Предложение прокурора: Глава 11
Проснувшись и выйдя, я ненадолго присел на диван и незаметно для себя задремал. Послышался звук открывающейся и закрывающейся двери. Подняв тяжелые веки, я увидел, что прокурор Чу, видимо, только что вернулся, и снимал верхнюю одежду. Он скользнул взглядом по дивану, проверяя, не встал ли я.
– Я купил суши и мороженое, которое ты, как я помню, хотел.
– Десять. Я переоделся и вышел – а ты тут спишь.
На меня накатила расслабленность после нескольких часов напряженного ожидания. Я не принимал снотворное, но заснул как убитый. Я даже не осознал момента, когда провалился в сон. Последний раз, наверное, так было давно, в ту ночь, когда я заснул на диване, дожидаясь отца.
Прокурор Чу прошел в сторону открытой кухни и поставил на стол пакет. На синей бумажной сумке была изображена большая белая рыба. Это был дорогой суши-бар недалеко от прокуратуры.
– Если я посплю вечером, под утро уже не усну.
– Вот и хорошо. Тогда за работу. Дел у нас в доме хватает.
Мне совсем не хотелось работать в доме начальника до выходных, поэтому я сделал вид, что не расслышал, и вдруг попросил снотворное.
– Без снотворного придется всю ночь сидеть. Посмотрю сериал или фильм…
– Хватит, лучше поешь. Вроде того же типа, что и я принимаю.
– …Вы тоже принимаете снотворное?
– Да. Уже давно. Без него не сплю.
Я слышал, что у него бессонница, но то, что он дошёл до снотворного, было за пределами моих ожиданий. Видимо, прокурор Чу тоже давно страдал от этого.
Я медленно поднялся с дивана, и укутавшее меня одеяло сползло вниз. Я не помнил, чтобы накрывался сам – должно быть, пока я спал, его принес прокурор Чу.
Неожиданно ласковый после секса, – подумал я, и в тот же миг в памяти живо всплыл момент нашей близости.
Я переспал с прокурором Чу Тэсоном.
Эта фраза застряла во рту, как нечаянно попавший туда камень, скрипя на зубах.
Действительно ли это произошло? Сам факт того, что наши тела смешались, был настолько нереальным событием, а после сна всё стало смутным, как сон, так что я даже начал сомневаться, действительно ли это я прижался к нему. Я сидел на диване и тупо смотрелл на него, а он, вскрывая упаковку, бросил на меня беглый взгляд.
– Не верится, что это случилось?
– …Откуда Вы догадались, о чём я думаю?
– У тебя прямо на лице написано. Если захочешь, позже можем повторить.
У человека и сексуальная энергия должна быть в меру.
Его слова «сделали несчётное количество раз, и снова хочется» заставили меня вздрогнуть и подняться с места. Я встал как обычно, по рассеянности, и на мгновение пошатнулся, потому что в бёдрах не было сил.
Я подошел к столу, автоматически расставил приборы и приготовился к еде. Пока что, куда бы я ни попал, я был младшим, и это вошло в привычку. Сидевший напротив прокурор Чу переписывался с кем-то с телефона.
– Из второго уголовного отдела?
Прокурор Чу легко вздохнул и взял палочки. Второй уголовный отдел в основном занимался мошенничеством или экономическими преступлениями, их юрисдикция отличалась от нашей, наверное, возникло дело, требующее совместной работы.
И я, взяв палочки, медленно начал есть суши. Было как-то ещё более неловко, чем в прошлый раз, и я водил взглядом по знакомой уже обстановке, внимательно её разглядывая.
Суши были вкусными. Тем более, что я был голоден.
Услышав упрёк, я взглянул на ланч-бокс прокурора Чу Тэсона – количество оставшихся суши было таким же. Конечно. Ведь я ел, подстраиваясь под скорость начальника.
– Кажется, Вы едите с той же скоростью.
– Это я подстраиваюсь под твою скорость. Ты что, ещё не понял?
– В этом плане у тебя ноль сообразительности. Тот факт, что ты сегодня сам пришёл, надо считать чудом.
– Вы можете есть в своём темпе, это нормально.
Значит, моя догадка была верна. Я боялся, что слишком много фантазирую.
– Не надо. Проще мне подстроиться под медлительного, чем ему пытаться есть быстрее.
Видимо, в тот день, когда мы задержались, и я ел один, он заметил, что я ем медленно, и с тех пор стал подстраиваться. В уме я прикинул, сколько недель прошло с того момента, как он начал это делать. Уже несколько. Настроение стало немного странным, и я сделал глоток воды, стоявшей передо мной.
В этот раз зазвонил мой телефон. Кроме прокурора Чу Тэсона, на выходных со мной в принципе никто не связывался, а единственный возможный кандидат как раз сидел сейчас передо мной. Я подумал, не тётя ли опять, и проверил – к счастью, это был старший следователь Сон.
[Уже дома? Кино-то классное было]
Получив сообщение от коллеги, я сильнее ощутил реальность случившегося с прокурором Чу. Я сразу же представил, как мы будем общаться с понедельника, и лицо запылало. Я приложил к щеке тыльную сторону ладони, потом отнял её и коротко ответил.
[Да, спасибо за фильм сегодня.
Я часто смотрю их по выходным ^^
Пока я набирал ответ, рука, быстрая как ястреб, выхватила у меня телефон. Я приподнялся с сиденья и потянулся за ним.
Я ошеломлённо моргнул, едва сохранив спокойное выражение лица, и ответил.
– Мог бы и переспать, я не против.
С этими равнодушными словами телефон вернулся в мою руку. Я отправил сообщение и молча положил суши в рот.
Я быстро понял, что возникла одна проблема. После того, как мы вступили в эти странные отношения, слова и поступки прокурора Чу получили возможность ранить меня по-новому. Это была неизведанная область, которая раньше в моей жизни никак не проявлялась.
Обнаружив единственное уязвимое место в скорлупе, за которой я прятался, я растерялся. Поэтому я не смог, как обычно, парировать или придумать колкий ответ. Только сделав ещё один глоток воды, я наконец разжал губы.
– Что вы делали сегодня со старшим следователем Соном?
– Пообедали и посмотрели фильм. Тот, что сейчас на первом месте по кассовым сборам. Называется, кажется, «Беглецы».
Я уставился на прокурора Чу и спросил напрямую. На этот раз он не ответил и молча доел суши.
Закончив слегка неловкую трапезу, я стал убирать со стола, а прокурор Чу достал из пакета мороженое и протянул мне. Со вкусом сливок. Я взял его обеими руками и склонил голову.
– Подумал, раз переспали, изменится, а обращения стали даже вежливее. И тон речи, хоть убей, остался прежним.
Что касалось секса, его выражения были поистине вульгарны. И он сам же дал понять, что мы всего лишь секс-партнёры, так как же ещё я должен был себя вести?
Было безопаснее считать, что кроме случая, когда мы занимались сексом, всё осталось как прежде. Уже вторгшись на территорию друг друга, пытаться теперь сохранять дистанцию было смешно.
Я старался реагировать естественно. Пришлось прилагать чуть больше усилий, чем обычно.
– Вы в обычной жизни даже не ругаетесь, как же вы умудряетесь подбирать такие слова?
– Привыкнешь. Ты теперь лучше кого бы то ни было знаешь, но мои сексуальные предпочтения грязные.
Я переложил наполовину растаявшее мороженое, которое не успел убрать в холодильник, в чашку и выпил его, как коктейль. Закуска, купленная им, оказалась особенной.
Когда десерт был почти закончен, я подумал, что, наверное, пора уходить из дома прокурора Чу. Я только что проснулся, поэтому вряд ли смогу заснуть, даже если приму снотворное, и, пожалуй, действительно стоит заняться делом.
– Я посмотрю материалы по тому делу.
– Как раз собирался тебя погонять.
– Мне скучно. Вы же хотели показать мне материалы по делу Ли Гильёна.
Прокурор Чу слегка нахмурил брови.
– Собственный отец, а ты его Ли Гильён да Ли Гильён – так фамильярно по имени
Для меня это было привычно, но, наверное, для уха прокурора Чу звучало странно. Я проглотил сладкий комок мороженого и ответил.
– Так между нами возникает дистанция. Если называть по имени, легче рассматривать это как чужое дело, да и вероятность, что кто-то догадается, что я его сын, снижается. А если называть его «папа», то окружающим это тоже не очень нравится. Так что привычка осталась со средней школы.
– Стал называть по имени, потому что другим не нравилось? Даже не сомневаюсь, что это твой дядя был против.
Поскольку предположение было верным, мне не хотелось его подтверждать.
– Живёшь ты утомительно. И в уголовный отдел пролез, и сюда, в прокуратуру, нарочно вернулся.
– Если бы Вы не сказали тогда, что стоит заново расследовать дело Ли Гильёна, мне, наверное, жилось бы спокойнее, чем сейчас.
Прокурор Чу, к моему удивлению, легко согласился.
– Тогда пойдем в кабинет. Покажу.
Чувствовалось, что, пытаясь избежать лисы, я угодил прямо в пасть тигра, но морально я был готов взглянуть на дело уже давно. С того самого момента, как он сказал, что я причастен к заговору.
Мне уже и правда было любопытно.
Действительно ли О Чахён подговорила моего отца убить Кан Усона?
Правда ли, что бабушка Пак, которая была её лечащим врачом, помогла инсценировать смерть мужа от сердечного приступа, а через три дня была убита, чтобы скрыть правду?
Действительно ли О Чахён покупала фенамин у господина Кима?
Подозрения, посеянные прокурором Чу, разгуливали у меня в голове. Я вошел в кабинет прокурора Чу Тэсона, от которого когда-то убежал, вспоминая три главных вопроса.
– Если что-то будет непонятно, пока смотришь, спрашивай.
– Сначала посмотреть на доске?
– Да. Материалы по делу скопированы, лежат в коробках.
Чтобы быстро понять ход мыслей прокурора Чу, следовало сначала как следует изучить доску с кратким изложением дела.
Прокурор Чу перевернул белую доску, показав обратную сторону, плотно исписанную записями и заметками. Даже живя один, он каждый раз переворачивал её, что, казалось, подтверждало его привычку никому не доверять.
Второй раз столкнувшись с этой доской, я не испытал такого шока, как в первый. Для начала я внимательно изучил улики, подтверждающие вину отца.
– Обстановка на месте происшествия свидетельствует о преступлении, совершённом лицом из близкого окружения. Следов взлома нет, и шило тоже изначально было в доме. Кто подтвердил, что шило было домашней вещью?
– Домработница, работавшая у них.
– А параметры раневого канала на теле Кан Усона совпали с параметрами шила?
– Этого я не знаю. Известен размер ран, но данных о размере шила не сохранилось.
