1929 год: Вас вызывает Великий Перелом
В марте этого года Егор Сенников выпустил первую часть большой главы из цикла об Илье Эренбурге — в которой пристально смотрел на то, каким был год, ознаменовавший перелом и в жизни самого писателя (на него пришлась середина его жизни), и в судьбе человечества, которое в 1929 году переживало катастрофические и масштабные перемены. Теперь пришло время опубликовать вторую часть — и понять, почему Год Великого Перелома и Великой Депрессии был так суров и беспощаден. Эренбург едет на Север в поисках альтернативы капитализму, Максим Горький тоже мчится на Север по выстроенной военнопленными железной дороге и восхищается концентрационным лагерем, загадочный писатель критикует капитализм, советский полпред бежит из особняка — и все эти танцы на грани катастрофы проходят под аккомпанемент из выстрелов и срочных новостей об обрушении американской фондовой биржи. Встречайте, новая глава цикла «Улица Ильи Эренбурга»!
I
Здесь пьют аквавит и кричат «Скёль», здесь, в столице, балтийские волны бьются о гранит, здесь прагматизм и крохоборство идут рука об руку, а дети радостно макают хлеб в жир на Рождество. Швеция, страна, которая в 1929 году прежде всего славится спичками, природой, выносливостью местных жителей и сумасбродными аристократами, становится летом того года объектом пристального изучения Ильи Эренбурга.
В конце июня он с женой и друзьями выезжает из Парижа, чтобы отправиться в большое путешествие. Десять недель, до самой осени, они планируют ездить по северу Европы — по Дании, Швеции и Норвегии; добраться до Лапландии — и там, при свете полуночного солнца, любоваться небом и говорить о литературе. Но для дотошного Эренбурга, только что окончившего документальный роман о подлинном бездушном и механистичном устройстве мирового капитализма, Швеция представляет интерес не только как страна лесов и гор, но и как другой вариант государственного устройства. Вдруг посреди капиталистического мира есть место человечности? Может же такое быть?
«О шведах и говорить нечего: недаром они живут возле полярного круга; это заведомые максималисты. <…> Мечты и сны каждого добропорядочного шведа прежде всего необузданы. Отсюда — тоска и водка. Пьют шведы много, хоть и в этом они теперь себя связали, перепугавшись, как бы тут не спиться целому народу. С грустью вспоминают они блаженные времена — до „закона Братта“, когда на закусочном столе стояли пузатые графинчики и когда можно было, не считая, пропустить десяток-другой. Теперь водка выдается как микстура — по дозам. Остается недозированная тоска».
В прошлом году в Швеции только и писали, что о «русской угрозе», о страшных казаках, что придут с Востока и разрушат шведское королевство: так пресса пугала консервативного избирателя социал-демократами, которые шли на выборы. «Шведы! Ваши великие предки в свое время спасли страну от тирана Кристиана II. Пришло время повторить этот подвиг. Каждый, кто голосует за партию „рабочих“, голосует за революцию и установление большевизма! Спасем Отечество». Социал-демократы побеждают на выборах, но не собирают достаточной коалиции для формирования правительства, и потому у власти остаются пока что правые.
Да, это совсем не та Швеция, стереотипы о которой мы знаем сегодня. В 1929 году это небольшая, довольно консервативная страна, в которой еще нет ни разветвленной социальной системы, ни либеральных сексуальных практик, ни дешевой сборной мебели. Фрикадельки, впрочем, есть — но пока что слава о них не гремит за пределами Ботнического залива.
Эренбург проводит в Стокгольме половину июля. Вместе с женой он живет в отеле «Патриция» в самом центре города, рядом с почтамтом — и имеет возможность оценить движение страны в сторону прогресса и модерна. Воздух пахнет битумом, пылью и асфальтом — все лето здесь увлеченно асфальтируют многие улицы, параллельно расширяя их для автомобилистов (а для пешеходов вводят новинку — обозначенные пунктирными линиями места для перехода улиц). Весной городская пресса спорила о расизме: темнокожую участницу ревю Эрнста Рольфа отказались обслуживать в ресторане Brända tomten из-за цвета кожи. За подчеркнутым порядком и стремлением к современности таятся иерархии — расовые, классовые и сословные.
Впрочем, что толку сидеть в столице? Это мираж, фантазия о себе, сосредоточение денег и камня, это витрина — ею можно любоваться или разбить, но по ней одной страны не поймешь. А разобраться в ней Эренбургу очень хочется — он размышляет, не могут ли шведская рачительность, умение совмещать прогресс с традицией, а заботу о прибыли — с внешним благообразием быть этакой альтернативой захватывающему мир конвейеру? Ведь в романе «10 л. с.» он как раз и показывал, как конвейерное производство и хищнический капитализм пожирают мир.
А вдруг шведский путь — это лекарство?
Эренбурги и путешествующие с ними Савичи пускаются в путь. За окном мелькают домики, которые заставляют задуматься о том, что Швеция так и живет в прошлом, но это впечатление обманчиво.
«В избенках — двадцатый век, и избенки сами вправе поглядывать на Париж, как на музей Гревен, с ужасами и с джазом. Достаточно поглядеть на тот же вагон: во Франции его обязательно назвали бы „пульмановским вагоном-салоном“ и ездили бы в нем только министры или американцы. Здесь же, несмотря на кресла и на альбомы, несмотря на графинчик с водой и на особую кладовую для багажа, это самый обыкновенный вагон третьего класса».
