Зачем голосовать, если власть не слушает?
Недавно меня спросили, за кого голосовать на российских выборах. Вопрос оказался интереснее, чем кажется, потому что готового ответа у меня нет. Исходная политическая позиция при этом достаточно простая: Путина и созданную им систему власти я не очень жалую, а большинство допущенных к выборам альтернатив считаю либо спойлерами, либо многолетними участниками той же политической конструкции. Поэтому вопрос довольно быстро превращается из «за кого?» в более фундаментальный: а зачем вообще идти голосовать?
Обычный спор здесь начинается почти ритуально. «Если ты не придёшь, твой голос украдут и припишут „Единой России“». В буквальном смысле это, конечно, неверно: неявка не превращается автоматически в голос за какую-либо партию. Но за этим неудачным лозунгом стоит более разумная мысль. Если человек, который не поддерживает власть, не голосует, он просто исчезает из электоральной арифметики. Кроме того, бойкот одного отдельно взятого человека практически невозможно отличить от апатии: он не пришёл в знак протеста, заболел, уехал на дачу или ему просто было лень — в статистике всё выглядит одинаково.
Отсюда возникает первый, довольно естественный ответ. Даже если выборы не работают как полноценный механизм смены власти, даже если конкуренция искусственно ограничена, а честность подсчёта вызывает обоснованные сомнения, голосование всё равно оставляет некоторый наблюдаемый след. Если я пришёл и проголосовал за кого-то, кроме партии власти, мой бюллетень хотя бы сообщает: «Не за вас». В этом смысле участие кажется рациональнее неучастия. Оно создаёт сигнал.
И вот здесь начинается самое интересное.
Первый ответ: голосовать стоит, потому что это сигнал
Представим, что условная партия, явно ассоциирующаяся с недовольством нынешним курсом, получает неожиданно высокий результат. Власть узнаёт, что значительная часть общества ей не доверяет или по крайней мере готова голосовать за что угодно, лишь бы не за неё. По идее, такой результат должен заставить систему быть осторожнее. Если люди раздражены, значит, дальнейшее давление будет встречать сопротивление. Если сопротивление растёт, политика становится дороже. Следовательно, высокий протестный результат должен хотя бы немного тормозить дальнейшее закручивание гаек.
Это рассуждение выглядит вполне здраво, пока не спросишь: почему власть должна интерпретировать сигнал именно таким образом?
Мы незаметно переносим на авторитарную систему логику конкурентной демократии. Политик в демократии действительно вынужден думать о том, что непопулярное решение может стоить ему следующих выборов. Его противники воспользуются ошибкой, часть избирателей уйдёт к ним, коалиция ослабнет. Поэтому отрицательная обратная связь довольно естественно превращается в стимул что-то изменить.
Но персоналистская автократия вовсе не обязана обладать той же функцией реакции. Она может совершенно правильно считать сигнал, обнаружить рост недовольства и сделать из него противоположный вывод: не «мы зашли слишком далеко», а «значит, надо быстрее устранить источники этого недовольства». Высокий результат оппозиции может стать аргументом за уступку, а может — за усиление пропаганды, фильтрации кандидатов, контроля интернета или репрессивного аппарата. Сам факт получения информации ничего не говорит о том, как эта информация будет использована.
Иначе говоря, сигнал — ещё не механизм воздействия.
Это хорошо видно и за пределами выборов. Авторитарные режимы вообще могут использовать выборы как информационный инструмент: смотреть, где проседает поддержка, насколько эффективны региональные начальники, где возникают опасные группы, где требуется дополнительная мобилизация или, наоборот, точечная уступка. Получение достоверной информации об общественном недовольстве совершенно совместимо с отсутствием политической подотчётности.
Поэтому первый ответ приходится усложнить. Возможно, дело не в том, что власть «услышит мнение». Возможно, важно другое: общественное сопротивление повышает цену проведения нежелательной политики.
Второй ответ: важен не сигнал, а сопротивление материала
Такая формулировка уже кажется намного сильнее. Власти необязательно соглашаться с населением, испытывать к нему уважение или даже считать его политическим субъектом. Но управлять обществом всё равно приходится через реальных людей. Если эти люди отказываются выполнять требуемое, обходят правила, уезжают, саботируют или требуют всё больше денег за сотрудничество, достижение государственной цели становится труднее.
