреться, сжаться. Летом, казалось, она выздоровела, согревшись, но внутри поселилась тоска, заунывно дёргающая одну и ту же струну.

Видимо, почувствовав это, к ней перестали приходить мамы с детьми. А осенью начали обходить стороной пожилые люди — даже те, кто шёл, опираясь на трость. Ей было очень обидно: за что её отвергают? Разве она не та же, какой была? Вот птицы и звери относятся к ней так же, как раньше.

Следующая зима была ещё хуже. Тяжёлое снежное одеяло, накинутое на мир, что-то в ней сломало. Весной запах её любимых цветов перебил запах гнили. Теперь её сторонились все, кроме совсем уж беспризорных подростков. Те приносили с собой бутылки и сигареты — и тут же кидали себе под ноги. Гора мусора росла с каждым днём, а она ничего не могла с ней поделать. Всё, что она могла, — наблюдать за птицами и небом.

Лето выдалось на редкость дождливым — на её памяти такого ещё не было. Всюду, насколько хватало её взгляда, в зеркалах луж отражались тучи. Рядом с ней поселились лягушки, которые в громкости могли посоперничать с воронами.

Пронзительные ветра осени гоняли по кругу одну и ту же её мысль: «Скорее бы всё закончилось!»

Закончилось всё весной. Свинцовое небо упало на неё, раздавив. Напоследок она почувствовала сильный жар и увидела перед собой цветные пятна — а потом погрузилась во тьму.

***
— Гриша, видал? Остались от нашей беседки рожки да ножки.
Мужчина и женщина стояли возле костровища, вокруг которого был раскидан мусор.
— Бомжи, что ли, спалили? Вот сволочи!
— Так она сама рухнула. Хоть напоследок бомжей погрела — а если бы обвалилась на ребёнка? Но грустно, да. Помнишь, как мы тут целовались? — женщина прижала к плечу мужчины.
— Ха! Я помню, как прогуливал тут геометрию за несколько лет до встречи с тобой. Классная была беседка: высокие стенки, а сами скамейки — низко. И с улицы нас не было видно! А ещё там всё время ползали жуки — такие, с бензиновыми спинками, здоровые.
— Жаль, что никому она не была нужна и за ней не ухаживали. Построили — и забыли. Отремонтировали бы вовремя — и ещё бы простояла…
— Чего это «не нужна»? Мне была нужна, нам с тобой — даже жукам теми, поди, нужна была! Но насчёт ремонта согласен…

Пнув уголёк, мужчина направился к выходу из парка. Дойдя до ворот, он обернулся: без беседки поляна казалась неестественно пустой. Скоро земля вберёт в себя костровище — и птицы не вспомнят, как когда-то вили здесь гнёзда.