– Хочу увидеть показания сына Кан Усона. И отчёт о вскрытии тоже.
Прокурор Чу принёс одну из коробок, стоявших в глубине кабинета. Внутри были копии следственных материалов. Я отпил мороженого из чашки и достал документы. Бумаги уже были испещрены оставленными прокурором Чу стикерами и пометками маркером.
У Кан Усона было два сына. Старший учился тогда в выпускном классе школы, младший – в первом. В полицейском отчёте имена сыновей были зачернены. Я провёл пальцем по чёрным прямоугольникам, скрывавшим имена, – похоже, они были закрашены поверх копии.
– Они же несовершеннолетние свидетели. Подумал, лучше обезличить. Да и материалы я вынес без разрешения.
Объяснение было понятным. В последнее время тенденция к усилению соблюдения прав человека была очень сильна.
Пока я изучал материалы, прокурор Чу рассказывал мне о некоторых обстоятельствах того времени, которых я не знал.
– Когда Кан Усона убили, оба сына были дома. Уточню, младший сын умер двумя годами позже в автокатастрофе.
– В показаниях младшего сына говорится о звуках, которые он слышал в предполагаемое время убийства.
– Материалы дела могут быть неприятными. Кажется, ты свято верил, что Ли Гильён невиновен.
Услышав предупреждение, я стал медленно читать отчёт, и по спине постепенно начала выступать холодная испарина. Рука, державшая бумагу, слегка задрожала, и я попытался это скрыть, но чёрные глаза безжалостно уставились на мою руку.
Мне всё ещё хотелось верить, что отец не мог этого сделать, но отчёт передо мной буквально кричал об обратном. Что я так же глуп и эгоистичен, как и другие родственники преступников. Сердце заколотилось, разрывая грудь на части, и тело стало напрягаться.
Прокурор Чу заговорил первым, в то время как я не мог разомкнуть губы.
– Младший сын, чутко спавший, сказал, что слышал звук открывающейся и закрывающейся двери. Четыре раза. А звук набора кода – два раза. То есть преступник входил, набрав код.
– Из тех, кто знал код, кроме семьи…
Мой отец не мог не знать кода от дома Кан Усона. Ведь он часто отвозил пьяного владельца казино домой. Только по моим воспоминаниям – много раз, и он с гордостью показывал полученные за это премии, покупал мне одежду или давал деньги на карманные расходы.
– …Значит, поэтому Вы были так уверены, что Ли Гильён – преступник. Человек, который мог войти, набрав код, знающий, где в доме лежит шило, и знакомый, который не стал бы вступать в схватку.
– Верно. Понимаешь, почему звук открывания-закрывания двери был слышен четыре раза?
– Один раз, когда привёз Кан Усона домой, один раз, когда Ли Гильён вышел, один раз, когда, решившись на преступление, вернулся, и один раз, когда убегал.
– Но всё же возможность, что код стал известен кому-то ещё, определённо…
Твёрдый голос перебил меня, не дослушав.
– Прочти показания на предпоследней странице.
Там, куда указал прокурор Чу, было написано, что Ли Гильён в тот день, по указанию Кан Усона, заезжал к нему домой около полудня, чтобы сменить код.
Поэтому старший сын не смог открыть входную дверь вечером. Он позвонил отцу, уточнил код и устроил перепалку, почему тот никогда не предупреждает заранее и ставит людей в неловкое положение. В показаниях старшего сына, выражавшего яростное недовольство, сквозило глубокое чувство вины.
Слово «распалялся» стало зловещей уликой, запечатлевшейся у меня в глазах. Ледяной холод разливался под кожей. Мне пришлось признать.
– По обстоятельствам нет места сомнениям. В то время Кан Усон готовился к открытию казино, испытывал давление с разных сторон и чувствовал тревогу. Наверное, он часто менял код, опасаясь, что кто-то может проникнуть в дом и создать угрозу.
– …Кроме двух сыновей и Ли Гильёна, подозреваемых, наверное, и не было.
– Более того, на шиле была обнаружена ДНК Ли Гильёна.
– С точки зрения полиции, когда они арестовали Ли Гильёна, они, наверное, даже не почувствовали необходимости расследовать это дело дальше.
Прокурор Чу медленно кивнул. Я оторвал взгляд от читаемого отчёта. Я изо всех сил старался придать твёрдости голосу, который вот-вот должен был дрогнуть.
– Зачем он выходил? Убил бы, когда только отвёз его, и всё.
– Должно быть, выжидал подходящий момент. Вышел, решил, что сейчас самый шанс, и вернулся. Кан Усон в тот момент был пьян в стельку.
– Действительно, способ убийства бабушки Пак шилом очень похож. Отец уже был мёртв, почему же способ совершения двух преступлений идентичен? Если только это не один и тот же преступник.
– С точки зрения О Чахён, это было убийство, к которому её не смогли причастовать. Наверное, сымитировала, когда убивала бабушку.
Мой отец дважды входил в дом председателя Кан Усона. Оба раза набирая код.
У меня был вопрос. Почему младший сын не понял, что его отца убивают?
Ответ был в отчёте о вскрытии. Председатель Кан Усон был атакован сзади. У него даже не было шанса крикнуть. Первый удар шилом пришелся в шею и прошёл насквозь. Пока я читал отчёт о вскрытии, у меня было жуткое ощущение, и всё время по коже пробегал мороз.
Тот факт, что жертва повернулась к убийце спиной, определённо указывал на преступление, совёршенное кем-то из круга знакомых. А код был набран дважды, так что преступник – Ли Гильён.
Это точно… Я снова пытался найти какую-то надежду.
Прокурор Чу не мешал мне, погруженному в изучение материалов. Сидя напротив него по другую сторону стола, я лихорадочно просматривал документы.
Способ совершения преступления отцом был чрезмерно жестоким. В памяти всплывало его ласковое лицо, глаза неудержимо жгло, но я старался подавить эмоции. Как и всегда. В основном сосредоточившись на отмеченных прокурором Чу местах, я быстро проглотил огромный объём материалов почти за час и поднял голову.
– Тот, кто убил бабушку Пак, определённо сымитировал дело Ли Гильёна. Ли Гильён, убивая Кан Усона, пробил шею первым ударом, а потом ударил ещё пятнадцать раз. Это указывает на явную избыточность применённого насилия. И даже воткнул шило обратно в шею в конце, словно для демонстрации… Он скопировал даже признаки убийства из мести, а не по найму.
Мне было трудно принять, что отец убил друга по найму, но я продолжал говорить, глотая подступающую горечь. Прокурор Чу молча слушал. Когда я замолчал, он негромко добавил:
– ДНК на шиле из дела бабушки Пак тоже принадлежит Ли Гильёну. Но в то время он уже был мёртв. Значит, либо кто-то нанёс ДНК твоего отца, либо шило изначально было его. Если это шило твоего отца, то как оно оказалось у О Чахён?
Вопрос застыл в воздухе. Мы оба понимали ответ.
– Значит, всё-таки это заказное убийство.
– Скорее всего. А ещё больше на это указывает то, что обе жертвы – шестидесятилетние. Убийство пожилых мужчин, символизирующих отца. Тот, кто это спланировал, явно что-то имел против пожилых мужчин.
При этих словах что-то щёлкнуло у меня в голове. Я вспомнил кое-что из того, что читал раньше.
– У О Чахён тоже были проблемы с отцом.
– Да. О Чахён выросла с матерью-одиночкой, а отец её бросил. Ей пришлось несладко. Слышал, что её отец был известным бизнесменом, который умер несколько лет назад, не оставив ей ни цента.
– Если это так… Тогда её мотив мог быть именно в этом. Убийство пожилых мужчин, похожих на отца.
– Если преступница – О Чахён, то зачем, убивая бабушку, она так точно воспроизвела убийство Кан Усона? Потому что чувствовала себя в безопасности, ведь это было убийство, которое она заказала, но к которому её не смогли привлечь?
Перелистывая фотографии вскрытия Кан Усона, меня охватило ещё одно сильное предчувствие.
Слишком уж одинаково. В таком случае…
– Кажется, шило, воткнутое в тело Кан Усона, тоже было подменой. Настоящее оружие Ли Гильён унёс с собой. И О Чахён получила это оружие, хранила его, а потом использовала в деле с бабушкой, так ведь? Поэтому и возникла мысль его воспроизвести.
Это было несколько смелое предположение, но прокурор Чу, услышав мою догадку, оторвал спину от спинки стула. Он посмотрел на меня пылающим взглядом, точно таким же, как тогда, когда я предположил, что шило в теле бабушки не было настоящим орудием убийства. Это был холодный жар, не такой, как во время секса.
– Я тоже так думаю. Ли Гильён, должно быть, забрал использованное шило с собой, а вместо него воткнул то, что было в доме. Поскольку он подошёл сзади и ударил сначала в шею, председатель Кан даже не успел крикнуть, поэтому младший сын и не услышал крика отца.
– Да, логично предположить, что настоящее орудие убийства забрал Ли Гильён, и оно попало к О Чахён. О Чахён использовала его восемь лет спустя, убивая бабушку, и, как и Ли Гильён, воткнула подменное шило из дома бабушки. Тогда становится понятно, зачем понадобилось подменять орудие убийства.
– Убить двух человек одним оружием – наверное, было страшно оставлять его у себя. И намерение внести путаницу в расследование тоже было.
Значит, прокурор Чу Тэсон думал так же. Я кивнул.
– Верно. Если оставить его, и вдруг на нём обнаружат ДНК Кан Усона… Хотя, наверное, она его вымыла, но всё равно боялась. О Чахён не хотела рисковать, чтобы полиция изо всех сил пыталась найти настоящее орудие убийства. Поэтому и воткнула другое шило.
То, что я так долго обсуждал дело отца, исходя из предпосылки, что он преступник, вызывало в сердце колющую боль.
«Разве это не странно? Собственный отец, а ты его Ли Гильён да Ли Гильён – так фамильярно по имени».
Слова прокурора Чу тоже прошлись ножом по сердцу.
Дядя заставлял меня не показывать, что я сын убийцы, и в какой-то момент мне и правда стало так удобнее. Когда называешь по имени, как чужого, кажется, что клеймо на груди на мгновение отваливается. Но замечание прокурора Чу, как камень, зацепившийся за подол, резко обнажило мою привычку.
Он немного помолчал, раздумывая, и снова заговорил.
– Но зачем, собственно, снова использовать то оружие? И подходит ли этот способ убийства О Чахён?
Я слегка удивился и поднял глаза. До сих пор прокурор Чу, казалось, был уверен лишь в том, что О Чахён – настоящая преступница.
– Вы допускаете возможность, что это не О Чахён?