Именно поэтому меня всегда несколько смущал популярный аргумент в пользу массовых протестов: «Надо выйти и напугать власть». Допустим, действительно напугали. Почему считается, что испуганная власть обязательно пойдёт на попятную? Стресс может быть не дезадаптивным, а адаптивным. Организм встречает угрозу, мобилизуется и учится справляться с ней лучше. Политическая система тоже.
Для авторитарной власти массовый митинг сообщает не только «люди недовольны». Он сообщает ещё кое-что куда более неприятное: «люди умеют координироваться». И если способность к коллективному действию воспринимается как угроза, рациональным ответом становится не смягчение политики, а разрушение инфраструктуры координации — организаций, независимых СМИ, общественных лидеров, каналов финансирования и коммуникации.
Поэтому интереснее смотреть не на эмоцию «мы их напугали», а на реальное поведение общества и на цену, которую это поведение создаёт.
Хороший пример — пандемия. Российское государство призывало население вакцинироваться, вводило ограничения и различные формы административного давления, но столкнулось с очень высоким уровнем недоверия. Люди не просто выражали сомнения в разговорах. Они отказывались вакцинироваться, нарушали ограничения, приобретали поддельные сертификаты и вообще показывали разницу между декларативной лояльностью и фактической управляемостью. Человек вполне мог отвечать социологу, что доверяет президенту, а затем на конкретную просьбу государства сказать: «Нет, этого я делать не буду».
Ещё нагляднее это проявилось после объявления частичной мобилизации осенью 2022 года. Поддерживать войну в разговоре оказалось гораздо дешевле, чем лично отправиться на неё. Возникли очереди на границах, резко вырос выезд в соседние страны, появились различные способы уклонения от мобилизации. Это уже гораздо более содержательная информация, чем ответ на вопрос социолога. Экономисты называют подобное revealed preference — предпочтением, выявленным поведением. Когда человек несёт реальную цену за свой выбор, мы узнаём о его предпочтениях больше, чем из бесплатной декларации.
Казалось бы, вот теперь цепочка построена правильно: недовольство превращается в действие, действие создаёт сопротивление, сопротивление повышает цену политики, а высокая цена вынуждает власть корректировать курс.
Но и этот ответ оказывается недостаточным.
Третий ответ: высокая цена вовсе не означает отказ от цели
Возьмём интернет-цензуру. Государство блокирует ресурс, люди устанавливают VPN. Это уже не абстрактное мнение. Чтобы обходить блокировку, надо найти подходящий инструмент, установить его, иногда заплатить, разбираться с очередными техническими ограничениями и менять сервис, когда предыдущий перестаёт работать. Миллионы таких действий — очень ясное коллективное сообщение: значительная часть населения не принимает установленный государством режим доступа к информации.
Причём этот сигнал во многих отношениях даже сильнее протестного голосования. Бюллетень требует нескольких минут раз в несколько лет. Обход интернет-цензуры приходится воспроизводить постоянно.
И что делает государство? Не говорит: «Видимо, запрет оказался слишком непопулярен». Оно усиливает технические средства контроля, совершенствует фильтрацию трафика, давит на сами VPN-сервисы и вкладывает новые ресурсы в способность блокировать обход.
То есть мы наблюдаем полноценную отрицательную обратную связь, но результатом становится адаптация системы, а не отказ от политики.
То же самое можно увидеть во множестве других областей. Специалисты уезжают — государство может заявить, что уехали ненужные или нелояльные. Бизнес страдает от регулирования — можно наказать бизнес за нарушение и смириться с тем, что часть компаний разорится. Чиновники на местах формально выполняют распоряжения и рисуют красивую отчётность — центр может продолжать принимать эту отчётность. Лояльные государству специалисты могут волком выть от того, как именно государство мешает им самим выполнять государственные же задачи, но пока они всё-таки продолжают работу, система получает необходимый результат.
