Избранник Небес, гордый и дерзкий. Глава 17. Догорающая свеча
Взошло солнце, утренний свет проник в комнату. Проснувшись, Сяо Цзяо протерла глаза и увидела, что возле нее в одеяле осталась пустая вмятина: Чу Куана и след простыл.
Она вздрогнула и мигом окончательно проснулась. Но, поглядев на кан, потеряла дар речи. Фан Цзинъюй и Чу Куан спали вместе, навалившись друг на друга, и у обоих изо рта текли слюни... Первый опутал второго цепью, другой уткнулся ему в горло сгибом локтя. Похоже, ночью они затеяли нешуточную драку и все же умудрились безмятежно уснуть.
Она подошла, потрогала лоб Фан Цзинъюя — жар спал. Успокоившись, она вышла, набрала воды из колодца и умылась с мыльными бобами (прим. пер.: банные бобы (澡豆) — старинное китайское моющее средство, порошок из перемолотых бобов с травяными добавками, применявшийся для умывания вместо мыла).
Едва она прополоскала рот, как в ворота кто-то громко постучал. Сяо Цзяо отложила щетку из свиной щетины и побежала открывать. За воротами на коленях стояла старушка в зеленом одеянии.
Она почтительно поклонилась и спросила:
— Здесь ли живет молодой господин Фан?
Старушка подняла лицо, и Сяо Цзяо только тогда заметила, что одежда у нее чистая, а на ней вышиты несколько стеблей зеленого бамбука. «Лангань» хоть и означает разновидность яшмы, но также имеет значение «зеленый высокий бамбук»; и такой бамбук был родовым знаком семьи Фан и Стража Ланганя. Так и оказалось, старушка продолжила:
— Я служанка семьи Фан, у меня есть дело к молодому господину Фан Цзинъюю.
Примерно через час несколько человек уселись вокруг кедрового стола в главной комнате.
Фан Цзинъюй, бледный лицом, разливал по мискам жидкую рисовую кашу из котла и подавал ее сидящим за столом. Рядом с ним расположились Сяо Цзяо, приглашенная в дом старая служанка из семьи Фан и уронивший голову на стол Чу Куан. Минувшей ночью Фан Цзинъюй выпил отвар, который тот сварил для него, и лихорадка отступила, оставался лишь легкий кашель. Умывшись, он даже смог пойти на кухню готовить завтрак.
А вот Чу Куан, ночью изрядно повозившийся с ним на кане и в итоге проигравший в борьбе за одеяло, наутро совсем раскис. Сяо Цзяо потрогала его лоб и ахнула:
— Ну вот, теперь работник Чу простудился!
Чу Куан безрадостно ответил ей, что это пустяки, мол, выпьет остатки вчерашнего отвара — и все пройдет. И отправился на кухню разогреть вчерашнее снадобье.
Но этот прощелыга, видать, совсем ослаб умом из-за болезни и забыл, что сам же подмешал туда мафэйсаня. Выпив чашу отвара, он тотчас рухнул и больше не вставал, усыпив сам себя. Фан Цзинъюю не оставалось ничего другого, как притащить его к обеденному столу и оставить дрыхнуть уткнувшимся лицом в столешницу.
И вот теперь Фан Цзинъюй раздавал всем кашу, а сам размышлял о разговоре с Чу Куаном.
Минувшей ночью он не дал прямого ответа на его вопрос, потому что вопрос тот был поистине безумен. Четыре Священные Горы за пределами Пэнлая и далекий «Чанъань», лежащий за Гуйсюем, — неужели подобные места и впрямь существуют? Уже одно лишь пересечение Небесного Перевала Пэнлая было тяжким преступлением, как же он, чиновник Стражи, мог вынашивать столь крамольные помыслы?
Подумав об этом, он мрачно опустил глаза. Он осознавал, что малая толика сомнений давно зародилась в нем, иначе он не стал бы прятать у себя дома книгу Даюаньдао.
После завтрака Фан Цзинъюй заварил старушке чай и спросил:
— Тетушка, по какому делу вы пришли?