– Нет. О Чахён тут как-то замешана. Ведь от этих преступлений выиграла только она одна. Со смертью Кан Усона, «Осон» смогла получить проект строительства казино-отеля. Она не вернулась в «Осон», но в итоге стала директором казино. У неё были плохие отношения с покойным мужем, и так она смогла закончить брак без раздела имущества. Да ещё и лечащий врач-бабушка, убитая тремя днями позже, была убита точно таким же способом, как Кан Усон. Это замкнутый круг, одно целое. Не разорвать.
– Какая у лечащего врача была специализация?
– У самой О Чахён были проблемы?
– Нет. Но лечащий врач ей был нужен. Она была пациенткой той бабушки с самого начала её частной практики как врача.
– Говорили, муж О Чахён умер от сердечного приступа.
– Да. Это дело уже было закрыто в больнице как смерть от болезни, материалов почти не осталось. Даже нормального вскрытия не проводили.
Значит, доказать, что это было убийство, невозможно.
Я снова замолчал и внимательно прочёл последние материалы. Сдерживаемый вздох вырвался наружу.
– …Тело Кан Усона обнаружил старший сын, когда собирался в школу. Он был тогда выпускником.
Для меня тот день тоже был кошмаром, но для сыновей Кан Усона это, должно быть, была ещё большая трагедия. Я был так занят тем, чтобы просто выживать, что никогда не изучал дело отца, поэтому об этом факте я как-то забыл.
В груди стало тяжело. Я не смел даже пытаться представить, что чувствовал сын, обнаруживший тело убитого отца.
– В таком юном возрасте… Жаль его.
В то время я был ещё младше, но сейчас я намного старше того безымянного юноши. Размышляя о шоке, который он пережил, я вспоминал бездонную печаль родственников жертв, с которыми бесчисленное количество раз сталкивался в прокуратуре и полиции.
Едва я оторвал взгляд от затасканных бумаг, как встретился глазами с прокурором Чу. Он подпер подбородок, наклонился в мою сторону и, пристально глядя на меня, спросил:
Голос прокурора Чу, всегда обладавший глубоким резонансом, упал, как одинокая опавшая листва.
– Конечно. Должно быть, это был ужасный шок. Мне жаль.
– Ты же не убивал его, нечего тебе сожалеть.
– В прошлый раз Вы говорили, что родственники подозреваемых не знают, что такое раскаяние.
– Достаточно простого сострадания.
Трудная задача. Я хотел было надуть губы, но передумал.
Наконец, с трудом заставив себя, я прочёл показания отца. Они были полны отрицания его вины и заявлений о несправедливости. Они читались голосом, по которому я тосковал, думая, что забыл его, и в итоге я не смог дочитать до конца, опустил бумаги, слегка смочив нагретые глаза, и прочистил горло.
– Видимо, придется признать, что Ли Гильён и правда преступник.
– Да. Из-за кода ничего не поделаешь. Ли Гильён – убийца.
– …Поэтому Вы тогда не могли смотреть на моё лицо? Потому что я сын убийцы?
– …Похоже, но всё немного не так. Мне неприятен я сам, потому что меня тянет к такому, как ты.
Взгляд мужчины напротив был глубок. Взгляд, который, казалось, мог вытащить меня из морской пучины, чтобы тут же поглотить.
– Если Вы можете меня целовать, значит, по крайней мере, ненавидеть меня Вам не обязательно.
– …А нельзя, чтобы было просто?
Мой дрожащий голос, задававший этот вопрос, заставил меня забеспокоиться, не перешёл ли я снова черту. Прокурор Чу, собирая разбросанные передо мной бумаги, легко вздохнул. Реакция была такой, словно он наблюдал детский каприз.
– Не дави на меня эмоциями и не торопи только из-за одного секса.
Он же сам указывал мне, какие чувства я должен испытывать – не сожалеть, а просто сострадать. Всё недовольство, которое я глотал и терпел весь день, поднялось, как одуванчиковый пух, и сорвалось с языка.
– Я не хочу винить тебя из-за ошибок, которые совершил тот человек. Раньше хотел, и даже думал об этом, но, увидев тебя, осознал, насколько это…жестоко.
Но от его последних слов у меня снова зажгло глаза. Пройдя через детство, когда меня бесчисленное количество раз корили за то, что я сын убийцы, за всю жизнь я не слышал от людей ни капли жалости
Стиснув зубы, я почувствовал, как заныли бёдра, помнящие хватку прокурора Чу, которая не ослабевала с полудня
Он снова вздохнул, поднялся с места и подошёл ко мне. Его широкое тело, всегда казавшееся мне стеной, преградило путь, он наклонился, будто чтобы заглянуть в лицо, и наши губы соприкоснулись. Я стиснул губы, не желая выпускать воздух, и он укусил меня за нижнюю губу зубами.
– Хватит глупо сопротивляться, разожми.
Немного помедлив, я разжал губы.
Я напрягся, ожидая, что он снова начнёт агрессивный поцелуй, но его пухлые губы мягко накладывались на мои, отрывались и снова соединялись. Осторожно проскользнувший внутрь язык скользил по гладкой слизистой, касался резцов и нежно исследовал меня. От этого сладкого прикосновения, столь отличного от послеобеденного, у меня невольно вырвался стон.
Пока я стонал, длинный палец нежно коснулся уголка рта, на котором осталась ранка. Прикосновение к едва зажившему месту было деликатным.
Неужели он может быть и таким...
Вместо того чтобы выражать недовольство, я тайно скрючил пальцы ног. Прикосновение руки, которая гладила уголки губ и волосы, было невыносимо нежным, всё тело заныло. Мягкое прикосновение, которое то приближалось, то отдалялось, превратило слюну, беспорядочно стекавшую в прихожей, в тонкую влажную нить, которая на мгновение соединила, а затем разъединила наши губы.
Прокурор Чу поцеловал переносицу, слегка припухшие веки и даже щёки, и только потом выпрямился. Испытывая смущение, я от ошеломления прижал тыльную сторону ладони к щеке, а потом сразу же убрал.
– Разве это твой первый поцелуй?
Прокурор Чу некоторое время смотрел на меня довольно глупо, потом прикрыл рот рукой и тихо вздохнул. Сначала я подумал, что он делает это от отвращения, но, взглянув на его опущенные вниз глаза, решил, что, возможно, он чувствует некоторую вину.
– Хватит смотреть материалы, иди спать.
Мы сидели за кухонным столом с одним стаканом воды на двоих, поделившись пополам одной розовой таблеткой снотворного. Странное совместное использование.
– Как давно Вы его принимаете?
– Лет восемь. Ещё с подросткового возраста я плохо спал… Но в то время было трудно самому ходить к психиатру.
– Мы оба сломаны, каждый по-своему.
– Может, лучше считать, что нам просто нужна помощь, чтобы заснуть?
Я попробовал предложить, но прокурор Чу резко прервал.
– Не знаю, как другие, но ты и я – определённо сломаны.
Было странно, почему он так уверен, но, прожив всю жизнь с клеймом на груди, я подумал, что, пожалуй, это не такая уж и неправильная мысль. Ведь я не мог заснуть из-за сцен прошлого, которые проецировались на мои закрытые веки, словно на экран.
Время, когда мы легли в кровать вместе, было уже за час ночи. Пижаму я взял у прокурора Чу.
Разница в росте и телосложении была настолько велика, что в его одежде я выглядел нелепо: штаны и рукава были слишком длинными. Я и сам был худым и нескладным для своего роста, но разница в телосложении с прокурором Чу была разительной.
Я закатал слишком длинные рукава, закрывающие кисти, и поднял их, и так же подвернул штаны. С тем, что они были широки в боках, ничего нельзя было поделать.
Таково было краткое впечатление прокурора Чу от моего вида. Поскольку моя худощавость была комплексом на протяжении всех лет в полицейской академии, мой ответ получился немного колючим.
– Вы же на целую голову выше меня.
Желая спрятаться в большой одежде, я первым забрался в кровать. Прокурор Чу выключил свет, закрыл плотные шторы и лёг рядом со мной. Лежать в кровати прокурора Чу было странно, и я подумал, что, даже если устал, лучше было бы пойти спать в свою служебную квартиру.
Хотя мы уже переспали, я нервничал от мысли, что наши тела соприкоснутся. Казалось, что темнота соединяет его кожу и мою. Поэтому я нарочно прижался к краю широкой кровати, но рука потянула меня, и я бессильно рухнул на бок
Большая рука медленно проникла под верхнюю одежду. Указательный палец скользил вокруг пупка, описывая круг, потом медленно пополза вверх и устроился на левой стороне груди.
У прокурора Чу температура тела была выше, чем у меня. Я замечал это, когда его пальцы иногда касались меня, и чувствовал сегодня во время секса. У него была такая же высокая температура, как и разница в наших телосложениях. Хотя температура тела у всех людей 36,5, и разница не достигает даже градуса, было странно, что он может быть таким горячим, словно готовым расплавить меня.
– Твоё сердце бешено колотится.
– И какие же у тебя ко мне чувства, раз так.
Я не собирался выкладывать душу человеку, который даже не собирался мне в глаза смотреть во время секса. Всё равно и так всё было слишком очевидно, а ожидать ещё и признаний – слишком односторонне.
Весы, на которых я висел, в отличие от прокурора Чу на другой стороне, заметно провисали вниз. Не нужно было подробно объяснять даже название гири, положенной на них.
– Я знаю, что ты на меня всё время искоса поглядывал в кабинете.
– Вы разве не делали того же? Мы часто ловили взгляды.
Неожиданно последовал покорный ответ. Рука, лежавшая на груди, медленно высвободилась. Он расправил подвернувшийся верх и тщательно укрыл меня одеялом.
– Спи спокойно, следователь Ли.
Удивительно, но воспоминания из прошлого, крутившиеся каждую ночь, не проецировались на обратную сторону век. Я слушал ровное дыхание прокурора Чу рядом, чувствовал руку, держащую мою, и погрузился в сон, словно меня затянуло в темноту.
Весь следующий день мы тоже провели в доме прокурора Чу, занимаясь сексом. Я несколько раз умолял его остановиться, но, как обычно, это было бесполезно, и он вволю выплёскивал на меня свои грязные сексуальные предпочтения, как и обещал. Едва зажившие уголки губ снова порвались, когда я стонал.
Его способ занятия сексом определённо имел садистские черты. Я не очень разбирался в практике, но, сталкиваясь с различными делами, теоретически знал всё. Я даже видел место происшествия, где человек умер от асфиксии, потому что душил себя верёвкой.
Хотя мы и были секс-партнёрами, инициатива полностью принадлежала ему. Я не мог как следует сопротивляться.
Меня выбивало из колеи то, что я был во власти прокурора Чу, а непристойности, какие встречаются разве что в разборах преступлений, и вовсе лишали меня души. Я выбрался из-под власти прокурора Чу только поздно вечером в воскресенье.