В этом месте обнаруживается важная ошибка рассуждения. Мы предполагаем, что политическое руководство стремится минимизировать общий ущерб стране. Но это не обязательно так.
Боль общества и боль режима — разные вещи.
Если решение уничтожает часть бизнеса, ухудшает качество образования, стимулирует эмиграцию, снижает инвестиции, ухудшает технологические возможности и подрывает доверие к государству, это может быть очень большой ценой для страны. Но политический центр способен считать её приемлемой, если взамен получает более важную для себя вещь — сохранение контроля или продолжение принципиальной политической линии.
Особенно удобна здесь возможность расплачиваться будущим. Ущерб человеческому капиталу, демографии, институтам, инфраструктуре и инвестициям проявляется медленно. Сегодняшняя управляемость покупается за ресурсы, расплачиваться которыми придётся через пять, десять или двадцать лет. Если горизонт политического решения существенно короче, такая сделка может выглядеть вполне рациональной.
Отсюда следует неприятный вывод: повышение цены политики само по себе ещё не создаёт достаточной обратной связи. Пока эту цену можно переложить на население, отдельные отрасли, регионы или будущее, система может продолжать прежний курс.
Тогда нужна ещё одна переменная.
Четвёртый ответ: важна не цена, а наличие заменителей
Особенно хорошо это видно на мобилизационном ресурсе.
Представим простую модель: государству нужны люди для войны, люди не хотят идти, значит, война сталкивается с общественным сопротивлением и должна остановиться. В действительности между «люди не хотят» и «людей получить невозможно» находится огромное количество промежуточных решений.
Если добровольцев не хватает, можно увеличить выплаты. Если этого недостаточно — расширить категории рекрутируемых. Можно использовать заключённых и обвиняемых, предлагать прекращение уголовного преследования в обмен на контракт, усиливать давление на запасников, активнее искать уклоняющихся, вызывать людей в военкоматы под разными предлогами, использовать военные сборы как дополнительный канал давления. Сохраняется и возможность новой открытой мобилизации. Теоретически человеческий ресурс можно частично дополнять иностранными военнослужащими.
Каждый следующий способ хуже предыдущего. Он может быть дороже, политически опаснее, менее эффективен, сильнее разрушать экономику или создавать новые проблемы. Но пока он существует, первоначальное общественное сопротивление не превращается в вето.
И тогда события осени 2022 года приобретают несколько иной смысл. Массовое бегство от мобилизации не заставило государство отказаться от войны. Оно, скорее, показало, что эта технология извлечения человеческого ресурса имеет высокую политическую цену. После этого система стала активнее использовать другие способы набора, прежде всего денежный контрактный рекрутинг и постепенное расширение воронки людей, которых можно склонить или принудить к службе.
То есть сопротивление изменило не цель, а технологию её достижения.
И вот это, пожалуй, центральный поворот всей модели. Надо перестать спрашивать только «насколько дорого стало проводить политику?» и начать спрашивать: есть ли следующий заменитель?
Люди обходят блокировки — можно улучшить блокировку. Не хватает добровольцев — можно платить больше. Не хватает одних категорий рекрутов — можно обратиться к другим. Уезжают квалифицированные специалисты — можно смириться с худшими специалистами, платить оставшимся больше или нанимать работников из других стран. Бизнес не справляется с требованиями — можно заставлять его, национализировать отдельные функции, создавать государственные аналоги или просто принять падение эффективности. Население не доверяет государству — можно всё больше опираться на административное и силовое принуждение вместо добровольного исполнения.
Пока у системы есть следующий ход, сопротивление остаётся трением, а не настоящим ограничением.
Трение и ограничение — не одно и то же
Это различие полезно сформулировать прямо.
Трение означает, что прежнюю политику стало проводить труднее, дороже или менее эффективно. Ограничение означает, что некоторый вариант действий фактически перестал быть доступен.
Установленный VPN — трение. Эмигрировавший программист обычно тоже трение. Разорившаяся компания — трение. Чиновник, который ненавидит своё начальство, но продолжает выполнять приказы, — трение. Даже инженер оборонного предприятия, который вечером проклинает государство за идиотизм, а утром приходит и сдаёт нужное изделие, с точки зрения государственной способности остаётся функциональным элементом системы.