В богатом Лулео Эренбург снова в центре событий. Его гостиница одновременно служит городу рестораном, баром, дансингом, местом деловых встреч и свиданий. Он сидит здесь, усмехается правилам употребления алкоголя и смотрит, как шведы проводят вечер — разлегшись по креслам-шезлонгам, они смотрят в небо. Лулео славится лесом, бумагой и целлюлозой — но по вечерам шведы превращаются в романтиков, в задумчивых мечтателей. Вечером они проходят по улицам городков, напоминающих чистотой и тоской лютеранские кирхи, а утром снова отправляются на работу — заполнять формуляры, подписывать договоры и готовить продажу новой партии леса.
И чем дальше едет Эренбург, тем меньше кажется возможным бегство из мира, который находится на разломе. В шведском городке Елливаре Эренбург повстречал местного шахтера Акселя, добывающего железную руду; как и положено приличному образованному рабочему в 1929 году, он коммунист. Правда, какой-то непривычный: зарабатывает 600 крон в месяц, у него собственный «Бьюик», на руках красуются хорошие перчатки, пишет политические статьи на личной печатной машинке.
А еще у него русская жена — Нюша из Тулы. Он встретил ее в СССР, когда ездил туда с делегацией шведских коммунистов. В Донбассе он заболел воспалением лёгких и оказался в доме отдыха. Там познакомился с молодой сиделкой Нюшей, которая приносила ему молоко.
Они полюбили друг друга, хотя Аксель знал по-русски всего два слова, а Нюша вообще не знала шведского. Выздоровев, шахтёр вернулся в Лапландию, но не смог забыть девушку. На следующий год приехал снова — уже жениться. И вот уже год они живут вместе.
По-русски Аксель не знает ни слова, как и Нюша — по-шведски. Но его переполняют чувства — ведь у него жена из революционной России, страны Ленина и героических большевиков, царства рабочих и крестьян. Наверняка она коммунистка — как и он.
А Нюша живет в полном недоумении. По ней катком проехались революции, Гражданская война, голод, нищета и эпидемии тифа. А теперь она чудесным образом перенеслась в мир, где есть электрическая прачечная, множество тканей и одежды в магазинах и возможность вернуть купленное платье.
Она рада достатку. И совсем не понимает, почему шведские рабочие хотят революции, если у них уже есть все, что нужно человеку.
Finis terrae, конец земли. Эренбург в этой поездке достигает и его. На севере Норвегии так много пространства, так мало земли и людей — и хотя в газете можно прочитать новости о переводе Ремарка на норвежский или последние биржевые сводки, все это кажется здесь совершенно неуместным. По Эренбургу, Норвегия — страна мужицкая, но для него это хороший знак. Залог демократичности, которая естественным образом произрастает на скудной северной почве под широким небом — без аристократов и без иностранных богачей. Опрятная скромная бедность в домах рыбаков — у норвежцев, в отличие от шведов, не встретишь ни пылесоса, ни украшений. Хлеб, рыба, маргарин. На Лофотенских островах живут только смотрители маяков да немного рыбаков и скупщиков рыбы. Кстати, они-то и являются королями этих суровых мест — от них зависит все. Заезжему человеку здесь все рады — он словно живое подтверждение того, что мир за пределами островов продолжает существовать.
Лофотены были частью капиталистического мира Европы веками, но сами местные жители живут в отрыве от него. Здесь ничего не меняется столетиями. Еще в XVII веке Петер Дасс писал в «Нурланнской трубе» о том, что местной жизнью правит рыболовный крючок.
Когда крючки и лески не приносят улова, человеку, живущему здесь, на западе, приходится испытать немало мучений. Ведь эти люди похожи на перелётных птиц: они не сеют и не пашут, не собирают урожая, не складывают зерно в амбары.
Свет, вода, соль, рыба — и невероятное небо, под которым как-то уживаются и молодые коммунисты, и пожилые рабочие, и пасторы, читающие Достоевского. Здесь, может, и можно было бы найти покой — на отшибе цивилизации, где даже тепло капиталистической машины не в силах растопить ледяные вековые устои. Но это будет лишь отсрочкой, позорным бегством, выбрасыванием себя из мира. А Эренбург бы просто не смог убежать; ему надо быть в эпицентре событий, чувствовать, как история течет через него, и отдаваться этому потоку.
И сейчас этот поток несет его обратно на юг. Пароходы и поезда несут его по Норвегии, приводят в Осло — город кажется ему провинциально скучным, но ночью изумляет его все той же простой, ненапыщенной красотой — на холмах загораются электрические огни, отражаясь в воде, и весь город вдруг приобретает грандиозность, которую совершенно не видно днем. Норвежцы, встречающиеся Эренбургу, подтверждают его догадки — местная земля сопротивляется наступлению капитализма и конвейера не потому, что люди здесь не желают благ цивилизации или не хотят расслабленно развалиться на диване после работы. А потому, что наступление модерна на эти земли уничтожит их своеобычность. Маргарин поменяется на масло, но с этой переменой из жизни исчезнет нечто большее. Подлинное.
А такой размен не имеет смысла. И влиться в эту чужую жизнь невозможно. Поэтому скорее, скорее, скорее! Из вагона на Северном вокзале Парижа выходит Эренбург, движется домой, садится за рабочий стол и начинает писать письмо в Москву.