Утром в понедельник, едва проснувшись один в служебной квартире, я тяжело вздохнул.
Это был первый выход на работу после секса с прокурором Чу, и такое же гнетущее чувство, как в день назначения, перекрывало мне горло. Мне было неловко смотреть на других людей в офисе, и я не решался встретиться с начальником, ставшим моим секс-партнёром.
Стоя без сил перед раковиной и чистя зубы, я почувствовал, как уголки губ заныли от стекавшей пены. Напоминание о вчерашних стонах. Будь это только суббота, всё было бы нормально, но вчера он сосал их слишком много, они рвались несколько раз за день и теперь не хотели легко заживать. Я думал, что после сна станет лучше, но нет.
Ночью шёл снег, и утренний воздух был холодным. Я шёл в прокуратуру, шагая по выпавшему снегу, и телефон в кармане зазвонил. Подумав, что это прокурор Чу, я быстро достал его, но это был незнакомый номер. Похоже, не спам, я ответил и услышал знакомый голос.
Это был голос Пэк Ёнджуна. Я на мгновение остановился и еле заставил себя снова идти. Настроение испортилось, и хотелось просто бросить трубку, но то, что он звонил с 7:40 утра, было подозрительно, и я решил ответить.
– Я сейчас на парковке прокуратуры Танхён. Ты случайно не знаешь, во сколько будешь свободен?
– Я как раз иду на работу. А что Вы делаете в прокуратуре Танхён?
– Отлично. Давай встретимся и поговорим. Скоро будешь?
– …Да. Подождите десять минут. Я буду заходить через вход у отдела по работе с гражданами, встретимся там.
Беспокоило, не приперся ли он и сюда, в прокуратуру Танхён, чтобы приставать. На всякий случай нужно было подготовиться. Прежде чем обойти главный вход, я включил диктофон на телефоне.
В холле стоял Пэк Ёнджун, и он выглядел заметно более измождённым, чем когда я видел его в полицейском участке Танхёна. Я старался казаться безразличным, широко шагая, и быстро подойдя к нему.
Наверняка явился занять денег. Сама ситуация встречи с Пэк Ёнджуном была неприятной, поэтому, не здороваясь, я напрямую спросил:
– Зачем Вы пришли в прокуратуру Танхён?
– Ты говорил, что во втором уголовном отделе?
– Нет, я в первом уголовном отделе.
На лице Пэк Ёнджуна, услышавшего ответ, появилось глубокое разочарование. Он не скрывал беспокойства, потирал ладони и смотрел на пасмурное небо с таким выражением, словно хотел сейчас же закричать. Беспокойно бегающие глаза наконец снова опустились на меня.
– Тогда как зовут того прокурора, что был с тобой тогда…
– Ах, точно. С ума сойти. Я перепутал. Думал, может, смогу у тебя как-то выпросить помощи, но…
– С чего бы я стал помогать сонбэ?
Я слегка наклонил голову и спросил.
– Ты опять за своё… Нет, не то. Чэха, мне пришло уведомление явиться на допрос в прокуратуру. Да ещё и в воскресенье. Я так нервничал, что ночью и вздохнуть не мог.
– Ну… Среди подозреваемых, дела которых я расследовал, был один, который хотел повесить на меня ложное обвинение. Это дело уже было закрыто, а теперь вот… Из-за этого и другого меня понизили и отправили гонять голубей в каком-то деревенском участке, а если ещё и прокуратура будет допрашивать, то и до моего увольнения недалеко.
Я был изгоем и в полицейской академии, и внутри полицейской системы, но до меня всё равно доходили слухи. Выпускников столичной полицейской академии и так мало, а полиция, относительно бессильная по сравнению с прокуратурой, более чувствительна к нарушениям сотрудников, поэтому плохие разговоры быстро доходят до ушей.
– Сонбэ, я слышал о том деле. Вы же действительно были неправы. Я ничем не могу помочь.
– Чэха…А через прокурора Чу нельзя что-нибудь сделать? Прокурора, который меня вызвал, зовут Юн Гюхо.
– Прокурор Чу не такой. Пройдите допрос как положено, и если виноваты – отвечайте.
Я прошёл мимо Пэк Ёнджуна и направился ко входу. Тогда голос старшего схватил меня за загривок.
– Я виноват. Даже если ты говорил обо мне гадости, это не давало мне права тебя трогать. И когда ты просил помощи – я ничего не сделал.
Только я собирался пройти мимо, как вдруг замер. Впервые, даже если наедине, Пэк Ёнджун признал свою вину. Я медленно повернул голову и посмотрел назад. Он затараторил.
– Мне правда очень жаль. Я злился, что ты меня игнорировал…
Вслед за тяжёлым вздохом белый пар вырвался в холодный воздух. Я не хотел это слушать и прервал его на середине.
– Как типично для сонбэ – мыслить, как подозреваемый. То дело, по которому Вас сегодня допрашивают, честно, даже не глядя, всё ясно. Это же был мужчина-подозреваемый. Если он настолько официально пожаловался на сексуальные домогательства со стороны другого мужчины, то мне слишком легко представить, что Вы сделали.
– Чэха, я всё же пришёл к тебе, потому что мы однокурсники по полицейской академии…
– Я тот самый, кто сорвал ярлык «элитной столичной академии» и поступил в прокуратуру на восьмой ранг. Допрос в прокуратуре – считайте, что Вам повезло.
Я уставился на Пэк Ёнджуна и добавил:
– У сонбэ же нет полицейской квалификации.
Не отводя взгляда от кричащего Пэк Ёнджуна, я твёрдым голосом сказал:
– Нужно смотреть на человека, когда просишь о помощи. У сонбэ что тогда, что и сейчас просто отвратительная способность оценивать ситуацию.
Пэк Ёнджун, видимо, всё ещё думал, что я – тот самый Ли Чэха из академии, который, не совершив ничего плохого, ронял слёзы, извинялся и умолял о помощи. Мы столкнулись в полицейском участке Танхёна, но за короткую встречу ему было нелегко изменить мнение обо мне. Зная старого меня лучше кого бы то ни было, он, вероятно, думал, что сможет мной помыкать как хочет.
Если бы сейчас я пережил то же самое, то, даже испытывая адские муки, не подал бы виду. Хотя бы чтобы не бросать Пэк Ёнджуну подачку. В те времена я был ещё слишком слаб и питал слишком большие надежды. Я верил, что жизнь в академии будет отличаться от школьной.
Оставив потрясённого Пэк Ёнджуна, я приложил пропуск к турникету и вошёл внутрь. Поднявшись на лифте, я почувствовал, как сердце колотится от последствий гнева. Забыв об утреннем напряжении, я зашагал вперёд онемевшими ногами. Еле выключив диктофон на телефоне, в рассеянном состоянии я открыл дверь кабинета 512, где сидел прокурор Чу Тэсон.
Тон моего приветствия был высоким. Словно демонстрируя прокурору Чу всем своим видом, что только что поссорился, я даже запыхался, и мне пришло в голову, что следовало бы привести в порядок дыхание, прежде чем заходить. Как и ожидалось, он не пропустил этот странный сигнал.
– У тебя лицо красное, а голос взволнованный. У тебя вид, будто что-то случилось.
Прокурор Чу, слегка постукивая кулаком по столу, отдал распоряжение. Я на мгновение плотно сомкнул губы, а потом разжал.
– Помните моего старшего, с которым мы столкнулись в полицейском участке Танхёна? Пэк Ёнджуна.
– У него, оказывается, год назад было серьёзное нарушение, которое замёл отдел по тяжким преступлениям и понизил его, а теперь, говорят, его снова вызывают на допрос.
– …Вот как? Отлично. Если виноват – должен отвечать. Он же и тебе напакостил. Гнилой человек везде себя проявит.
– Но он пришёл просить помочь, раз скоро будет допрос. Я только что встретился с ним у входа в прокуратуру и пришёл сразу после разговора.
– К тебе пришёл? Ха, это можно назвать наглостью или даже глупостью.
Услышав мой ответ, прокурор Чу задумчиво прикусил губу, на которой лежал край напёрстка, а затем вынул его и произнёс:
– Надо бы не попадаться тебе на глаза. Ты холоднее, чем я думал. Значит, можно верить, что ты не стал нести чушь про то, чтобы помочь?
– Даже если бы это был человек, который хорошо ко мне относился, я не мог бы просить за него другого прокурора. Это вне моей компетенции, и правила должны применяться одинаково, верно?
Последовал голос, погружённый в воспоминания. Слово «всегда» заскрипело на зубах, но, поскольку ничего не приходило на ум, я переспросил:
– Нет, ничего. Следователь Ли, иди сюда.
Из-за отношений, изменившихся за выходные, в голове зазвучал громкий сигнал тревоги. Несколько дней назад я бы подумал, что он зовёт, потому что хочет что-то поручить.
На самом деле, я не мог предугадать, как прокурор Чу будет обращаться со мной на работе. Мы часто оставались вдвоём и много обсуждали дела. Если бы прокурор Чу не разделял личное и служебное, это могло бы привлечь внимание других или создать неудобства в работе. Если бы он вдруг начал хорошо ко мне относиться, существовала вероятность, что старший следователь Сон и госпожа Но посмотрят на это странно.
Я снял куртку, повесил её и сразу подошёл. Прокурор Чу протянул мне протокол. Это был отчёт по делу, который я составлял на прошлой неделе.
– В этом деле немного недостаёт прямых доказательств. Нужно запросить в Национальном институте научной экспертизы, совпадают ли срезы ленты, найденной в доме подозреваемого, и ленты, которой были связаны руки жертвы. Если срезы окажутся одинаковыми, то, даже если подозреваемый откажется от признания и станет отрицать преступление, в суде он точно не выиграет у прокурора.
Улики того, что подозреваемый находился в том же месте в момент смерти жертвы, и так были достаточно ясны, и я думал, что этого хватит, чтобы выиграть дело. Поэтому я проверил только, одного ли типа была лента, связывавшая руки покойного, и лента из дома подозреваемого. Но как только начинается суд, подсудимые часто отрицают свои признания, и правда в том, что чем больше прямых доказательств соберёт обвинение, тем лучше для прокурора.
– Тебе, следователь Ли, стоило бы это предвидеть. Тебе всё ещё нужны мои правки?
Поскольку замечание прокурора Чу было верным, я покорно признал свою ошибку в том, что не собрал доказательства более тщательно.
– Прошу прощения. Я запрошу сравнение срезов.
– Если мы не запросим, Национальный институт научной экспертизы не станет активно исследовать доказательства. У них работы по горло, они на грани гибели.
– И ещё было бы хорошо, если бы удалось установить, что ленту купил именно подозреваемый. Узнай, можно ли проверить место покупки. Хоть улик и много, но все они косвенные. Если расслабишься, думая, что доказательств много, а они все косвенные, и увидишь, как судья выбрасывает уже приготовленную еду, будешь кусать локти?