Жёсткое ограничение начинается в другом месте. Нужного количества людей нельзя набрать никакой приемлемой комбинацией денег и принуждения. Критическую технологию невозможно заместить. Денег начинает не хватать одновременно на две задачи, обе из которых руководство считает жизненно необходимыми. Приказ центра перестаёт исполняться. Аппарат насилия становится ненадёжным. Региональные или силовые элиты начинают ориентироваться не на единственный центр. Значимая часть верхушки приходит к выводу, что сохранение конкретного правителя опаснее, чем его замена.
Вот такие события уже нельзя нейтрализовать очередным указом.
Система действительно начинает менять поведение не тогда, когда ей просто больно, а когда продолжение прежнего курса уменьшает множество доступных ей самой вариантов быстрее, чем она способна создавать заменители.
Пригожин как незапланированный стресс-тест
В этом смысле особенно интересен мятеж Евгения Пригожина в июне 2023 года. Он дал совершенно другой тип информации о политической системе, чем выборы или социологические рейтинги.
Колонны «Вагнера» заняли военные объекты в Ростове-на-Дону и двинулись к Москве. Сопротивление было, в частности со стороны военной авиации, так что говорить о совершенно открытой дороге было бы преувеличением. Но продвижение оказалось поразительно быстрым, а главное — страна не увидела массовой общественной мобилизации в защиту Путина.
Это вовсе не означает, что население поддержало Пригожина. Между «я не вышел защищать Путина» и «я хочу видеть Пригожина президентом» лежит огромная дистанция. Но эпизод показал другое: декларативная поддержка власти и готовность нести личную цену за её сохранение — совершенно разные величины.
Условные семьдесят процентов одобрения президента ещё не означают, что семьдесят процентов населения в момент реального кризиса выйдут защищать политический порядок. Человек может считать действующую власть приемлемой, но вовсе не считать её настолько своей, чтобы ради неё рисковать жизнью, свободой или даже комфортом.
Для режима это важная информация, но опять-таки не обязательно немедленная проблема. Население может оставаться пассивным, пока силовой аппарат выполняет приказы. В случае мятежа критическая цепочка принуждения окончательно не распалась, и этого оказалось достаточно.
Поэтому главным стресс-тестом был даже не вопрос «вышел ли народ за Путина?», а вопрос «выполнят ли ключевые исполнители приказ, когда выполнение перестанет быть рутинным и безопасным?»
Если когда-нибудь ответ на этот вопрос станет массово отрицательным, это будет уже не трение.
Но даже огромная ошибка не обязательно учит систему
Здесь возникает ещё один соблазнительный вывод. Хорошо, допустим, персоналистская власть долго игнорирует отрицательную обратную связь. Но ведь ошибки накапливаются. Рано или поздно реальность больно ударит по системе, и та будет вынуждена исправить механизм принятия решений.
Российская вертикаль очень хорошо производит искажение информации. Нижестоящему начальнику опасно сообщать плохие новости, поэтому он их немного улучшает. Следующий уровень получает уже улучшенную версию и улучшает её ещё раз. На самом верху появляется картина мира, в которой планы выполняются, города берутся вовремя, проблемы локальны, а основные показатели выглядят приемлемо.
Такая информационная система неизбежно порождает ошибки. Казалось бы, большая ошибка должна привести к реформе: надо создать каналы, по которым неприятная правда безопасно доходит до руководителя.
Но для персоналистской вертикали такой ремонт может быть политически опасен сам по себе. Чтобы получать качественную информацию, надо легализовать возможность сказать начальнику: «Вы ошиблись». Чем сильнее система строится вокруг непогрешимости одного центра, тем труднее ей институционализировать такую возможность.
В результате перед режимом возникает выбор не между «эффективно» и «неэффективно», а между двумя другими состояниями: более эффективное государство с меньшей персональной монополией на принятие решений или менее эффективное государство с сохранением прежней структуры контроля. Вполне возможно, что второе для руководства предпочтительнее.
Поэтому даже сильная боль не гарантирует обучения. Система способна получить огромный ущерб из-за собственной информационной патологии — и затем воспроизвести ту же патологию.