II
Первая мировая война обратила внимание правительства России на север страны. Торговать зерном через Одессу было невозможно, проливы были закрыты, а терять такой источник доходов было попросту невозможно. А значит, надо было сделать все возможное — и невозможное — для того, чтобы наладить новые пути через Архангельск и мурманский морской порт. И если из Ярославля через Вологду в Архангельск вела хотя бы узкоколейная железная дорога, то в случае с Мурманском все было сложнее. Город и дорогу надо было создавать с нуля, прямо сейчас.
Летом 1915 года в Карелию привезли чуть больше тысячи первых строителей — подневольных. Ими стали военнопленные австро-венгерской армии: немцы, венгры, словаки, чехи — были отправлены в Карелию, чтобы тянуть ветку железной дороги из Петрозаводска на север — через озера, болота и леса.
Через это строительство прошло около 50 тысяч пленных — несмотря на протесты со стороны российской и союзнической общественности, которые указывали на то, что использование подневольного труда пленных было нарушением международных конвенций. В ответ же руководство железной дороги выпускало официальные фотографии строительства: не выглядящие усталыми пленные отдыхают, улыбаются, а сами работы организованы современно и технологично.
На деле все участники строительства — как военнопленные, так и русские и китайские вольнонаемные рабочие — вспоминали об этой стройке с ужасом. Холод, голод, бараки без окон, недостаток еды и цинга, которая косила ряды русских, немцев и китайцев (современники считали, что только пленных погибло свыше 25 тысяч человек, но эти цифры, очевидно, сильно завышены).
А еще были стражники — среди них были русские, лезгины, черкесы, киргизы, ингуши, чеченцы. Немецкий пленный Фриц Рибов вспоминал:
«Обращение с нами было очень плохим. Мы должны были работать на строительстве железной дороги с шести утра до восьми вечера, стоя по колено в болоте. Охранники нередко нас избивали. Нас заставляли работать даже по воскресеньям».
3 ноября 1916 года состоялась церемония смычки последних участков железной дороги. На стройку приехал генерал-адъютант Николая II князь Александр Ираклиевич Багратион-Мухранский.
В донесении императору он объяснял героическую работу строителей «горячей любовью к родине, безграничным желанием помочь своей славной армии и бескорыстной преданностью своему царю».
Князя зарубили шашкой в Пятигорске в 1918 году — во время массовой казни заложников.
Летом 1929 года — примерно в то же время, когда Эренбург начинал свое путешествие в Скандинавию, — по Мурманской железной дороге на север устремился писатель Максим Горький. Вместе с ним едут жена, дети, а также два высокопоставленных чекиста: Глеб Бокий, дворянин и мистик, человек и пароход, — и Матвей Погребинский, руководитель Болшевской трудовой коммуны, где в бывшей дворянской усадьбе при помощи труда перевоспитывали беспризорников.
«Очень смущает это странное небо — нет в нём ни звёзд, ни луны, да кажется, что и неба нет, а сорвалась земля со своего места и неподвижно висит в безграничном, пустынном пространстве мутноватого, грустного света».
Таким описывает небо над Соловками Горький. Поезд везет его по Мурманской железной дороге в Соловецкий лагерь, который «пролетарский писатель» обязан воспеть. Столько усилий было предпринято для этой поездки со стороны чекистов — ну как не восхвалить достижения в «перековке» некачественного элемента?
Соловецкий лагерь как странный эксперимент в монастырских стенах доживает свои последние месяцы. Есть что-то в этих стенах, видимо, такое, что за века смешалось с камнем, раствором и землей — какой-то секретный элемент наказания. Здесь, на Соловках, тюрьма была веками — и советская власть, в 1923 году открывшая здесь свой первый исправительно-трудовой лагерь, подхватила и творчески развила то, что искали до нее столетиями. Лагерь — не по Бентаму или Томасу Мору, а по Эйхмансу, Бокию и Френкелю.
Горький стоит у стенгазеты на Соловках и читает.
П а р а ш н и к. Горький приехал. З р и т е л ь. На сколько лет и по какой статье?
Визит Горького на Соловки — сюжет известный, нагруженный большим количеством символов, знаков и ярких совпадений. Каторжане ждут визита писателя, надеясь, что певец народного горя сможет их защитить и утешить. Во время визита издалека за Горьким наблюдает молодой Дмитрий Лихачев. Вот автор «Буревестника» неожиданно встречает в соловецком Кремле знакомого ему еще до революции топографа Ризабелли, который рассказывает ему о том, что творится в лагере и какие жестокости обрушиваются на головы заключенных. Вот сам Горький замечает среди сотрудников местного музея другую старинную знакомую — Юлию Данзас, историка религии, бывшую фрейлину императрицы Александры Федоровны. Горький обещал ей помочь — и свое обещание сдержал, но вот на его выполнение ушло много времени.
В конце концов, известна и патетическая надпись, оставленная Горьким в книге почетных гостей лагеря.
«Я не в состоянии выразить мои впечатления в нескольких словах. Не хочется, да и стыдно было бы впасть в шаблонные похвалы изумительной энергии людей, которые, являясь зоркими и неутомимыми стражами революции, умеют, вместе с тем, быть замечательно смелыми творцами культуры».