– Прошу прощения. Сразу же проверю место продажи.
Одно из самых сложных дел в расследовании – найти место продажи. Нужно выяснить, где продаётся данный товар, найти пересечение с данными кредитной карты подозреваемого и сравнить с чеками или учётными книгами.
Я волновался, что прокурор Чу на работе вдруг начнёт хорошо ко мне относиться или станет прикасаться, и это заметят, но это оказались совершенно пустые тревоги. Конечно, с точки зрения моих отношений с начальником это даже к лучшему.
Данные по кредитной карте уже были получены на этапе полицейского расследования, поэтому, вернувшись на своё место, я сначала позвонил в Национальный институт научной экспертизы. Как правило, хоть один человек приходит на работу рано.
Включив компьютер, я сразу начал составлять запрос на экспертизу срезов ленты. Прокурор Чу, устремив взгляд на документы, снова позвал меня.
– Что делаешь в среду вечером?
Удивившись неожиданному вопросу, я выпалил несколько короткий ответ. Прокурор Чу, всё ещё не глядя на меня, листая отчёт о вскрытии, ответил:
– В среду давай не будем работать допоздна. Не могу ждать до выходных.
За всё время работы в кабинете прокурора, я ни разу не видел прокурора Чу, который бы не задерживался на работе.
Немного покраснев, я ответил и вдруг встал, чтобы налить стакан воды. Взгляд прокурора Чу, который длинными пальцами шуршал страницами отчёта о вскрытии, вдруг устремился в мою сторону.
Я жадно пил холодную воду, делая вид, что не взволнован словами прокурора Чу, и дописывал запрос на экспертизу.
Когда он указывает на ошибки и ругает – всё ещё не говорит ничего хорошего, а теперь «не могу ждать до выходных». Хотя я не знаю, когда он ко мне охладеет, должен ли я считать удачей то, что его интерес не закончился выходными? Я был в замешательстве.
Место покупки ленты, которого я опасался, нашлось до обеда, на удивление легко. Обычно на это уходит от недели до трёх-четырёх месяцев, а найти за полдня – просто чудо.
Подозреваемый купил ленту по карте примерно за месяц до преступления. Как раз тогда, когда жертва начала требовать возврата денег.
Включая меня, как следователя, и полицию – все проверяли выписки, и улика была настолько очевидной, что удивительно, как все её упустили. Хотя в списке мест использования карты было сотни пунктов, среди них ярко выделялось название «Канцелярский магазин „Млечный путь“».
Профессия подозреваемого была – водитель грузовика. Детей не было, возраст – за пятьдесят.
Такому человеку довольно редко приходилось ходить в канцелярский магазин, а не в супермаркет или хозяйственный. То, что все, даже получив ордер и проверив выписки по карте, не обратили внимания на канцелярский магазин, было позорной ситуацией. Особенно для меня, как последнего фильтра, который должен был это заметить.
Благодаря прокурору Чу я избежал ещё одного позорного промаха следователя. Я сразу позвонил в канцелярский магазин «Млечный путь».
– Говорит следователь Ли Чэха из первого уголовного отдела прокуратуры Танхён.
– Ах ты, мошенник, сукин сын! Занимаешься голосовым фишингом, а еда, наверное, через горло лезет?
Я немного удивился неожиданной ругани мужчины, но в последнее время проблема голосового фишинга серьёзная, и подобная реакция – обычное дело. Однажды даже пострадавший, подавший жалобу прямо в прокуратуру, заблокировал мой звонок, и связь прервалась. Позже, когда я спросил, он сказал, что думал, что это голосовой фишинг.
Чаще всего просто вешают трубку, не отвечая, и ситуацию, когда ругаются, но не бросают, тоже можно считать удачей. Я спокойно ответил.
– Минутку, господин. Это не голосовой фишинг, я действительно из прокуратуры. Не могли бы вы сейчас с телефона найти сайт прокуратуры Танхён и проверить, совпадает ли номер служебного телефона?
– Прокуратура Танхён? Минутку.
После почти десяти минут ожидания снова послышался голос мужчины.
– Ой, господин прокурор, прошу прощения. В последнее время так много голосового фишинга.
– Я не прокурор, я следователь прокуратуры Ли Чэха. Среди вещей, использованных в преступлении, есть та, которая, как мы предполагаем, была куплена в вашем магазине «Млечный путь», поэтому звоню для проверки.
– Клейкая лента. У нас есть запись о платеже 10-го числа прошлого месяца в 15:12. Не помните, случайно?
– Ой! Такого я уж точно не запомню.
– В магазине установлены камеры видеонаблюдения?
В канцелярских магазинах много детей, ворующих вещи, и, как ни странно, там часто устанавливают камеры. К счастью, в магазине «Млечный путь» они тоже были. Я договорился о встрече с владельцем магазина. Он заверил, что будет сотрудничать, если я действительно окажусь сотрудником прокуратуры.
Я вернулся через час с видеозаписью. Владелец магазина сначала всё сомневался, не мошенник ли я, но, проверив моё удостоверение, извинился и добровольно предоставил запись с камер. Полученные материалы я сразу передал прокурору Чу.
Едва усевшись на место, госпожа Но поинтересовалась, как я. За исключением прокурора Чу, все в кабинете были добры. К счастью…
– Следователь Ли, вы, наверное, устали? У вас губы совсем в плохом состоянии.
– Наверное, из-за холодной погоды.
Поскольку это были следы, оставленные от прокурора Чу, мне стало стыдно, и я быстро отвернулся. Госпожа Но, подыгрывая, засмеялась.
– Верно, погода слишком холодная. Когда выходишь и возвращаешься, уже не хочется работать. Поэтому старший следователь Сон и не любит ходить по делам.
Старший следователь Сон, до которого неожиданно докопались, возразил.
– Вот, что за слова. Где ещё в нашем кабинете найдётся такой активный человек, как я.
В ответ на слова старшего следователя Сона госпожа Но, взглянув на прокурора Чу, сказала:
– Кажется, господин прокурор больше всех занимается спортом.
Прокурор Чу обычно предпочитал игнорировать, когда старший следователь Сон и я разговаривали, но, будучи почтительным к старшим, он аккуратно отвечал на слова госпожи Но.
– Ни с кем не встречаюсь… Ах, нет, один человек появился.
Для госпожи Но это была удивительная новость, а для меня – заявление-взрыв. Лицо неконтролируемо покраснело, но взволнованная госпожа Но не заметила перемены во мне.
– Господин прокурор, у вас появилась девушка?
Стук сердца отдался в кончиках пальцев. И старший следователь Сон, и госпожа Но не уловили смысл его слов и одновременно сделали разочарованные лица. Госпожа Но, единственная из нас, кто мог сказать прокурору Чу неприятные вещи, пожурила его.
– Эх, ну и что это? Зачем вводите в заблуждение? Можно же просто сказать, что появился друг. Все надежды рухнули.
– Вы пожените своего сына раньше, чем женюсь я, госпожа Но. Или, может, старший следователь Сон?
– Да что ж до меня, господин прокурор.
Старший следователь Сон, играя, парировал и взглянул на меня. Кажется, моё лицо всё ещё было красным, и, стараясь не показывать спешки, я медленно опустил глаза и надел напёрсток на палец.
Мне не нравилось, что я слишком остро реагирую на слова прокурора Чу, сказанные просто так. В результате того, что я не справился со своими чувствами, мы стали не возлюбленными, а всего лишь удобными секс-партнёрами. И всё же, в конце концов, именно мне выпала роль выдавать себя в кабинете, а прокурор Чу стал тем, кто с лёгкостью шутит. Сердце упало.
Кто-то постучал в дверь кабинета, где шла дружеская беседа, исключавшая меня. Дверь открыл сотрудник канцелярии, который каждое утро приносил нам дела.
– Господин прокурор Чу Тэсон, здравствуйте. Поступило дело с подозреваемым под стражей, распределено вам.
Когда полиция берёт подозреваемого под стражу, все расследования по текущим делам приостанавливаются. Дела с задержанными подозреваемыми всегда были приоритетом. Даже если дополнительные дела откладывались на потом, нужно было сначала бегло просмотреть дело и принять протоколы, чтобы составить общее представление.
Про себя я хотел, чтобы это дело досталось старшему следователю Сону, поскольку у меня и так много работы, но на прошлой неделе он как раз занимался делом с задержанием, поэтому, думаю, на этот раз очередь моя. В нашем кабинете было негласное правило поочерёдно брать дела с задержанными.
После ухода сотрудника прокурор Чу, проверив заключение о направлении, как я и ожидал, указал на меня.
– По этому делу будем работать следователь Ли и я. Поскольку дело уже попадало в СМИ, лучше проявить внимание. Говорят, в газете Танхён о нём довольно много писали. Хотя это местная газета, есть вероятность более широкого освещения, так что будьте осторожны. Подозреваемый дал согласие на допрос в комнате для видеофиксации показаний, так что проверьте расписание.
– По делу, которое следователь Ли сейчас ведёт, место покупки ленты подтверждено, и как только из Национального института научной экспертизы придут результаты анализа срезов, делать больше будет нечего, так что давайте сосредоточимся на этом. Когда из института позвонят, просто попросите прислать отчёт с результатами анализа. С протоколами и заключением о возбуждении дела следователь Ли легко справится, так что не трогайте их больше.
Впервые за долгое время меня похвалили. Коротко кивнув, я ответил:
– Документы будем просматривать вместе.
Мы вошли во внутренний кабинет и сели, положив документы между нами. Длинные пальцы подтолкнули в мою сторону заключение о направлении. Доставая другие следственные материалы, он сказал:
– А ты, следователь Ли, хорошо врёшь.
– Говоришь, губы пострадали из-за холода. Я аж удивился, как ты без колебаний ответил.
– Это не ложь… Взрослому человеку не пристало так сразу врать.
– Неожиданно в тебе есть доля наглости.
Я плотно сжал губы, но он, казалось, не обратил внимания.
– Обедал уже? Ты же в обеденное время ездил в канцелярский магазин.
– Рядом была закусочная, я съел палочку тток-ккочи.
– И это обед? Поешь как следует. Ты слишком худой.
Не знаю, была ли это забота или упрёк. Странная это слышать от человека, который обычно не считает нужным дать тебе поесть и гонит работать до ночи
Не желая постоянно поддаваться эмоциям, я опустил голову и быстро пробежался глазами по заключению о направлении. Мальчик двенадцати лет и девочка десяти лет. Дело об убийстве двух детей, брата и сестры. Преступник – друг отца детей, человек с судимостью за ограбление. Дела об убийстве детей всегда особенно тягостны.
– Слишком юный возраст и для убийства, и для смерти.