Что в итоге действительно чувствует такая система
Теперь модель можно собрать целиком. Общественное недовольство сначала существует просто как мнение. Затем оно может стать наблюдаемым сигналом — например, результатом голосования. Сигнал иногда превращается в поведение: обход запрета, отказ выполнять требование, эмиграцию, уклонение от мобилизации. Такое поведение создаёт трение и повышает цену государственной политики. Но дальше появляется критическая развилка.
Если система может проигнорировать издержки, переложить их на население, заплатить больше, усилить принуждение, заменить недостающий ресурс или просто согласиться на ухудшение качества, прежняя цель сохраняется. Меняется только технология её достижения.
Настоящая принуждающая обратная связь появляется лишь тогда, когда запас приемлемых заменителей начинает исчерпываться. Иными словами, важна не абсолютная величина общественного страдания и даже не абсолютная цена решения, а отношение необходимой режиму функции к имеющимся способам её воспроизводить.
Это можно выразить совсем коротко:
мнение → сигнал → действие → трение → адаптация → исчерпание заменителей → жёсткое ограничение → вынужденная коррекция.
При этом никакой автоматической стрелки между соседними стадиями нет. Система может десятилетиями существовать в режиме постоянного трения и всё более дорогой адаптации, особенно если располагает большим запасом денег, аппаратом принуждения, природной рентой, человеческим ресурсом и возможностью переносить издержки на будущее.
Получается довольно неприятный политический организм. Он может становиться беднее, глупее, менее эффективным, терять людей, разрушать институты и ухудшать собственную способность видеть реальность — и при этом оставаться устойчивым. В этом нет парадокса, если помнить, что устойчивость политического режима и качество государства — совершенно разные целевые функции.
Тогда зачем вообще нужна общественная лояльность
На этом месте легко уйти в другую крайность: раз массовое недовольство само по себе не останавливает автократию, значит, общественное мнение вообще ничего не значит.
Нелояльность редко является самостоятельным жёстким ограничением, но она способна проедать запас прочности, с которым режим встречает будущие кризисы. Страна, где люди добровольно выполняют требования, доверяют официальной информации, готовы инвестировать, не хотят уезжать и в критический момент считают существующий порядок своим, переживает серьёзный шок иначе, чем страна, где все формально подчиняются, но постоянно обходят нормы, врут государству, работают ровно на необходимом минимуме и в момент опасности говорят: «Разбирайтесь сами».
Именно здесь вместе начинают работать наши примеры с пандемией, мобилизацией и Пригожиным. Пандемия показала, насколько слабой может быть связь между официальным авторитетом и фактическим исполнением требований. Мобилизация показала разницу между поддержкой государственной цели и готовностью лично за неё платить. Мятеж Пригожина проверил ещё более жёсткую величину — готовность защищать существующий порядок, когда поддержка перестаёт быть бесплатной декларацией.
Поэтому общественная нелояльность важна прежде всего как параметр передаточной функции кризиса. Она не обязательно вызывает кризис сегодня. Но когда возникает военное поражение, острый дефицит ресурсов, конфликт элит или сбой аппарата принуждения, накопленная нелояльность может сделать последствия гораздо тяжелее для режима.
Чиновник, силовик или крупный участник системы в такой момент оценивает не только количество танков и денег. Его интересует, насколько прочна вся конструкция, есть ли за ней реальные люди, кто будет защищать центр, а кто предпочтёт дождаться победителя. Поэтому различие между «нас действительно поддерживает большинство» и «большинство пока просто не вмешивается» в спокойное время может быть несущественным, а во время кризиса — огромным.
И вот здесь мы наконец возвращаемся к выборам.
Что тогда показывает протестное голосование
Предположим, условная партия, воспринимаемая как наиболее явный разрешённый способ сказать власти «нет», получает существенно больше ожидаемого.
Один вывод действительно достаточно надёжен: в обществе существует заметная группа людей, готовых воспользоваться даже ограниченным официальным механизмом, чтобы оставить наблюдаемый знак политической нелояльности. Это уже немного больше, чем неявка, потому что последняя не позволяет отличить протест от безразличия.