Что же порадовало слезливого старика-писателя на Соловках? Кого он больше других описывает в своем очерке, перед кем снимает шляпу маэстро? Конечно же, не перед теми людьми, которые когда-то в Петербурге принадлежали одному с ним кругу — вроде той же Данзас, философа Мейера или Татьяны Гиппиус, младшей сестры знаменитой поэтессы и публицистки. Горький многословно признается в любви к своим постоянным героям — уголовникам, бытовикам, блатным. Тем, кто украсил бы страницы «На дне».
Он едва ли не с обожанием описывает встреченного им пожилого карманника. Тот и вежлив, и благообразен, и обладает утонченными «суздальскими» чертами лица, и одет со вкусом. Горький вглядывается в лица уголовников и находит, что среди них почти не встречаются «дегенеративные» черты. Находит, впрочем, что уголовники его молодости были лучше — не были так испорчены мещанством и кокаином.
А вот подлинное отвращение у него вызывают контрреволюционеры и монахи. Они — не наши люди, их надо гнать и из барака, полного блатных, и из нашей советской жизни. Монахи, по Горькому, все сплошь толстые, неприятные, одутловатые пьяницы, пьющие горькую от своей ничтожности. А русская монашеская жизнь вообще представляется ему чередой извращений и уродств — в отличие от монашества римско-католического, которое писателю видится хоть и мерзким, но продуктивным — подарившим миру много мыслителей, от Мора до Рабле.
Подытоживая увиденное на Соловках, Горький заключает:
«Мне кажется — вывод ясен: необходимы такие лагеря, как Соловки, и такие трудкоммуны, как Болшево. Именно этим путём государство быстро достигнет одной из своих целей: уничтожить тюрьмы».
На Соловках Горький пробудет около двух суток и поедет дальше — в Мурманск на съезд пионеров; по пути пионеры зайдут к нему и в поезд, будут петь и восхищать писателя, даря надежду на то будущее, к которому так приятно двигаться.
Как и Эренбург, Горький отправился в 1929 году на Север будто бы в поисках какой-то альтернативы, новой модели. И если Эренбург констатирует, что Скандинавия прекрасна, но альтернативой не является, то вот Горький ее не только нашел, но и превознес. И уехал обратно — в фашистскую Италию.
А пока он ездит по СССР и готовит свои очерки (они выйдут в свет осенью того же года), в Москве признали опыт Соловков удачным и готовят его расширение. Принимаются акты, постановления, секретные решения — чтобы 25 апреля 1930 года создать Главное управление лагерей.
Горький в этот день на своей вилле в Сорренто работает над третьей частью романа «Жизнь Клима Самгина». Здесь, на трехэтажной вилле, высящейся над заливом, где подают на обед гигантские апельсины и персики величиной с хорошее антоновское яблоко, Горький скоро распечатает письмо от Сталина. Тот справляется о здоровье писателя и говорит, что дела у вождя идут недурно.
III
Осенью Эренбург возвращается в Париж из своих северных скитаний, приезжает в квартиру на бульваре Сен-Марсель, 47. Настроение у него паршивое — несмотря на море впечатлений.
Знаете, это чувство, когда на душе как-то тяжело, любимый кофе кажется дрянью, теплого пса хочется отпихнуть в сторону, когда он заглядывает вам в глаза, а даже хорошая погода вызывает желание сардонически и злобно шутить? И вы все не можете понять, отчего же на вас напала эта злобная тоска.
А потом хлопаете себя по лбу и понимаете: да денег нет, вот вы и погрузились в эту странную печальную злобу.
Эренбург пишет другу в Москву и сетует на то, что не получает из России денег уже седьмой месяц, книги и статьи его почему-то не выходят, и он и сам не понимает, как обстоят его издательские дела и где что выходит. Эренбург влезает в долги, занимает деньги у знакомых, но иронического отношения к жизни не теряет:
«Пожалуйста, при случае намекните в „Красной Нови“ и в „Прожекторе“, что, мол, все люди смертны, Эренбург тоже человек, как-никак смерть его будет потерей для отечественной беллетристики, даже в наш переходный момент перевыборов правления».
Спасается от этой тревоги работой — оформляет свои заметки из путешествия в очерки. Да и книга его «10 л. с.» (то есть «лошадиных сил») все-таки в октябре выходит в Берлине.
Ее центральный образ — автомобиль, самый главный символ современности. Деконструируя его на составные элементы, Эренбург вскрывает подлинную суть современного ему конвейерного капитализма. Но для парижан в 1929 году и сам «Ситроен» устраивает акцию в том же деконструированном духе — в преддверии парижского автосалона компания объявляет день открытых дверей на своих фабриках на набережной Жавель. Интересующиеся прогрессом парижане имеют возможность взглянуть на устройство конвейера, на монотонный и неостановимый ход работы по созданию автомобилей — и сделать заказ на новую модель — шестицилиндровый C6F.
«Если я обращаюсь к собственным воспоминаниям, мне кажется, что в раннем детстве, когда перед нами впервые возникали разнообразные вещи этого мира, для людей моего поколения самыми устрашающими архитектурными сооружениями были вовсе не церкви, даже самые чудовищные, а некоторые огромные фабричные трубы — настоящие каналы сообщения между зловеще грязным небом и илистой, смердящей землёй кварталов прядильных фабрик и красилен».
