Избранник Небес, гордый и дерзкий. Глава 16. Взор, устремленный за Небесный Перевал
Той же ночью Фан Цзинъюя свалил сильный жар.
Даже обладая железными костями и стальными жилами, он все же оставался человеком из плоти и крови. В одиночку дотащить до Небесного дворца Пэнлая тяжелую серебряную повозку, которую с трудом могли сдвинуть несколько десятков человек, отняло у него слишком много сил.
Увидев, что он слег, Сяо Цзяо забегала вокруг лежанки, как муравей на раскаленной сковороде. А вот Чу Куан, к ее удивлению, оказался сведущ в лечении лихорадки: он сварил отвар из аконита, сухого имбиря и корня солодки и напоил им Фан Цзинъюя. Через час-другой дыхание юноши постепенно выровнялось, и плотно сведенные брови понемногу разгладились.
Сяо Цзяо искоса посмотрела на снующего туда-сюда Чу Куана и сказала:
— Работник Чу, а ты-то откуда лекарские снадобья знаешь?
— Подумаешь, простуда. У меня самого такое часто бывает, а долгая болезнь — лучший учитель, вот и наловчился.
Сяо Цзяо выслушала его с сомнением. За время, что они прожили бок о бок, она уже знала, что Чу Куан даже грамоты не знает, с чего бы ему вдруг сделаться искусным лекарем? Но Сяо Цзяо была простой и прямолинейной, и это сомнение вскоре вылетело у нее из головы.
В доме хоть и было несколько боковых комнат, но кан имелся лишь один, и его уступили охваченному лихорадкой Фан Цзинъюю. Сяо Цзяо принесла одеяло из лубяной ткани с тростниковой набивкой, стеганую хлопковую подушку и постелила на полу для себя и Чу Куана. Опасаясь, что тот сбежит, она привязала один конец цепи к запястью Фан Цзинъюя. Ей еще нужно было растереть тушь и достать бумагу, но с прикованной цепью делать это было бы неудобно.
Чу Куан забрался под одеяло и свернулся калачиком, а Сяо Цзяо подсела к светильнику и принялась выводить иероглифы. Через час Фан Цзинъюй очнулся, и она вскипятила ему воды, чтобы напоить чаем. Возилась она неловко: то уронила медный чайник, то потеряла от него крышку — словом, наделала такого шума, что в конце концов все трое окончательно проснулись и теперь лежали под одеялами, не в силах заснуть.
В ночной темноте под колпаком светильника дрожал крошечный огонек, словно сбившаяся с курса лодочка в бушующем море. Все трое жались у края кана, жадно деля остатки тепла, что еще держалось в жаровне. Сяо Цзяо первой не выдержала молчания и спросила:
— Тыква-молчун, что у тебя сегодня приключилось, что ты был весь снегом облеплен и вдобавок еще и с лихорадкой свалился?
Фан Цзинъюй немного пришел в себя и неспешно рассказал о том, что произошло. Когда он дошел до того, как Государев наставник заставил «ходячее мясо» на коленях тянуть повозку, Сяо Цзяо вспыхнула, как подожженный фитиль, и в негодовании воскликнула:
А когда он рассказал, как тащил повозку в одиночку, она тяжело вздохнула:
В конце истории Сяо Цзяо насупила брови, сверкнула глазами и подытожила:
— Тыква-молчун, по-моему, ты поступил слишком безрассудно.
— Сам же знаешь поговорку: «На один чин выше — и задавит насмерть». А Государев наставник на сколько чинов тебя выше? Так как же ему тебя не задавить? Пэнлай для него как собственный свинарник — может бесчинствовать, как хочет.
— Я лишь хочу следовать правильным путем и стать таким же человеком с чистой совестью, каким был старший брат.
Отблески огня играли на его лице. Он смотрел в пустоту, и облик его был суровым и решительным, словно умело высеченное каменное изваяние. Сяо Цзяо улеглась грудью на подушку и сказала:
— Я-то не такая, как ты. Я хочу быть богатой, чтобы золото каждый день лилось рекой. Тогда я наняла бы себе десяток домашних учителей, и пусть бы они за меня иероглифы переписывали!