Но дальше начинаются неопределённости. Власть может счесть этот результат предупреждением и сделать какие-то тактические уступки. Может вообще ничего не делать. Может решить, что всё находится в допустимых пределах. Может сделать вывод, что требуется дополнительное давление. Может использовать результат как карту территорий и социальных групп, за которыми надо тщательнее следить.
Главное же состоит в том, что протестный бюллетень почти ничего не сообщает о готовности человека платить высокую цену за своё несогласие. Между «я поставил галочку» и «я откажусь выполнять приказ», «я уеду», «я рискну карьерой», «я не стану защищать режим в момент кризиса» лежит огромная дистанция.
Поэтому фраза «надо проголосовать, чтобы власть получила сигнал» теперь кажется мне слишком слабой. Власть и без того получает множество сигналов, причём иногда намного более сильных. Массовое использование VPN — тоже голосование поведением. Бегство от мобилизации — ещё более ясное голосование поведением. И мы уже видели, что подобный сигнал совершенно не обязательно вызывает нужную отправителю реакцию.
Если миллионы людей говорят действиями «мы всё равно будем пользоваться запрещённым интернетом», а ответом становится улучшение инфраструктуры блокировок, почему галочка в бюллетене должна магическим образом запустить другой тип политического обучения?
Убедительного ответа на этот вопрос у меня нет.
Значит ли это, что на выборы ходить бессмысленно?
Нет. Это означало бы сделать ровно ту ошибку, которую мы несколько раз совершали по дороге: доказать один сравнительно узкий тезис, а затем незаметно заменить его гораздо более сильным.
Мы разобрали аргумент «надо голосовать, потому что власть увидит недовольство и вследствие этого станет осторожнее». Вот этот механизм действительно выглядит слабым.
Но у голосования могут существовать другие функции. И если решать практический вопрос «идти или нет?», их нельзя смешивать между собой. Я бы различал четыре задачи:
- Электоральная арифметика. Если бюллетень действительно учитывается, голос за одну партию не является голосом за другую; в отдельных округах конкретная гонка может иметь самостоятельный смысл.
- Наблюдаемое выражение позиции. Протестный бюллетень хотя бы отличим от апатии, тогда как индивидуальный бойкот почти всегда статистически нем.
- Поддержание альтернативной инфраструктуры. Даже сильно ограниченные партии, кандидаты, наблюдатели и связанные с ними сообщества могут выполнять функции, не сводящиеся к немедленной победе на выборах.
- Информация не только для верховного правителя, но и для общества и элит. Масштаб реально существующей нелояльности может оказаться малозначим сегодня и важен во время будущего политического кризиса.
Ни один из этих аргументов сам по себе не превращает участие в очевидную обязанность. Но это уже совсем другие аргументы, и оценивать их надо отдельно.
То же относится к бойкоту. У него есть вполне последовательный смысл: «Я не считаю эту процедуру настоящими выборами и не хочу участвовать в производстве её легитимности». Проблема индивидуального бойкота не в том, что такая позиция нелепа, а в том, что она плохо наблюдаема. Политически сильным бойкот становится тогда, когда он массовый, координированный и существует способ показать, что люди отсутствуют именно по политической причине. В противном случае, как я уже говорил, принципиальный противник режима и человек, которому просто было лень, выглядят одинаково.
Тест «ну и что?»
В результате у меня остаётся довольно простой способ проверять политические предложения.
Кто-то говорит: «Надо массово проголосовать против власти». Хорошо. Ну и что?
«Власть увидит, что люди недовольны». Ну и что?
«Она поймёт, что дальнейшее давление вызывает сопротивление». Ну и что?
«Проводить такую политику станет дороже». Ну и что?
На этом месте нельзя оставлять многоточие. Надо показать следующий причинный переход. Почему власть отступит, а не заплатит больше? Почему изменит цель, а не способ её достижения? Почему откажется от интернет-цензуры, а не усилит техническую фильтрацию? Почему откажется от мобилизационного ресурса, а не расширит способы его извлечения? Почему начнёт требовать правдивую отчётность, а не накажет носителя плохих новостей?