Владельцы «Ситроена» воспевают капитализм, Эренбург — деконструирует, а философ Жорж Батай просто ужасается ему. Полипы капитала омерзительны ему на биологическом уровне. Фабричная труба для него — символ чего-то демонического, хтонического; она — «пифия самых жестоких событий современного мира».
Русский Париж гудит из-за драмы, разыгравшейся на улице Гренель. Дом под номером 79 на старинной парижской улице — построенный в начале XVIII века отель д’Эстре, названный так по имени своей первой владелицы. Роскошное здание в стиле французского классицизма полтора столетия меняло владельцев, пока в итоге наследники герцогини де Круа не продали его российскому правительству. С тех пор в нем размещалось российское, а позже советское посольство (а сегодня — резиденция российского посла). Улица Гренель — уголок дипломатических представительств, закрытых школ и аристократических особняков. Здесь за высокими воротами скрываются большие дворы, сады и каретные проезды. Но за этими тихими стенами домов, почти не изменившимися со времен Людовика XIV, кипит бурная жизнь.
Парижским вечером по рю де Гренель домой идет Джеймс Джойс — он в 1929 году живет неподалеку. В вечерней тишине до него доносятся отзвуки музыки — это в советском посольстве проходит прием. Въехавшие в здание большевики, несмотря на свои взгляды, не стали избавляться от роскошных интерьеров, включая голубой кабинет (его занимал император Николай II во время визита в Париж в 1896 году) и золотой салон, в декоре которого изображены сюжеты басен Лафонтена. Джойс прислушивается. Пожимает плечами и идет домой.
В советском посольстве Эренбург бывает частенько — он приятельствует с советским послом Довгалевским, бывает на приемах, где беседует с Арагоном, Муссинаком и Эльзой Триоле. Кто знает, может, ему на одном из вечеров попадался небольшой полноватый мужчина Григорий Беседовский. В 1929 году его имя прогремит на весь Париж.
История банальная: советский дипломат Беседовский, еще до революции бывший эмигрантом-подпольщиком, оказался в сложной ситуации. Было ли дело сугубо в хозяйственных преступлениях, в испуге из-за отзыва обратно в Москву или в каких-то политических интригах — но советник посольства СССР во Франции чувствовал, что на него надвигается что-то грозное, и пытался это предотвратить. Специально для решения вопроса с Беседовским в Париж приехал чекист Ройзенман — и это-то дипломата и напугало: в начале октября 1929 года он перелез через стену посольства и сбежал. Следом получил политическое убежище во Франции — и стал ужасно востребованным человеком.
Конечно же, каждый уважающий себя перебежчик должен начать с порции отборных разоблачений режима, которому раньше служил. Французская газета Le Matin купила права на его публикации. С декабря 1929 года он начал публиковать фрагменты книги «На путях к термидору». Беседовский встречается с Керенским, Гучковым и Милюковым. Дает интервью. Весной 1930 года и вовсе запускает собственное издание — журнал «Борьба», в котором предлагает создание новой эмиграции — из бывших советских служащих и чиновников, которые хотят свергнуть Сталина. Следом начинает звать Русь к топору, призывать к крестьянским восстаниям. Журнал просуществовал два года, его основатели рассорились, деньги закончились. Да и в Москве отреагировали быстро — в 1929 году Сталин подписал постановление о совслужащих за границей, по которому перебежничество наказывалось смертью.
Беседовский прожил в Париже то ли 20, то ли 30 лет. Он человек современный, и вместо того, чтобы ненавидеть автомобили, решил на них заработать — в начале 1930-х годов он открыл в Париже небольшой гараж на 30–40 автомобилей. А еще подрабатывал полицейским осведомителем и изготовителем фальшивых мемуаров — за Андрея Власова написал «Я выбрал виселицу» (1947 год); за мнимого племянника Сталина Буду Сванидзе — «Мой дядя Сталин» (1952 год); а за вымышленного полковника Кирилла Калинова — «С вами беседуют советские маршалы» (1950 год).
Париж осенью 1929 года остепенивается. Короткие юбки выходят из моды, их вытесняют длинные фасоны, которые, впрочем, не очень здорово смотрятся на всех, кроме худых женщин. Шанель возвращается к более прилегающим линиям; в моде меха, бархат, атлас, чёрный цвет. В кинотеатрах продолжают крутить скандальную летнюю премьеру — «Андалузского пса» Бунюэля. В «Современных записках» начинает выходить «Защита Лужина» Набокова — и скоро в меблированных комнатах и на страницах русских газет начнутся споры о новом произведении. В движении сюрреалистов назревает кризис — и скоро Андре Бретон взорвется новым яростным антикапиталистическим манифестом, который рассорит его с половиной друзей и соратников. Размышляя о том, что же является конечной целью сюрреализма, Бретон приходит к формуле, которая не имела шансов не вызвать споры:
«Простейший сюрреалистический акт состоит в том, чтобы выйти на улицу с револьверами в руках и стрелять наугад в толпу, сколько сможешь».
В общем, Бретон не про компромиссы.
Столько всего происходит в Париже, что, стоит надеяться, Эренбургу интересно было там жить и работать даже в ситуации стесненных финансов. Здесь выпивают море кофе. Здесь за осень 1929 года выпадает 185,9 мм осадков. За год прошло 1217 забастовок. 577 624 человека поднялись на Эйфелеву башню.