Мы молча продолжили читать материалы. Отец уехал в командировку на строительный объект в провинции, а мать, давно не бывавшая у родственников, поехала в гости и, вернувшись поздно вечером, обнаружила тела.
– Не слишком ли малы дети, чтобы родители оставляли их дома без присмотра на вечер?
Спросил прокурор Чу. У меня не было братьев и сестёр, но я часто вспоминал, как в то время засыпал один, поэтому это не казалось мне такой уж странной ситуацией. Наверное, это зависит от домашней обстановки и атмосферы.
– Старший ребёнок уже в пятом классе начальной школы, так что возможно. Дети могли даже обрадоваться, что родители вернутся поздно. Они уже достигли возраста, чтобы самим разогреть себе еду.
– Пожалуй, да. Ведь родители не ночевали вне дома.
– Подозреваемый не признался. Даже при таких явных вещественных доказательствах.
– Полиция использовала полиграф…Но реакция подозреваемого на отрицание преступления показала правду. Может, психопат?
Психопат может обмануть полиграф.
– Возможно, вопросы для полиграфа были плохо составлены.
– Нужно во что бы то ни стало добиться признания. Если этот человек действительно преступник.
Вещественные доказательства, признание, мотив преступления.
Чем тщательнее проработаны эти три элемента, тем выше вероятность победы прокуратуры в суде.
Если мотив преступления ясен, даже при недостаточных вещественных доказательствах может быть вынесен обвинительный приговор, а при идеальных доказательствах вина устанавливается даже без признания. Но суд всегда непредсказуем, и существует много странных судей, утративших связь с реальностью, поэтому лучше всего максимально идеально подготовить все три элемента. Чтобы не выпускать преступника обратно в общество. Именно поэтому ещё утром прокурор Чу и озаботился прямыми уликами, велев сравнить срезы ленты.
– Но способы убийства брата и сестры разные. Старшего сына убили ножом, а младшую дочь задушили подушкой. И даже включили одеяло с подогревом.
– Температура одеяла была установлена на 50 градусов, похоже, преступник сделал это специально, чтобы помешать определить время смерти. Фактически, временной диапазон смерти получился слишком широким.
– Но зачем вообще убивать детей разными способами? Обычно убивают одним и тем же методом.
– Именно. Почему первого и второго убили по-разному. Должна же быть причина.
Мы ненадолго задумались, но за короткое время так и не смогли найти ответ.
– Думаю, это важный элемент для правильного понимания дела.
– Я согласен. И обыск тоже сделан небрежно. Настолько, что можно усомниться, действительно ли целью было ограбление.
– Полиция направила дело как убийство при ограблении…
Всё было странно: и небрежный, почти инсценированный обыск, и два разных способа убийства. Для грабителя с опытом – слишком неуклюже.
В этот раз раздался стук в дверь, и госпожа Но просунула лицо в щель.
– Родители жертв по делу, которое вы сейчас рассматриваете, пришли. Сказать прийти в другой раз?
Мы с прокурором Чу, почти закончив просмотр материалов, вернули их в конверт, встали и встретили родителей жертв. Муж, поддерживая жену, которая рыдала и не могла держаться на ногах, вошёл во внутренний кабинет.
Из материалов мы знали, что супругам около сорока пяти лет, но муж, Ан Донджин, работавший на стройке, выглядел намного старше. Ему было на вид за пятьдесят, ногти и кожа на шее были в чёрной грязи.
Мать, Хан Суджин, в потёртой короткой куртке с пятнами, с растрёпанными волосами, падающими на лоб, вошла внутрь. Она опиралась на мужа. Поскольку родственники жертв часто приходят без предупреждения и внезапно, я, не растерявшись, первым вышел встретить супругов.
– Я следователь, а рядом господин прокурор Чу Тэсон.
Я уже сбился со счёта, сколько раз говорил это. Прямо хочется бейджик на грудь прицепить.
– А, понятно. Здравствуйте, господин прокурор.
– Прокурор Чу Тэсон из первого уголовного отдела.
Ан Донджин протянул мне руку, чтобы пожать, и я, растерявшись, схватил его руку, но тут же отпустил. Он предложил руку и прокурору Чу, но тот, игнорируя его, сел на место и сразу перешёл к делу. Ан Донджин с глуповатым выражением опустил отвергнутую руку.
– Мы как раз собирались скоро связаться с вами для вызова. Как вышло, что вы пришли сами?
– Жена сказала, что ей нужно кое-что сказать.
Я внимательно следил за мужем – за его лицом и движениями. Рядом прокурор Чу делал вид, что погружён в свои мысли, но я чувствовал его пристальный взгляд, изучающий обоих.
Хотя отцы детей часто сохраняют самообладание, Ан Донджин был особенно бесстрастен. Жена, Хан Суджин, с трудом открыла опухшие веки и еле разжала губы.
– Накажите, строго накажите эту сволочь Ли Хёнсу, господин прокурор. Я пришла сказать это. Он убил моих кровных деток…Я всю душу в них вложила…
Хан Суджин снова залилась слезами и замолчала. Лицо было безжизненно бледным, плечи тряслись от горьких рыданий. Муж лишь крепко сжал губы, обняв жену за руку.
– То, что вы сейчас говорите, может быть использовано в суде в качестве показаний. Согласны на составление протокола?
Прокурор Чу напрямую спросил супругов. Обычно ждут, пока слёзы хоть немного утихнут, прежде чем заводить такой разговор, но его нелюбовь к исключениям и холодный характер никуда не делись даже перед родителями жертв. Хан Суджин взяла салфетку, которую я достал и протянул, вытерла слёзы, струившиеся из глаз, и кивнула.
– Да. Если это поможет наказать этого ублюдка Ли Хёнсу.
– Следователь Ли, принесите ноутбук и составьте протокол.
К горю родителей, потерявших детей, не привыкнуть. Никогда. Я украдкой взглянул на спины супругов и попытался передать прокурору Чу взглядом сигнал быть помягче, но приём был сразу отвергнут. Перед родителями жертв он был таким же, как всегда. Он пристально наблюдал за семьёй жертвы, разглядывая каждую деталь, словно они подозреваемые.
Было удивительно, как эта дотошная объективность и острые чувства парализуются только перед О Чахён.
Значит, настолько он одержим этим делом. Прокурор Чу был человеком, который мыслил рационально и гибко, в зависимости от улик и показаний, но перед гипотезой, что преступница – О Чахён, он оставался незыблем, какие бы доводы я ни приводил.
Принеся ноутбук и сев на место, я услышал, как Хан Суджин, вытирая мокрое лицо, заговорила.
– Когда я вернулась домой с сестрой и проверила, дети уже были мертвы.
– В 10 вечера? В 11? Примерно. Пришла домой, а там будто ограбление. В гостиной был полный беспорядок, я сразу пошла проверить детскую, а там…
Мы уже видели протоколы, направленные из полиции, и знали всё, о чём говорила мать. Но мы знали, что родители жертв хотят, чтобы прокурор и следователь обязательно перепроверили ту же информацию, поэтому мы слушали внимательно, а потом спросили о последующих событиях.
– Что вы сделали после обнаружения детей?
– Сразу позвонили в полицию и по 119. Приехавшие медики сообщили, что смерть наступила несколько часов назад
Взгляд прокурора Чу устремился к мужу.
– Господин Ан Донджин, где вы были в то время?
– Я работал в провинции, господин прокурор.
– А во сколько вы уехали из дома?
– Уехал на машине около четырёх часов. В то время жены не было дома, так что некому подтвердить… Но я вышел, посмотрев, как дети спят днём.
На этот раз я спросил у Хан Суджин.
– Обычно дети в это время спят днём?
Тихим, слабым голосом ответила Хан Суджин.
Муж уехал из дома в четыре. Выезд был запланирован на это время.
Из-за того, что электрическое одеяло было включено на 50 градусов, диапазон предполагаемого времени смерти был широким. Если он убил и сразу выехал, по времени это было возможно.
Усердно записывая показания мужа и жены, я дополнительно спросил у Хан Суджин.
– Говорят, поскольку смерть была уже очевидна, скорая даже не проводила сердечно-лёгочную реанимацию.
– А вы, госпожа Хан Суджин, пытались делать реанимацию?
– Нет. Я тоже была уверена, что они уже давно мертвы.
– Вы были так уверены насчёт обоих детей?
Прокурор Чу, молча слушавший показания, наконец заговорил, и от него последовал неожиданный вопрос. То, чего не было в полицейских протоколах.
– Госпожа Хан Суджин, а почему вы приехали домой вместе с сестрой?
– Был поздний вечер. Сестра сказала, что проводит.
– Почему сестра не уехала сразу, а вошла вместе с вами в дом?
– Я сказала ей зайти на чашечку кофе. Хотела, чтобы поздоровалась с мужем, если бы он был дома. Господин прокурор, этот негодяй Ли Хёнсу наблюдал, как растут мои дети, и совершил такое. Как можно убить детей друга из-за каких-то денег? Мы втроём дружили. Поэтому, пожалуйста, накажите его строже.
Прокурор Чу ответил несколько холодно.
– Вам лучше сказать это судье.
Он задал ещё несколько вопросов. Хан Суджин сначала рыдала, но к концу объясняла ситуацию спокойно и чётко.
Ан Донджин сам ничего не говорил и не проявлял эмоций, кроме как когда мы с прокурором Чу задавали вопросы. Всё выглядело так, будто он не был отцом, а был посторонним мужчиной. Острая подозрительность неприятно колола мозг.
– На этом закончим показания, и если возникнут ещё вопросы, мы свяжемся.
– Да, господин прокурор. Будем надеяться на вас.
Хан Суджин несколько раз поклонилась, а Ан Донджин молча встал.
Как измерить горе матери, пережившей своего ребёнка? С жалостью в сердце я вышел проводить их из кабинета. Я остановил её, когда она хотела поклониться и мне.
– Ничего не просите. Расследование – это наша прямая обязанность, не нужно просить.
– Спасибо, господин следователь. Пожалуйста, накажите того, кто убил моих детей.
– Не волнуйтесь. Будьте осторожнее по дороге.
– Но всё же, как выговорилась – на душе легче стало. Спасибо.
Она ещё несколько раз поклонилась и вместе с мужем пошла обратно по холодному коридору.
Теперь, даже вернувшись домой, она не сможет больше поговорить с детьми, обнять их. Не увидит их улыбающиеся лица. От этой мысли на сердце стало тяжело.
Может, и два сына Кан Усона всё время так плакали, давая показания?
С субботы мне часто вспоминалась семья Кан Усона, лица которых я даже не знал. Хотя были и подозрительные моменты, но после показаний сына-очевидца и результатов экспертизы ДНК на шиле. нельзя было отрицать, что мой отец – убийца. По спине поползло неприятное чувство.