Фан Цзинъюй редко позволял себе усмешку, но тут хмыкнул:
— Раз уж зашла речь о желаниях, у меня есть еще одно, помимо того, что я уже сказал.
— Поймать Владыку Янь-вана и получить за него большую награду. Будут деньги — будет и власть, а с властью можно спасти больше людей.
Произнося это, Фан Цзинъюй неотрывно смотрел на Чу Куана, отчего того невольно пробрала дрожь.
— Тыква-молчун, я и не знала, что ты такой жадный! — ахнула Сяо Цзяо.
— А сама-то богачкой хочешь стать не от жадности, что ли? — ответил Фан Цзинъюй.
Оба тут же перевели взгляды на Чу Куана.
— Работник Чу, а какое у тебя желание? Хотя, прежде, чем ответить, скажи, откуда ты родом, — Сяо Цзяо отложила кисть, подперла подбородок запястьем и с любопытством уставилась на него.
Чу Куан невольно поежился, увидев, что они оба выжидающе смотрят на него, особенно Фан Цзинъюй, чей взгляд был холодным, словно зимний ветер, и разящим, как клинок. Он закатил глаза и, помявшись, принялся выкручиваться:
— Да ничего особенного, я местный, из Пэнлая, с малых лет работал в борделях на побегушках. Только однажды один гость во время утех упражнялся в стрельбе, и шальная стрела угодила мне в голову. Хозяйка увидела, что я ни на что больше не гожусь, и продала меня по дешевке.
Он повернул голову, отвел в сторону растрепанные волосы, и те двое увидели у него на лбу шрам — видно, стрела вошла довольно глубоко, и рубец остался жуткий и уродливый. При виде этого шрама Сяо Цзяо почти поверила и даже растрогалась до слез:
— Работник Чу, до чего же горькая у тебя судьба!
Фан Цзинъюй же оставался в сомнении: он обдумывал его слова, чувствуя, что в них перемешаны правда и ложь.
— А желание у меня — стать… утренней звездой.
— Ну, той самой, что висит на краю неба перед восходом! Ее, кажется, еще называют Цимин. (прим. пер.: Цимин (启明) — традиционное китайское название Венеры, букв. «Открывающая свет»)
Чу Куан почесал затылок. А и впрямь, с чего? Он и сам толком не знал. Кажется, когда-то давно кто-то говорил ему такие слова, но он совершенно не помнил кто. Поэтому сболтнул наобум:
— А что? Люди же все после смерти превращаются в звезды, разве нет? Вот и я хочу превратиться в такую штуку. Пусть всякий, взглянув на небо, меня увидит. Это ведь здорово!
Фан Цзинъюй смолчал. Этот тип опять нес околесицу.
Они еще немного поболтали о всяких пустяках, а потом у Сяо Цзяо начали слипаться веки, и она задула свечу в светильнике. Комната снова погрузилась в темноту, и вскоре послышалось ровное легкое дыхание девушки.
Фан Цзинъюй и сам устал. Прикрыв глаза, он собирался уснуть, но сквозь дрему вдруг услышал шорох одежды. Натренированная за долгие годы привычка быть начеку заставила его мгновенно ощутить мурашки на коже. Он молниеносно вскинулся и одним движением перехватил забравшуюся к нему под одеяло тень. От того человека веяло жаждой убийства, и в руке у него действительно было какое-то острое орудие. Острие чиркнуло Фан Цзинъюя по плечу и слегка рассекло кожу. Едва уловимый запах крови разбудил его звериное нутро, он с силой сжал руку и припечатал нападавшего к кану.
Раздался громкий стук, но Сяо Цзяо спала крепко, лишь причмокнула во сне, перевернулась на другой бок и засопела дальше. Фан Цзинъюй, тяжело дыша, наконец взглянул на оружие, выпавшее из чужой руки. Присмотревшись, он увидел заточенную деревяшку.
Фан Цзинъюй не нашелся, что сказать. Если уж берешься убивать, то откуда такая небрежность к выбору оружия? Он снова посмотрел на придавленного под собой человека. Как и следовало ожидать, это был Чу Куан.
— Я так и знал, что у тебя дурное на уме, раз ты решился среди ночи меня прирезать. Но если уж замыслил такое, почему не подсыпал мне в отвар смертельного яда? Тогда бы я точно был уже мертв, — сказал Фан Цзинъюй.