Когда в конце октября начинает рушиться американский фондовый рынок, немногие думают, что это как-то коснется Парижа. В конце концов, мало ли бывает громких биржевых новостей?
IV
«Какое нам дело до человека? Важна только нефть».
Так заканчивается роман Б. Травена «Белая роза», одно из самых необычных литературных произведений 1929 года. Травен — загадочный немецкий писатель, который десятилетиями сохранял в тайне свою личность. Голливуд покупал права на его произведения, его превозносили критики, издатели дрались за возможность издания книг Травена — и почти никто не имел понятия, кто же скрывается за этим псевдонимом.
Лишь через годы после его кончины удалось связать его с немецким социал-демократом, журналистом, анархистом и актером Ретом Марутом, а уже его, в свою очередь, связали с бывшим профсоюзным активистом Отто Файге. В этой реконструкции жизни литератора по сей день остаются белые пятна; не все согласны даже с такой трактовкой — и продолжают считать, что за текстами стоял, например, Джек Лондон. Что же, тем интереснее.
Самое известное произведение Травена — роман «Сокровища Сьерра Мадре», по мотивам которого Джон Хьюстон поставил одну из своих величайших картин. Авантюрная история об алчности, золоте и насилии превращала жизненные истории нескольких американцев в сагу о сопротивлении судьбе и природе.
Так цвети же вечно, Белая роза. Пусть когда-нибудь мне суждено увянуть, Ты, Белая роза, должна цвести. И моё последнее дыхание Станет для тебя прощальным поцелуем.
В «Белой розе» Травен тщательно осматривает современный ему капитализм — и, что самое показательное, заходит на эту территорию примерно из той же точки, что и Эренбург в «10 лошадиных силах». Для Эренбурга нефть была одним из сюжетов, связанных с повсеместной автомобилизацией — черное золото в 1920-е годы толкало нефтепромышленников на самые разнообразные преступления во имя прибыли. Травен же решил обстоятельно показать, как устроено это насилие на практике.
Здесь нет ни фабричных труб, ни бодрых рекламных агентов с пачкой брошюр, ни даже офисов и табличек на дверях. Зато есть покой. Мир мексиканской асьенды «Белая роза» — чистая идиллия: животные, люди и природа находятся здесь в мире и согласии. Настолько полном, что кажется, что все они — часть единого целого. Рачительный владелец асьенды заботится о людях, которые обрабатывают на ней землю. А они, в свою очередь, не гонятся за прибылью, а довольствуются теми плодами, что дает им природа. Мир, спокойствие, процветание.
Но асьенда расположена посреди множества нефтяных месторождений — и на карту войны за капитал она нанесена как одна из высот, которые следует покорить. Жестокая американская нефтяная компания «Кондор Ойл», руководимая энергичным капиталистом мистером Коллинзом, намерена присосаться здесь к сокам земли и сорвать куш. Владелец асьенды не собирается продавать землю, указывая на то, что она принадлежит не ему, а людям, что были до него и будут после. Материальные посулы его не соблазняют.
Первопроходцы крупного капитала — персонажи удивительно однообразные, какую эпоху ни возьми. Словно сделаны из одного и того же материала, который лишь становится прочнее от испытаний и вызовов. Беспощадность, рациональность, жесткость, стремление к эффективности. Любовь к животным, кстати…
Эренбург в 1920-е пристально изучает плеяду таких реальных героев-капиталистов и создает их портретную галерею — о нет, это вам не какие-то изнеженные нюни или сентиментальные Гэтсби. Шведский капиталист, захватывающий мировый рынок спичек; несгибаемый голландец, который ради добычи нефти проспонсирует войну и положит себе в карман щедрые проценты; немецкий «король инфляции», за бесценок скупающий разоряющиеся заводы. Еще в 1921 году в «Хуренито» Эренбург выводил тип такого американского предпринимателя в образе мистера Куля — для него святы только доллар, пистолет и Библия. Двадцатые годы были их временем славы, их Ренессансом, их Золотым веком.
Коллинза волнуют только вопросы эффективности. На земле, на которой находится асьенда, можно сделать приличные деньги — а то, что сейчас там живут люди в своем собственном мире, это лишь небольшая мелочь, которую можно (и нужно) проигнорировать. В его кабинете висят бесчисленные мотивационные лозунги. Над столом — требование всегда улыбаться, быть честным, трудолюбивым и рачительно относиться к рабочему времени. Коллинз нажил капитал, подстроив забастовку рабочих, которая создала дефицит угля на рынке. Он женат, но содержит несколько любовниц — актрис кордебалета. А еще у него есть женщина, которую он очень любит и уважает — но та не хочет становиться его женой.
В какой-то мере необходимость удовлетворять ее потребности приводит к трагедии. Она просит яхту — а Коллинзу теперь надо ломать голову, чтобы отыскать где-то лишний миллион долларов.
Коллинз идет по головам, не гнушаясь убийствами, подлогами, взятками и откровенным насилием. Конечно, он побеждает. Конечно, путь к этой победе прочерчен кровью. Конечно, «Белая роза» обречена — и лишь старая мексиканская песня напоминает о том, что там, где ритмично раскачиваются нефтяные вышки, будто танцуя загадочный танец, когда-то шла иная жизнь.
Преступление совершается буднично. О смерти рабочих не сообщают отдельными телеграммами — слишком дорого выходит, да и кого они волнуют? Столбцы цифр с общим количеством погибших можно отправлять и в конце месяца — вместе с отчетом о прибыли, расходах, амортизации и прочих тратах.