Старушка приняла чашку дрожащими руками:
— Простите, что побеспокоила господина и заставила его наливать мне чай, я не смею принять такую честь…
— Я больше не молодой господин дома Фан, а вы не моя служанка, — сказал Фан Цзинъюй. — Вы лишь гость в моем доме. Не нужно робеть. Что бы вы ни хотели сказать, говорите без стеснения.
— Я пришла сюда, чтобы просить молодого господина наведаться в поместье Фан.
Услышав это, Фан Цзинъюй хоть и сохранил на лице спокойное выражение, но брови его слегка нахмурились.
— Эта старая знает, что в прежние годы молодому господину дома было одиноко и неуютно, оттого он в обиде покинул семью. Но в последнее время хозяин совсем занемог и теперь подобен догорающей свече. Как бы не пришлось пожалеть, если я не предупрежу вас и вы больше никогда с ним не увидитесь… Эх! — на этих словах она прослезилась и скорбно промокнула уголки глаз платком.
— Так вы хотите, чтобы я вернулся в поместье повидать отца в последний раз?
— Да, да. Эта старая не хочет, чтобы у отца с сыном остался неизбывный сердечный груз.
— Это отец просил? Или вы сами решили прийти за мной? — холодно спросил Фан Цзинъюй.
Старая служанка замерла, вытирая слезы. Прошло немало времени, прежде чем она медленно опустила платок и, запинаясь, пролепетала:
— Хозяин… хозяин такого, конечно, не говорил, но…
Она не договорила, но Фан Цзинъюй уже все понял. Он опустил ресницы, и его черные, как тушь, глаза уставились на утрамбованный земляной пол. С чего бы отцу хотеть его увидеть? Все те десять с лишним лет, что он провел в поместье Фан, отец считал его тенью и ни разу не удостоил прямого взгляда. В стенах поместья таилось слишком много его кровоточащих воспоминаний — то был самый первый глубокий шрам, оставленный на его сердце.
Старая служанка нервно мяла платок, все порываясь что-то сказать, но не решалась.
Фан Цзинъюй вздохнул и наконец произнес:
— Хорошо. Я вернусь с вами в поместье Фан.
Поместье Фан поросло бурьяном, и в нем сумрачно высились сосны и кипарисы. Следуя за старой служанкой со двора вглубь поместья, Фан Цзинъюй ощутил, как при виде этой картины его охватило уныние. Он помнил, как уходил из дома: тогда сад тоже был заброшен, но все же содержался кое-как, а теперь он пришел в совершенное запустение. Гладкие колонны и резные окна затянуло пылью и паутиной, отшлифованные каменные ограды обвил зеленый плющ, а в саду в зарослях сорняков пышно цвели «красные стрелы». В Пэнлае эти цветы распускались вне зависимости от времени года. Они были повсюду и разрастались, как дикий пожар, но и им было не под силу выжечь горечь, разлитую в воздухе.
Фан Цзинъюй шел за старушкой по извилистой галерее. В поместье Фан царили тишина и холод, словно на могильном кургане. Проходя мимо череды флигелей, он увидел, как несколько монахов в тройных одеждах бьют в деревянные рыбы и читают сутры.
(прим.пер.: тройные одежды (三衣) — традиционное буддийское монашеское облачение из трех предметов: накидки, рубахи и исподней юбки. Деревянные рыбы (鱼鼓) — буддийский ритуальный инструмент в форме рыбы; используется при чтении сутр для отсчета ритма.)
— Это все ачарья, приглашенные изгнать болезнь хозяина. (прим. пер.: ачарья (санскр. ācārya) — религиозный наставник в буддизме, индуизме и джайнизме)
— Хворь объявилась еще до того, как молодой господин покинул дом. Только после вашего ухода ему стало хуже. Говорят, это безумие, да только не очень-то на безумие и похоже. Почти десять лет лечат — никак не вылечат. К тому же в молодости он повредил ноги, теперь ему уже и ходить-то непросто, — вздохнула старушка. — Дом Фан теперь уж не тот, что прежде, давно нечем платить жалование. Деньги на ачарья теперь выкладывают из своих карманов оставшиеся слуги.
Фан Цзинъюй ощутил, как тяжело у него стало на душе. Хоть он и разорвал отношения с домом Фан и со дня ухода не получал от семьи ни гроша, но видеть, как люди страдают ни за что, было ему невыносимо. Он спросил:
— А вы сами, оставшись в поместье, все эти годы и впрямь не получали никакого жалования?