Только там, где ответ становится примерно таким — «потому что следующего приемлемого хода у неё больше нет», — появляется действительно сильный механизм.
Именно поэтому мне теперь кажется полезным различать сигнал, трение и ограничение. Сигнал сообщает о проблеме. Трение делает прежнее поведение дороже. Ограничение отнимает возможность продолжать его прежним способом.
Российская система за последние годы неоднократно показывала высокую способность жить с сигналами и трением. Она может игнорировать общественную боль, перекладывать издержки на население, усиливать принуждение и покупать сегодняшнюю устойчивость ценой завтрашнего развития. Это не означает бесконечного запаса прочности. Каждый новый способ обхода проблемы тоже расходует ресурсы и часто создаёт следующий набор проблем. Но между «система понесла ущерб» и «система вынуждена изменить принципиальную цель» может находиться очень большая дистанция.
Так идти всё-таки или нет?
И вот после большого круга я возвращаюсь к вопросу, с которого начал.
За кого голосовать? Стоит ли вообще идти?
У меня по-прежнему нет универсального ответа. Но теперь это уже другое «не знаю».
В начале всё было смешано в один комок: честность подсчёта, легитимность процедуры, арифметика голосов, моральный протест, общественное мнение, сигнал власти и реальное политическое воздействие. Теперь эти вещи можно хотя бы разделить.
Если цель состоит в том, чтобы среди реально подсчитанных бюллетеней уменьшить долю партии власти, участие имеет понятную арифметическую логику. Если хочется оставить наблюдаемое свидетельство собственного несогласия, голосование тоже делает это лучше, чем индивидуальная неявка. Если важнее не участвовать в процедуре, которую человек принципиально не считает выборами, бойкот внутренне последователен.
Но если единственный аргумент звучит так: «Надо обязательно прийти, чтобы власть увидела наше недовольство», — после всего сказанного, я больше не считаю его убедительным.
Власть действительно может увидеть.
Вопрос начинается после этого.
Фоллоуап после снятия «Яблока» с выборов
Пока я рассуждал о том, имеет ли протестное голосование смысл как сигнал власти, реальность поставила маленький эксперимент сама.
«Яблоко» сначала допустили до выборов, а теперь сняли федеральный список. По версии Татьяны Становой, проблема возникла не от того, что Кремль внезапно «передумал» или из-за каких-то внутренних конфликтов, а потому, что вокруг партии начала консолидироваться выдавленная из страны оппозиция. Появился риск, что кампания превратится в слишком простой спор: продолжать войну или заканчивать её.
Это хорошо дополняет предыдущую статью. Мы там спрашивали: допустим, протестный голос — сигнал. Ну и что? Теперь есть и такой ответ: если сигнал становится слишком неприятным, можно просто убрать канал, по которому он должен прийти.
Но тут интереснее другое. Как вообще можно было не просчитать такой сценарий? Есть несколько лет войны, зачищенное политическое поле и единственная разрешённая партия, прямо выступающая за её прекращение. Не надо любить «Яблоко», чтобы использовать его как единственную оставленную кнопку «нет». Догадаться было несложно.
Получается, власть либо увидела неожиданный резкий рост в закрытой социологии, либо просто испугалась возникшей динамики. В обоих случаях вопрос к качеству её картины общества довольно неприятный: если здесь прогноз оказался настолько плох, где ещё система ложно уверена, что понимает настроения людей, просто потому что пока не дала им способ это настроение проявить?
И в этом смысле «Яблоко» уже победило. Власть могла дать ему получить условные три процента и сказать: вот вам вся ваша «партия мира». Вместо этого эксперимент остановили до измерения. Что само оказалось результатом.
Да, теперь мы не знаем, сколько людей готовы проголосовать за прекращение войны, — потому что власть предпочла этот вопрос обществу не задавать вслух. Зато мы видим, что власть сочла для себя угрозу ответа достаточно серьёзной, чтоб снять со скандалом по надуманному поводу уже зарегистрированную партию.
А значит может не всё так сладко, как в официальных релизах? И в социуме, и в экономике, и на поле боя?