Я повернулся только тогда, когда Хан Суджин свернула за угол и ушла в сторону лифта. Бледные лица детей с фотографий в материалах мелькали перед глазами.
Старшего закололи ножом в грудь, но младшая умерла от удушья, без внешних повреждений. Хотя при удушье на теле тоже остаются следы. Поскольку преступник придавил тело ребёнка, сидя на его руках, и задушил подушкой, на обеих руках остались синяки, а на обратной стороне век – точечные кровоизлияния.
Уже подходило время идти в комнату для допросов, и я снова вошёл во внутренний кабинет. Закрыв дверь, я сказал пару слов всё ещё бесстрастному прокурору Чу.
– Могли бы и получше к ней отнестись. Это же мать погибших детей.
– Вот поэтому ты и хватаешь руку, когда Ан Донджин протягивает её для рукопожатия? Ты же знаешь, что до вынесения приговора нельзя вступать в физический контакт ни с подозреваемым, ни с жертвой, ни со свидетелем.
Прокурор Чу укоризненно сказал глухим голосом. На мгновение я спохватился. Молча потирая кончиками пальцев пустую ладонь, я слегка склонил голову в сторону прокурора Чу. Нужно было признать ошибку.
– Хорошо, что свидетелей не было, иначе адвокат Ли Хёнсу мог бы ухватиться за это. Прежде чем думать о том, чтобы быть вежливым, включай голову и действуй.
– И не реагируй эмоционально на показания только потому, что это родители жертвы. Даже не пытайся их утешать. Сначала сосредоточься на поиске странных моментов в показаниях. Ведь ещё неизвестно точно, кто преступник. Полиграф тоже опроверг все улики. Не расслабляйся, думая, что доказательства железные.
– Да? А я думал, ты не знаешь.
Причина, по которой его упрёки казались немного более обидными, чем обычно, наверное, была в том, что я переспал с прокурором Чу.
Всё выходные он целовал и трогал меня так, будто не мог удержаться, говорил, что не может ждать и хочет встретиться в среду. Но на работе он был холоден, казалось, чувствовал только физическое желание ко мне, не обращая внимания на эмоции. Впрочем, такие отношения и должны быть у секс-партнёров. Связь, где удовлетворяют только потребности, не делясь чувствами.
Хотя я просто работал как обычно, почему-то в груди стало тоскливо, и перехватило горло, так что я с трудом сглотнул слюну и молча собрал документы. Я волновался, что он будет выделять меня на работе при других, но изменился, пожалуй, только лишь я сам.
Этого и следовало ожидать. Зря я вообще позволял себе так высоко его ставить. А уж когда мы стали ближе, чаша весов и вовсе перевесила – и не в мою пользу.
Не нужно обижаться, в конце концов, мы вообще ни в каких отношениях.
Я изо всех сил старался так думать, но не мог искренне признать, что отношения, в которых мы могли целоваться и заниматься сексом, – это ничто.
По пути в комнату для допросов между нами не было особого физического контакта. Мы шли рядом по коридору, и тыльные стороны ладоней иногда лишь слегка косались, но на этом было всё. Я провёл пальцем по уголкам губ – они всё ещё болели после выходных. А прокурор Чу, казалось, целиком ушёл в дело.
Целый день только и делаю, что ловлю его настроение. Я поймал себя на том, что веду себя непрофессионально. Волнорез, не выдержавший волн, рухнул и, кажется, надолго.
Он проверил настройку оборудования в комнате для допросов и сразу спросил о стратегии допроса.
– Расскажи, какую стратегию допроса придумал.
Внутри ещё оставалась обида, но внешне я не подал виду, поднял голову и встретился с ним взглядом. Пришло время снова сосредоточиться на работе. Ведь нет ничего важнее допроса подозреваемого.
Я могу ошибаться, но порученное дело выполню как следует. В этом была моя гордость, поддерживающая меня.
– Думаю, сначала стоит оказать давление и прижать.
– Хорошо. Эту роль я возьму на себя. Если ты будешь злиться, это будет совсем не страшно.
Хотя он был прав, губы слегка дёрнулись. Прокурор Чу продолжил задавать вопросы.
– Что показалось подозрительным в показаниях Ан Донджина и Хан Суджин?
– У Ан Донджина я не нашёл и намёка на скорбь по детям.
Переспрашивающий голос был таким сухим. Холодно обдумывая показания двоих, я нашёл кое-что настораживающее, но это казалось натяжкой. Мне было интересно суждение прокурора Чу.
– Казалось, ты только и жаждал их утешить, но, видимо, странные моменты всё же мелькали. Что показалось странным?
– Первое – время, когда Ан Донджин уехал на стройку. Если предположить, что он быстро совершил убийство и уехал на стройку, алиби отца рушится.
– Второе – то, что Хан Суджин не делала сердечно-лёгочную реанимацию младшей дочери. По профессии она младший медицинский работник, должна уметь делать реанимацию, и сколько есть родителей, которые умоляют врачей сделать реанимацию, даже если прошло несколько часов после смерти, а она сразу сдалась, как только решила, что та мертва. Это особенно странно, ведь у младшей не было внешних повреждений, она умерла от удушья.
– Из-за электрического одеяла тело, наверное, ещё было тёплым. Как будто осталось тепло живого…
– От этого ещё страннее. Но, возможно, она быстро сдалась из-за младшей, потому что сначала обнаружила старшего, заколотого ножом.
– А остальные два сейчас уже понял?
Долго думая, я не мог придумать других подозрительных моментов.
– Не могли бы Вы сказать, господин прокурор?
– Тогда посмотри показания Ан Донджина и Хан Суджин, следователь Ли. Всё равно сегодня будем работать допоздна, времени много.
Он приподнял уголок рта и усмехнулся.
Что поделаешь, начальник есть начальник.
Теперь это не обижало, а скорее злило.
Что толку от того, что он хороший начальник для старшего следователя Сона и госпожи Но, если для меня нет.
Он хорошо и эффективно работал, так что нельзя сказать, что он плохой начальник, но от того факта, что он холоден только ко мне, хорошим его тоже не назовёшь. Около сердца стало горячо, будто что-то закипало, но, как меня учили всю жизнь, я выпустил жар. Он какое-то время смотрел на меня и фыркнул, слегка взъерошив мне волосы.
Я промолчал и не отстранился, еле сдерживая всё, что вскипело у меня внутри.
Мы сидели рядом и встретили подозреваемого, которого привёл надзиратель. Подозреваемый был одноклассником родителей жертв, поэтому был того же возраста, около 45 лет.
Как только начался допрос, и я закончил проверку анкетных данных, подозреваемый яростно начал выражать несправедливость.
– Господин прокурор! Я не делал этого. Пожалуйста, поверьте мне.
Прокурор Чу, как и планировал, без промедления набросился.
– Во дворе перед домом были найдены окурки со слюной господина Ли Хёнсу, а в доме господина Ли Хёнсу изъят нож с кровью старшего ребёнка. У вас есть судимость за ограбление, вы и так знаете, что эти улики трудно опровергнуть, и хорошо знаете то, что чем больше отрицаете, тем больше срок.
– Если есть хоть капля сожаления к друзьям-супругам, признавайтесь сейчас же. Убив маленьких детей, вы не чувствуете ни капли вины?
Хотя выражение лица и голос допрашивающего его человека были холодны как лёд, Ли Хёнсу не дрогнул.
– Нет! Не я, пожалуйста, проверьте отца детей. У того ублюдка Ан Донджина много долгов. Он точно убил их, чтобы получить страховку, и повесил всё на меня. Он даже спрашивал, не хочу ли я снова начать грабить!
Подозреваемый выкрикивал свои утверждения, изливая негодование. Зрачки прокурора Чу и мои были заняты тщательным наблюдением за каждой мышцей лица, цветом кожи, движением глаз, каждым жестом подозреваемого в поисках следов лжи.
Я достал показания людей, видевших отца погибших детей. Алиби Ан Донджина из-за электрического одеяла вполне могло рухнуть, но не было нужды сообщать об этом подозреваемому.
– Господин Ли Хёнсу, господин Ан Донджин в тот день работал посменно на строительном объекте в Чхунчхоне. Свидетелей больше пяти. Он уехал из дома незадолго до предполагаемого времени смерти детей.
– Тот ублюдок Ан Донджин наверняка что-то придумал. Или…или это был другой грабитель! Я хоть и ворую по мелочи, но людей не убиваю. Правда. В прошлый раз меня осудили за ограбление, потому что парень, с которым мы грабили дом, вдруг вытащил нож, и мне несправедливо вменили ограбление. Я даже пытался его остановить и сам получил удар ножом. И я прекрасно знаю ситуацию в том доме. Этот ублюдок, Ан Донджин, голодранец! Зачем мне вламываться в этот дом и даже убивать? Я лучше всех знаю, что и Донджин, и Суджин – нищие.
– Госпожа Хан Суджин работала младшим медработником, так что доход у неё был.
– Да какой там доход у младшего медработника! Это правда несправедливо. Мы же друзья, разве это странно, что мои окурки лежат у них во дворе? Плохо помню, но, кажется, когда-то курил вместе с Донджином во дворе.
– А кровь старшего ребёнка на твоём ноже тоже потому, что это сын друга?
Голос прокурора Чу глухо прозвучал в комнате для допросов. Взгляд, устремлённый на подозреваемого, был суров. Я снова внимательно посмотрел на Ли Хёнсу – тот держал взгляд прокурора Чу.
– Это… Ах, правда. Не знаю, как так вышло!
Подозреваемый провёл закованными в наручники руками по голове и тяжело вздохнул. Лицо покраснело, грудь ходила ходуном, будто ему не хватало воздуха. Это выглядело скорее как физическая реакция действительно несправедливо обвинённого человека, чем как растерянность пойманного на лжи.
Может, это высококлассная игра? Ведь в доме Ли Хёнсу нашли нож с кровью старшего ребёнка.
Я задумался. Не похоже, что Ли Хёнсу – тот тип, кто признает вину под давлением, как мы планировали. Пожалуй, лучше вернуться к обычной процедуре допроса.
Под столом я слегка коснулся ладонью ноги прокурора Чу, подавая сигнал. Прокурор Чу довольно долго смотрел на меня, потом взглянул на место, где касалась ладонь, и более мягким голосом обратился к подозреваемому. Казалось, он понял, чего я хочу. Наверное, в его голове тоже в этот момент возникла похожая мысль.
Прокурор Чу первым разжал губы.
– Господин Ли Хёнсу, тогда я буду задавать вопросы снова, с самого начала, не торопясь, так что если вас несправедливо обвинили, отвечайте подробно. Чтобы узнать правду, нужно давать максимально подробные показания.