В мире Травена катастрофы и кризисы вовсе не обязаны свидетельствовать о том, что капитализм движется к гибели. Наоборот, это его имманентные свойства, а иногда — и результат осознанных действий капиталистов, которые всегда готовы устроить небольшую заварушку для того, чтобы заработать денег.
«Если у компании вообще существовал какой-нибудь принцип относительно способов ведения борьбы, то заключался он в следующем: война, которая ведётся с наибольшей жестокостью, заканчивается быстрее всего, а потому является самой гуманной».
Для тех, кто в 1920-е годы с ненавистью смотрел на бешеный капитализм, час пробил в конце октября 1929 года. То, о чем они так долго говорили, стало происходить. Их потаенные мечты начали воплощаться в жизнь.
Обрушение американского фондового рынка поставило жирную точку в целой эпохе безудержного оптимизма. Двадцатые годы были полны противоречий. Война оставила после себя множество уродливых шрамов, но она же давала странную надежду на то, что наступивший мир принесет покой надолго. У эпохи были свои апостолы, свои символы веры — автомобиль, конечно, был среди них, но там же был и купленный в кредит пылесос, и пахнущая «Шанелью» флэпперша, охмуряющая очередного скороспелого богача, и маклер, продающий рабочим акции. Хоть очаги войны и затухали все десятилетие, казалось, что время поможет проложить путь не только в будущее, но и в прошлое — каким-то чудом вернуться в 1913 год. Надежда на возвращение в прошлое — одна из тех, которые утратить тяжелее всего, особенно если настоящее оказалось постоянным выползанием из ямы, в которую ты рухнул годы назад.
Обрушение американского рынка, которое, как лихорадка, перебросилось затем из Америки во все концы света, поставило крест на этой надежде. Никто не вернется назад. Прошлое превратилось в историю, пожелтело и поистрепалось — как любимый плакат на стене в детской.
Хлоп. Хлоп. Хлоп. Хозяева жизни, те, кто вчера весело пили шампанское на вечеринках и выстреливали пробками в потолок, теперь из этой же жизни выпадают. Кто-то совсем, а кто-то падает туда, где и не думал оказаться. Они и здесь первопроходцы — скоро по их стопам пройдут отцы семейств, неспособные расплатиться с долгами, рабочие, потерявшие какие-то шансы найти работу, фермеры, лишившиеся земли. Знойный суховей превращает некогда цветущие рощи в пустыни. Хлоп. Хлоп. Хлоп.
И люди, превратившиеся в столбики из цифр: сегодня объявили о банкротстве… застрелились… выселены из дома…
V
«Мы становимся страной металлической, страной автомобилизации, страной тракторизации. И когда посадим СССР на автомобиль, а мужика на трактор, — пусть попробуют догонять нас почтенные капиталисты, кичащиеся своей „цивилизацией“».
Существует сформированный десятилетиями образ 1917 года. Нам часто кажется, что, когда свершилась сперва Февральская, а затем и Октябрьская революция, всем сразу стало понятно, что страна встала на новые рельсы — и началась совершенно новая жизнь. Звучит выстрел «Авроры» — и в дыме корабельного орудия уже образуются новые правила жизни и звучит та самая, грозная, но величественная музыка революции.
А это, конечно, не так. Это не падение с обрыва, когда только и слышно все более тихое «аааа». А постепенное путешествие по лестнице, причем в полумрак — когда очертания следующей ступеньки еще можно различить, а вот что дальше, уже не очень понятно. Сегодня закрыты почти все газеты, а те, что все же выходят, полны пустых листов. Дров нет — и ты топишь дома стульями, книгами и газетами. Постреливают. По ночам шумят грузовики. Исчезают привычные товары, магазины и рестораны. За хлебом — очереди. В газетах — шумная трескотня, новые слова и странные манифесты. Постоянная череда исчезновений и нововведений, запретов и требований.
Так длится годами. И на каждом шаге легко лелеять надежду, что в какой-то момент можно будет остановиться в этом путешествии — и пойти обратно, вернуться туда, где ты был еще совсем недавно.
А потом наступает момент, когда тебя догоняет острая и неприятная мысль — возвращаться некуда, а новый мир уже построен всерьез и надолго. Да и ты в нем давно живешь.
Для многих этот момент наступил в 1929 году. Если потрясения 1917 года были лишь стартом, символом начавшихся перемен, которые происходили в привычном мире (пусть и все быстрее меняющемся), то в 1929 году в Советском Союзе происходит настоящее коренное изменение, меняющее судьбы десятков миллионов людей. Меняются и жизнь, и уклад этих людей.
Сталин дает старт коллективизации. Это — точка невозврата, после которой перемены заходят уже так далеко, что любые надежды на реставрацию прошлого можно сдавать в ломбард — вместе с фамильными драгоценностями, кольцами и золотыми рублями.
Ночью на Соловках протяжно воет собака. В тысячах километров отсюда в Нью-Йорке рушатся котировки акций, спекулянты проявляют бешеную активность. А здесь, в бывшем монастыре, который осенью в своих заметках благословил Горький, проводится массовый расстрел. Он становится итогом так называемого «Кремлевского дела» (имелся в виду Кремль Соловецкого монастыря, а не московский) — целую группу заключенных обвинили в подготовке побега из лагеря за границу. 29 октября 1929 года 36 из них расстреляли.