— Страж Лангань облагодетельствовал нас. В прежние годы, когда Пэнлай терзало снежное бедствие, он принял к себе работниками целую толпу тех, кто едва не замерз и не помер с голоду, так мы и появились здесь… Он спас нам жизнь, как же мы могли бросить его из-за какой-то ничтожной выгоды?
Фан Цзинъюй кивнул. Лицо его оставалось спокойным, но внутри становилось все горше. Отец с чужими был так добр и приветлив, а с ним всегда невероятно холоден.
Проходя мимо вереницы хозяйственных построек, он заметил, как несколько престарелых слуг, дрожа, разводили огонь и готовили еду. Все они были в латаных-перелатаных одеждах, кто без носа, кто без уха, — люди явно увечные. Заметив его удивление, старушка пояснила:
— После того как хозяин впал в немилость, его заперли в поместье, и государь распорядился прислать солдат для надзора. Стражу сняли только в последние годы. Почти всех домашних слуг перевели на другую работу или распустили — остались только мы, «гнилые яблочки». Вот только хоть мы кривые и косые, в сердцах наших нет зла. Те, кто нынче готов служить в этом поместье, — все люди верные.
В поместье было мало людей, и оттого оно казалось еще более запустелым и холодным. Из театрального павильона, спален и жилых комнат вся утварь была вывезена подчистую; высаженная в саду сирень давно увяла, и лишь одно падубовое деревце еще не засохло и подрагивало ветвями на ветру. Старушка привела Фан Цзинъюя к трехпролетным покоям и сказала ему:
— Хозяин лежит больной там, внутри.
(прим.пер.: трехпролетные покои (三开间的庭闱) — традиционная китайская планировка: дом из трех «пролетов» между колоннами, то есть из трех соединенных комнат.)
Фан Цзинъюй кивнул. Заметив, что как раз в это время старый хромой слуга нес чашу с лекарственным отваром, он шагнул к нему, забрал деревянный поднос и сказал:
Толкнув створчатую дверь, он вошел в главную комнату. Внутри со всех сторон висели плотные бамбуковые занавеси, и было сумрачно и тускло. Посреди пустой комнаты стояла большая кровать с балдахином, затянутая толстым кисейным пологом, словно кокон. Царила мертвая тишина.
И вдруг из этой мертвой тишины вырвался пронзительный вопль, будто острые когти процарапали по барабанным перепонкам:
— Кто! Кто посмел ступить в поместье Фан?! Ты кто такой? Ты не тот, кто обычно сюда ходит! Пришел схватить моего сына?! Здесь Страж Лангань, мать твою! Кто посмеет в этом доме коснуться кого-нибудь хоть пальцем?! А ну подойди! Полосни меня мечом по груди, пусти мне кровь! Ха-ха-ха-ха-ха!
Этот крик был таким мучительным и страшным, что у слышавших его волосы вставали дыбом. У Фан Цзинъюя по коже побежали мурашки. Однако он, с тем же бесстрастным лицом, прошел к ложу, поставил поднос на маленький столик у изголовья и сказал:
Прошло немало времени, прежде чем голос послышался снова, но уже хриплый и мягкий:
Ресницы Фан Цзинъюя дрогнули и тут же опустились. Он тихо отозвался:
— Как давно ты не приходил навестить отца? Восемь лет? Отец знает, что ты странствуешь, и у тебя не было времени вернуться в родные края, но мог бы хоть весточку прислать. Насколько ты продвинулся в искусстве меча? Прилежно ли упражняешься? Ты с юных лет был одарен, успехи твои стремительны. Еще мальчишкой ты уже мог состязаться в мастерстве и обсуждать высокие материи с наставниками всех школ. Со временем тебе не то что сравняться со Стражем Ланганем, а даже унаследовать звание Стража Тяньфу вполне по плечу.
Фан Цзинъюй не проронил ни слова.