Чу Куан, которого держали за горло, поблескивал глазами, словно дикий зверь, готовый к прыжку. Обычно он ходил с растрепанными волосами, и эти острые, пронзительные глаза мало кто видел. На мгновение Фан Цзинъюй опешил: он уже однажды так прижимал одного человека — на льду реки в деревне Яншань, и взгляд того человека был очень похож на взгляд Чу Куана, такой же злобный и неистовый.
— Так я и подмешал, — зловеще усмехнулся Чу Куан. — Я тебе в снадобье добавил мафэйсань, но не ожидал, что у тебя еще силы остались. Видать, мало подсыпал. (прим. пер.: мафэйсань (麻沸散) — легендарное усыпляющее зелье, приписываемое древнему врачевателю Хуа То; применялось как обезболивающее и снотворное)
— …А его откуда взял? — вздохнул Фан Цзинъюй. Теперь стало понятно, почему он чувствовал слабость. Оказывается, дело было вовсе не в простуде, а в этом мафэйсане. То-то этот пройдоха так усердствовал, выпрашивая позволения сварить ему отвар.
— Стащил из лекарского короба, что оставил твой дружок, молодой господин Чжэн. В общем, я проиграл.
Сказав это, Чу Куан закатил глаза, разжал кулаки, бессильно повалился на кан и проговорил:
— Хочешь — убей, хочешь — выпотроши, хочешь — трахни, как пожелаешь.
— С чего бы мне тебя убивать или потрошить? Ты слуга, которого я купил за две монеты серебра, и ты их еще не отработал.
— Значит, трахать будешь? — Чу Куан глубоко вдохнул, закрыл глаза и с решимостью произнес: — Что ж поделать, обменять тело на свободу — дело обычное. Доставай свою елду. В конце концов, как бы там ни было, душа моя все равно останется свободной.
При виде его обреченно-героического вида Фан Цзинъюй опешил. И почему у этого юноши голова забита одним непотребством? Несет всякую чушь и сквернословит с утра до ночи — ни дать ни взять прислужник из борделя.
— Так ты в конце концов чего хотел — убить меня или сбежать? Я знаю, что прежде ты не бежал, потому что отлеживался здесь и залечивал раны. Но пока я не вернулся домой, ты вполне мог дать деру. А этой ночью ты еще и опоил меня дурманом и тоже мог спокойно улизнуть. Так зачем полез на кан и разбудил меня? — спросил он.
— Верно, угадал. Этой ночью я не собирался ни убивать тебя, ни бежать. Я хотел кое о чем поговорить с тобой по душам, но побоялся, что не станешь слушать, вот и прихватил палку.
— По душам? Так по душам, что если не стану слушать, то ты мне эту самую душу из груди вырежешь?
Чу Куан лишь оскалил зубы, и улыбка его была колючей, как лес копий и мечей. Лицо у него было утонченное и красивое, но в глазах постоянно мерцал кровожадный блеск, от которого невольно холодело внутри.
— Ты подозреваемый, взявшийся неизвестно откуда. Что ты задумал?
— Я-то подозреваемый, но и ты, молодой господин Фан, недалеко от меня ушел.
При этих словах сердце Фан Цзинъюя екнуло. Чу Куан вытащил из-за пазухи небольшую книжицу и холодно усмехнулся:
— Знаешь, что это такое? Книга еретического культа Даюаньдао! Уж вы-то, чиновники Стражи, законы Пэнлая назубок знаете. Неужели не понимаешь, что бывает за хранение дома книг Даюаньдао?
Фан Цзинъюй, разумеется, знал. Даюаньдао считался самым опасным культом в Пэнлае: он проповедовал, будто за пределами Священных Гор лежит «Персиковый источник», и подбивал последователей всеми правдами и неправдами покинуть Пэнлай и уйти за Небесный Перевал. Эту книжицу он когда-то изъял у одного схваченного приверженца культа, но по какому-то наваждению не сдал ее в управу. Если рассудить по всей строгости закона, он и впрямь заслуживал наказания.
Однако вслух он не выказал и тени беспокойства:
— И что же мне грозит? Меня накажут по законам Пэнлая? А кто пойдет доносить? Уж не ты ли, подозреваемый?