Дмитрий Лихачев сидит в казарме третьей роты. Слышно, как выводят первую партию приговоренных. Выстрелы. Ведут следующих. Ночь, темнота — и только собака Блек продолжает протяжно выть, пока идут расстрелы.
А 7 ноября выходит статья Сталина «Год Великого Перелома». В ней он рассказывает о главных успехах первых 12 послереволюционных лет, а затем говорит, что достижения уже настолько масштабны, что настал момент, после которого наступление на капиталистические элементы можно ускорить. А главный такой элемент — это «кулачество», которое не дает жизни деревенским «беднякам» и «середнякам».
Он призывает к сплошной коллективизации сельского хозяйства. За этими размытыми терминами скрывается кровавая и жестокая битва с крестьянством. На практике кулаком могли объявить и крепкого середняка, и человека, имевшего мельницу или мастерскую, и бывшего торговца, да и просто неудобного соседа или открытого противника колхозов. В деревню ехали представители ОГПУ, проводили опись имущества, изымали его — и целые семьи выселялись с земли и из родных мест, превращаясь в «спецпоселенцев». Выброшенные из своего места жительства, они и в новых местах оказывались париями, к которым относились с предубеждением, опаской, а то и презрением.
Уже в апреле 1930 года нарком внутренних дел РСФСР Владимир Толмачёв пишет письмо из Северного края о положении высланных крестьян. Сюда к этому времени доставили около 45 тысяч семей, при этом и сам нарком считает, что от четверти до трети высланных могли оказаться неправильно причисленными к кулакам. Работоспособных мужчин отправляют на различные работы, а остальные остаются в переполненных временных бараках вдоль железных дорог Вологда — Архангельск и Вятка — Котлас. Бараки — это только одно слово: на деле это скорее лачуги, хибары. Они построены из жердей, полов нет, а крыши едва прикрыты землей, смешанной со снегом. Вши, инфекции, голод. Из восьми тысяч детей за март и первые десять дней апреля заболели 6007, умерли 587.
К концу года из 230 тысяч высланных в Северный край людей умрет больше 20 тысяч.
За 1930–1931 годы в разные места высылают почти 2 миллиона человек (это около 400 тысяч семей). Крестьяне массово бунтуют, поднимают восстания, убивают комсомольцев и чекистов, но победить в сражении с централизованным и сильным государством им не под силу. В 1932–1933 годах приходит еще и голод, который выкашивает несколько миллионов человек.
Те, у кого не хватает сил и отваги на бунт, пишут письма. Крестьянин Зырянов из-под Перми пишет в апреле 1930 года письмо Сталину:
«сопротивлений я никаких не имел против Советской власти всегда был аккуратен в платежах как в сельхозналоге и налогу я платил в нынешнем году 90 руб. хлебозаготовок я сдал 80 пудов и вот моя вся биография жизни по какому я поводу попал под раскулачивание и прошу тов. Сталин проверить мое заявление написанное вам и оценить работу наших низких аппаратов как с/совета ужасно суровые меры были приняты сельским советом и много произошло превышений линии генеральной партии были даже предприняты со мной, таковые меры не давали взять с собой для одежды и очень много разных суровых мер было принято с выселенцами, в чем прошу тов. Сталин обратить внимание на мое горе, которое я описал вам, в чем и подписуюсь. Зырянов Константин Федорович».
Горожане к этому относятся сначала по-разному. Корней Чуковский еще в 1930 году считает, что «колхоз — это единственное спасение России, единственное разрешение крестьянского вопроса...». А через два года Чуковского будет брить сбежавший с Украины парикмахер и в какой-то момент у того начнется настоящая истерика. Он будет кричать, плакать, ругаться на самого писателя и все повторять: «У нас там истребление человечества! Истреб-ле-ние чело-ве-чества». Пришвин, который и так живет не в городе, гораздо ближе к земле и к народу — и чувствует, что идет великое горе. Он видит, как «спецпоселенцев» прогоняют из больниц и магазинов, как голодают те, кто не хочет идти в колхоз.
Эренбург всего этого не видит. Он не в России, коллективизация для него — что-то далекое, но призрак ее, впрочем, его однажды догонит. 28 апреля 1953 года ему придет письмо. Восемнадцатилетняя Валерия Димова из Тюмени, дочь советского немца, высланного в годы войны, пишет Эренбургу, что, окончив школу, хотела учиться дальше, но, поскольку она находится под комендантским надзором, не могла свободно покидать город:
Эренбург перешлет письмо Ворошилову и предложит как-то изменить судьбу «спецпоселенцев».
Но это все потом. А пока что над миром гремит шум двигателя, работают поршни, перемалывающие привычный мир, и давятся те, кто встает на пути у прогресса. Рушатся рынки, меняются планы и судьбы, умирают мечты. Эренбург живет во все более нестабильном финансовом состоянии и понимает, что пора стать более советским писателем, чем раньше. Ошметки старого мира сдувает ветер, старые бравурные плакаты валяются в декабрьской грязи, Сталин завершает год требованием «искоренить кулачество как класс».
«Снявши голову — по волосам не плачут».
Вы прочли текст издания «Кенотаф». Мы будем рады, если вы поделитесь им и подпишетесь на нас: телеграм-канал | Boosty