— Миньшэн, столько лет тебя не было, ты, видать, уже вошел в возраст, когда подвязывают волосы. (прим. пер.: древний обряд совершеннолетия мужчины в двадцать лет, когда юноше впервые подвязывали волосы и надевали мужскую шапку). В моей комнате, в медном с позолотой сундуке лежат новогодние деньги, которые я копил для тебя все эти годы, и еще там есть превосходный меч. Его выковал искусный мастер в древности: материалом было железо Сихуан, его обожгли в пламени Куньлуня и закаливали кровью Дицзяна. Имя ему было дано как в «Тан вэнь» — Ханьгуан. «Смотришь на него — и не видишь, взмахнешь им — и не знаешь, коснулся он чего-либо или нет; прозрачен и не имеет граней, рассекает тело, а оно ничего не ощущает». Возьми тот меч с собой. Император Бай когда-то даровал его мне, теперь он должен перейти к тебе. (прим.пер.: Ханьгуан – Таящий свет. Легендарный меч из древнего философского трактата «Ле-Цзы». Тут много всяких отсылок. Кому интересно – подробные примечания в конце главы.)
Но обладатель голоса будто не слышал его, продолжая бормотать словно сам с собой:
— Миньшэн, отец уже на закате жизни, скоро ему отправляться к Желтым источникам. Единственный, о ком я беспокоюсь, — это ты. Тебе суждено унаследовать мое дело. Запомни, накрепко запомни: нужно защищать Пэнлай до самой смерти, оберегать этих людей от всякой беды. Помнишь ли ты еще родовое наставление дома Фан? Прочти его целиком, дай отцу послушать.
— «Первым отдать жизнь с пламенной верностью в сердце. До конца хранить преданность, служа государю».
— О каком «государе» здесь речь?
— О нынешнем государе, императоре Чанъи.
Голос умолк на мгновение и вдруг раздался с удвоенной силой, словно порыв урагана:
— Недостойный сын! Невежда! Дом Фан служит лишь одному государю! Дом Фан из поколения в поколение, пламенным сердцем и алой кровью, служит лишь императору Баю! Только императору Баю! Только императору Баю!
Казалось, даже дом содрогнулся от этого крика, с балок посыпалась пыль. Голос был полон ярости и отчаяния, прерываемый кашлем и хрипами, словно кричавший разорвал себе грудь и истекал кровью. Фан Цзинъюй широко распахнул глаза и опустил голову, сердце его еще долго не могло успокоиться. Он знал, что отец служил лишь покойному государю и потому впал в немилость у двора, но услышать подобные мятежные речи лично было для него потрясением, какого он прежде не знал.
Однако, окинув взглядом запущенный двор, он лишь тихо вздохнул. Дом Фан и без того пришел в запустение, и даже такие крамольные слова теперь некому было слушать.
Тишина длилась долго. За окном снова стал кружить легкий снег, словно пепел сожженных поминальных денег.
Снова раздался кашель, то частый, то редкий, будто последние звуки струны, готовой лопнуть. Спустя долгое время голос хрипло позвал:
— Миньшэн, подойди, дай отцу как следует на тебя взглянуть.
Фан Цзинъюй помолчал немного, затем на коленях подполз и опустился перед ложем. Из-за кисейного полога высунулась пара иссохших рук и, будто сухие ветви, коснулась его щек. Брови, веки, нос, губы — по мере того как руки скользили дальше, они дрожали все сильнее.
— Ты не Миньшэн. Кто ты? — дрогнувшим голосом спросил он.
В комнате повисла жуткая мертвая тишина, лишь под стрехой тоненько позвякивали на ветру колокольчики-хранители цветов. (прим. пер.: небольшие колокольчики, которые подвешивали под стрехами или в садах для отпугивания птиц от цветников)
И вдруг из-за кисейного полога раздался душераздирающий хохот:
— Цзинъюй! Ты Фан Цзинъюй! А где Миньшэн?! Где он?!
— Старший брат… Фан Миньшэн умер восемь лет назад.
— Лжешь! Ты лжешь, как Миньшэн мог умереть?! Кто его убил?! Каким клинком?! Каким мечом?! Где его тело?! Лжешь! Лжешь! — жуткий, надрывный крик продолжался. Высохшая рука вдруг высунулась из-за полога, как когтистая лапа коршуна, схватила со столика чашу со снадобьем и с размаху швырнула ее Фан Цзинъюю в лицо. Он опустил голову, отвар стекал по его лицу, а фарфоровая чаша со звоном разлетелась на куски, и от этого звука кровь застыла в жилах.