Вопросы посыпались, словно горох из прохудившегося мешка, так что Чу Куан даже на мгновение растерялся. Фан Цзинъюй продолжал:
— К тому же, я чиновник Стражи. В том, что в моем доме хранится пара улик, которые я не сразу сдал в управу, нет ничего удивительного. А если кто-нибудь и впрямь докопается, я скажу, что эта книга твоя, а ты — последователь Даюаньдао.
— …Ты!.. — Чу Куан не ожидал, что этот юноша с ледяным лицом и видом праведника окажется столь изворотлив.
— Так значит, пользуясь тем, что меня не было дома, ты рылся в моих книгах, чтобы найти, чем меня запугать? — Фан Цзинъюй вздохнул, потянул за цепь и связал ему руки. — Спи. Спи, во сне у тебя будет все, что захочешь. Во сне ты сможешь сбежать.
Чу Куан так и кипел от злости. Но через мгновение вдруг рассмеялся:
— Господин чиновник, не спеши спать. Давай-ка вместе почитаем эту книжицу.
— Размечтался. Хочешь, чтобы я совершил преступление?
— А что в этом такого? Если завтра я выйду к воротам и заору: «Я Владыка Янь-ван!», господину чиновнику тотчас навесят обвинение в укрывательстве подозреваемого. — Чу Куан пожал плечами с самым беспечным видом. Перевернувшись, он сполз с кана, на ощупь, связанными цепью руками, зажег светильник и развернул перед Фан Цзинъюем последнюю страницу книги.
Это была карта Священных Гор, но не такая, как обычные карты: на ней были нанесены и земли за пределами Священных Гор. В Пэнлае хранить дома исторические летописи и карты заграничных земель считалось тяжким преступлением, такие можно было увидеть лишь в книгах Даюаньдао.
На пожелтевшем листе Пэнлай, осененный императорской дланью, был лишь малым уголком. Вокруг Священной Горы простиралось черное море Мин, а за ним — огромный мир. Через море Мин тянулись мосты к остальным четырем Священным Горам. В тусклом свете Фан Цзинъюй проследовал взглядом по линии, на которую указывал палец Чу Куана: за Пэнлаем был Инчжоу, за Инчжоу — Фанху, за Фанху — Дайюй и Юаньцзяо, а пройдя все четыре Священные Горы, мост через море Мин обрывался у края Гуйсюя.
Гуйсюй. Это слово, точно брошенный камень, со всего размаха ухнуло в озеро души Фан Цзинъюя, вызвав на нем рябь. По преданию, поход императора Бая бесславно завершился именно здесь. Этот дерзкий избранник Небес вернулся оттуда побежденным.
А за Гуйсюем на карте, после долгого и опасного пути, Фан Цзинъюй разглядел еще одно название — конечную цель, к которой стремились последователи Даюаньдао, легендарную землю обетованную:
(прим. пер.: Чанъань (长安, букв. «Вечный покой») — в исторической реальности древняя столица Китая)
По преданию, то был край, где веял ласковый ветер и сияло ясное солнце, где всего было вдоволь и народ жил в достатке; там не знали ни лютой стужи, ни голода. Но это были всего лишь легенды, ходившие среди адептов Даюаньдао. Фан Цзинъюй задрожал всем телом. Неужели та земля и впрямь существует?
И вдруг ему словно привиделся он сам много лет назад. Маленькая, тщедушная фигурка стояла на горе, и взгляд ее, пройдясь над бескрайним алым морем цветов «красных стрел» и черным морем Мин, устремлялся вдаль.
Он не раз вглядывался в горизонт за Пэнлаем, и затаенное в сердце сокровенное желание теперь вновь вырвалось наружу.
— Пэнлай уже сто лет терзают снег и стужа, здесь больше нельзя оставаться. У меня в жизни есть одна цель: вывести одного человека за Небесный Перевал Пэнлая, в дальние края.
Так сказал Чу Куан. Голос его был тихим, но твердым, глаза сверкали, словно ясные звезды в небе, и Фан Цзинъюй сам не понимал, отчего вдруг забилось его сердце. Чу Куан вытянул палец и указал на Фан Цзинъюя.
— Этим человеком будешь ты, Фан Цзинъюй?