— Прочь! Фан Цзинъюй, убирайся вон! Кто разрешил тебе ступать в этот дом?! Чтобы ноги твоей здесь больше не было до конца жизни!
Старушка, дожидавшаяся снаружи, услышала шум и поспешно вошла увести Фан Цзинъюя. Увидев его в столь жалком виде, она ужасно расстроилась, вынула из рукава платок и принялась утирать ему лицо.
— Молодой господин, простите, это моя вина. Безумие хозяина в последние дни все хуже, мне следовало самой принести лекарство.
В душе он понимал: отец всегда так с ним обходился — и прежде, и теперь.
Старушка повела Фан Цзинъюя в зал предков. В зале, видимо, постоянно убирались — было чисто, ни единой пылинки. На жертвенном столике стояла фарфоровая курильница с узором морских волн и сине-белая фарфоровая шкатулка для благовоний, а перед столиком лежал пучок белого тростника. Фан Цзинъюй воскурил предкам благовония и поклонился каждой из табличек по очереди. Дойдя до одной из них, он замер.
Это была табличка его старшего брата Фан Миньшэна, сделанная из каштана, с квадратным основанием в четыре цуня. Она безмолвно стояла в ряду прочих, без единой пылинки. (прим. пер.: цунь — традиционная китайская мера длины, около 3,3 см; четыре цуня — около 13 см)
Фан Цзинъюй долго смотрел на нее, а потом отвесил ей низкий поклон.
Перед домом, под падубом, на низеньких складных стульчиках сидела стайка старых слуг в зеленых халатах с узором бамбука и мастерила бумажные одежды. (прим.пер.: ритуальные одеяния из бумаги, которые сжигают на похоронах для покойного, чтобы тот пользовался ими в загробном мире.)
Невесть когда выглянуло солнце и разогнало мрачные тучи. Искривленные тени иссохших ветвей легли на землю, напоминая трещины на льду. Подул ветер и качнул колокольчики под стрехой. Динь-цзинь, динь-цзинь… Фан Цзинъюй, застигнутый врасплох их звоном, обернулся, и ему почудилось, что он увидел призрака прошлого.
Ему привиделся погожий день много лет назад, тогда поместье Фан еще не пришло в запустение, и все в нем цвело пышным цветом, как полыхающая утренняя заря. Фан Миньшэн, взвалив младшего брата себе на спину, бежал с ним по галерее. В густом аромате цветов сирени они были словно пара порхающих бабочек.
Ему почудилось, что брат зовет его по имени. Но, обернувшись, он увидел лишь развалины стен и заброшенный колодец. Мох покрывал обвалившиеся ступени; в запустелом дворе беззвучно стелилась увядшая трава, и воспоминания былого развеялись, как дым.
И дни, которые он провел со старшим братом Фан Миньшэном, тоже были похоронены здесь, в этом склепе, что зовется «поместьем Фан».
Итак, в описании меча Ханьгуан, который Страж Лангань завещает старшему сыну, упомянуты сразу несколько древних понятий:
— железо Сихуан (西皇铁) — мифологический материал, дословно «Западный император» — один из пяти небесных императоров китайской мифологии, повелитель Запада;
— огонь Куньлуня (昆仑火) — священный огонь мифических западных гор Куньлунь, обители небожителей и Владычицы Сиванму;
— кровь Дицзяна (帝江) — Дицзян, мифическое божество из древнего трактата «Книга гор и морей»: безликий, шестиногий и четырехкрылый дух, олицетворение первозданного хаоса;
— «Тан вэнь» (汤问) — «Вопросы Тана», глава из древнего даосского трактата «Ле-Цзы» (列子). В ней описываются три знаменитых меча древности. «Ханьгуан» («Таящий свет») — первый из них, и цитата, которую произносит отец Фан Цзинъюя, взята мной оттуда дословно в переводе Л.Д. Позднеевой.
На этом мы заканчиваем первое, очень поверхностное знакомство с этим миром и далее на несколько глав погружаемся в трагичный сюжетообразующий флэшбэк Цзинъюя.
Глава 16 | Оглавление | Глава 18