– …Вы правда мне поверите? Мне с самого полицейского участка сколько ни говори, не верят. Из-за этого чёртова ножа… Я тоже не знаю, почему на нём кровь старшего ребёнка.
– Расскажите всё, что помните, и мне, и господину прокурору. Чем подробнее показания, тем больше шансов обнаружить несоответствия с местом преступления или уликами, и только тогда мы сможем правильно интерпретировать доказательства. Вы понимаете?
Даже когда прокурор Чу Тэсон говорит мягко, он всё равно прокурор, к тому же крупного телосложения и со строгим взглядом, так что даже рецидивисты легко теряются. Роль утешителя была более эффективна за мной.
К тому же, хотя и для того, чтобы расположить к себе Ли Хёнсу, явно существовала необходимость дополнить показания. Подозреваемый, отрицая преступление, воспользовался правом хранить молчание в полиции. Поэтому материалы допроса, присланные полицией, были скудны. Кроме базовой информации о личности, там было лишь то, что в тот день у него не было алиби, и справка о судимости за ограбление – вот и всё, что можно было узнать о Ли Хёнсу.
– Я всё выслушаю, так что говорите спокойно. Как можно подробнее. Улики всегда могут быть интерпретированы по-разному в зависимости от показаний.
После долгих уговоров подозреваемый, выглядевший неуверенно, наконец согласился на дополнительные показания.
– Тогда на этот раз я буду говорить честно. Господин прокурор и господин следователь, кажется, хотя бы выслушают меня.
– Какие у вас отношения с родителями детей?
На мгновение в памяти промелькнули лица Кан Усона, О Чахён и моего отца, которые тоже когда-то были одноклассниками. Бывают связи, которые с течением времени завязываются в худшей форме. Похоже, у троих в этом деле тоже была такая судьба.
Инициативу в допросе Ли Хёнсу, как обычно, взял на себя прокурор Чу. Я сосредоточился на составлении протокола на ноутбуке.
– Мы с Донджином близки, обязательно раз в неделю встречались, чтобы выпить.
– Есть что-то запомнившееся из того, что говорил господин Ан Донджин в последнее время?
Подозреваемый, казалось, почувствовал, что направление вопросов явно изменилось. Хотя мы ещё не подозревали супругов Хан Суджин и Ан Донджина, но пока подозреваемый не признаётся, нужно знать все обстоятельства в деталях. Более того, иногда в таком случае чётко выявляется, что подозреваемый совершил преступление. Чем больше говорит, тем больше истинный преступник запутывается в противоречивых показаниях.
Подозреваемый наклонился вперёд.
– Да, он говорил, что, кажется, Суджин хочет с ним развестись. Они и раньше плохо ладили из-за денег, а в последнее время и вовсе живут в разных комнатах и часто ссорятся, говорил, что это мучительно. Этот тип, он ещё и страховку на жизнь Суджин оформил.
– Не знаете, примерно когда он оформил страховку?
– Год назад? Когда американский фондовый рынок рухнул и акции обвалились. И на детей тоже оформил страховку. Я с тех пор всё гадал, зачем этому типу, у которого нет денег, страховка? Донджин тогда играл на акциях, фьючерсах и спустил все деньги.
Акции. В последнее время довольно распространённая зависимость. Прокурор Чу время от времени, с трудом, задавал необходимые вопросы.
– Вы встречались с супругами в последнее время?
– За неделю до смертью детей, кажется, Донджин и Суджин купили арбуз и пришли ко мне, чтобы выпить.
Прокурор Чу, постукивая указательным пальцем по столешнице, переспросил.
Я тоже только что, слушая, подумал, что это странно. Подозреваемый кивнул.
– Да. Я отдалился от Суджин и в последнее время избегал её. Всё-таки мы мужчины, я и Донджин ближе. Но в тот день они вдвоём купили арбуз и пришли ко мне. Суджин вообще-то хорошая, весёлая. Донджин её изводил, но она же светлый человек. Жила бы и радовалась, не случись всё это.
Вспомнился измождённый вид Хан Суджин, которая сегодня пришла в кабинет и рыдала. Я видел её только плачущей, и слова о том, что она светлый человек, остались как масло на воде.
Прокурор Чу снова спокойно спросил.
– В тот же день. Втроём с Донджином и Суджин. Суджин тоже присоединилась, выпили по рюмочке.
– Доджин. Может, он тогда и прихватил нож, а потом вернул…
– Нож помыли после того, как поели арбуз?
– Почему вы думаете, что господин Ан Донджин украл нож?
– Разве не очевидно? Иначе почему на том ноже кровь старшего ребёнка?
– А был момент, когда вы реально почувствовали, что нож пропал?
– Нет… Дома мы в основном заказываем еду на доставку, ножом я почти не пользуюсь. Боюсь пользоваться ножом с тех пор, как меня им пырнули.
Усердно записывая протокол на ноутбуке, я воспользовался моментом, когда прокурор Чу сделал паузу, и задал Ли Хёнсу вопрос. Мне тоже было кое-что интересно.
– Раз вы одноклассники, знали ли господин Ан Донджин и госпожа Хан Суджин о вашей судимости?
– Да! Из-за этой моей судимости за ограбление и из-за ножа полицейские мне не верят… Вообще не слушают. Такой вопрос мне задают впервые. Я, может, и отброс, но детей друзей я обожал. Честно.
Прокурор Чу слегка наклонился и прошептал мне на ухо. Я по его указанию открыл коричневый файл и достал фотографию большого ножа, показав её Ли Хёнсу.
– Признаёте, что этот кухонный нож ваш?
– Кончик ножа сточен. Он всегда был таким?
– Как я уже говорил, когда я в последний раз воровал, мы с соучастником поссорились, и меня ударили ножом в живот. Не один раз, а два. Это было пиздецки…нет… очень больно. С тех пор я боюсь ножей и сточил кончик, чтобы пользоваться.
– В хозяйственном магазине неподалёку.
– Но, господин Ли Хёнсу, заключение судмедэксперта точно совпадает. Судя по форме ножевого ранения на животе старшего ребёнка, кончик ножа, кажется, был плоским. Кто, кроме вас, стал бы кто-то стачивать кончик ножа и пользоваться им? Даже если бы на этом ноже не нашли ДНК старшего ребёнка, вы всё равно были бы главным подозреваемым.
– Я правда не виноват! Говорят же, электрическое одеяло было включено. Я всё от полиции слышал. Значит, предполагаемое время смерти после пяти вечера тоже не точно, разве нет? Может, Доджин убил и уехал на работу?
Это была гипотеза, которую мы с прокурором Чу тоже держали в уме. Ли Хёнсу не отступал от утверждения, что Ан Донджин украл нож. Наверное, другой убедительной версии у него не было.
В итоге допрос зашёл в тупик. Прокурор Чу снова заговорил.
– Почему старшего закололи ножом, а младшую придушили подушкой? Зачем менять способ убийства?
– Откуда мне знать! Наверное, у психопата настроение поменялось. Поймайте настоящего преступника и спросите у него. Ваше обещание выслушать меня – всё враньё?
– Я спрашиваю, зачем менять способ убийства? У тебя нашли окровавленный нож, и ты думаешь, отпираясь до конца, выйдешь сухим из воды?
Прокурор Чу попытался оказать давление, но Ли Хёнсу так и не признал вину. После этого его ещё долго допрашивали, а поздно вечером он вернулся в тюрьму.
Когда мы с прокурором Чу вернулись в кабинет, было уже восемь вечера. Я даже не думал об уходе домой и первым заговорил с прокурором Чу.
– Я пересмотрю показания родителей жертв.
Наклонённое лицо прокурора Чу выглядело усталым. Безжизненный бледный свет флуоресцентных ламп синевато ложился на лица двух людей, стоявших в кабинете.
– Ты веришь словам Ли Хёнсу, следователь Ли? Что Ан Донджин украл нож и убил, а сам он не убивал?
– …Если думать об уликах, нельзя верить. Ли Хёнсу так утверждает, но у Андонджина и Хансуджин не было возможности вернуть нож на место. Мать обнаружила тела детей и сразу сообщила, полиция арестовала Ли Хёнсу уже на следующий день. До этого момента у них двоих не было возможности пойти к Ли Хёнсу домой. Более того, сам Ли Хёнсу в показаниях говорил, что у него была температура, и он всё время был дома. Получается, он сам опровергает утверждение, что отец детей украл и вернул нож.
– Пожалуй, так. Улики безупречны.
– Выражение лица отца детей было слишком бесстрастным, правда?
Прокурор Чу, спокойно кивая, казалось, был охвачен другим подозрением.
Из-за того, что улики по этому делу были явными, полиция провела расследование кое-как и передала его, а в таких случаях прокуратура обычно заботится только о получении признания подозреваемого. Даже если бы Ли Хёнсу в итоге не признался, раз орудие убийства найдено, шансы проиграть в суде были крайне малы, поэтому другой прокурор, не особо утруждаясь, сразу составил бы обвинительное заключение и передал дело в суд.
Мне было интересно, какое ещё подозрение таится в голове прокурора Чу.
– Для начала пересмотри показания Ан Донджина и Хан Суджин. Я займусь делом со страховкой.
Смотря, как прокурор Чу садится на место, я осторожно спросил.
– Может, сходить купить кимпаб?
На самом деле, я был слегка голоден, но почему-то постеснялся и промямлил в ответ. Прокурор Чу поднялся с места и сказал.
– Здесь недалеко есть корейский ресторанчик с кимпабом, там есть доставка. Я закажу, выбирай.
Он подошёл к столу госпожи Но, отклеил одну из висевших там листовок и принёс. Листовки ресторанов рядом с прокуратурой обычно хранились у младших сотрудников.
Я просмотрел разнообразное меню на листовке из ресторанчика и выбрал один вариант.
– Разве рис с кучей яиц – это еда? Выбери что-то другое.
– Тогда, пожалуй, детский кимпап.
– Какой ещё детский кимпап для взрослого? Порция слишком маленькая. Ешь что-то другое.
– …Тогда просто кимпап с листьями периллы.
– Возьми с тунцом или говядиной. Нужно есть белок. Вот поэтому ты и худой.
Зачем тогда вообще спрашивал? Теперь я понимал, почему он не спрашивал, что заказать, когда мы с ним вдвоём ходили в столовую. Теперь видно, у него, кажется, есть потребность контролировать других.
На уроках криминальной психологии учили, что не стоит встречаться с людьми, которые одержимы другими или стремятся их контролировать. А если не встречаться, а быть секс-партнёрами – это нормально?
Я, уже зная ответ, тихо вздохнул и сказал.
– Если всегда придётся вот так выбирать, то в следующий раз просто закажите что-нибудь сами, господин прокурор. Я всё съем.
– Пожалуй, так и лучше. В следующий раз я просто закажу сам.
– На меня сарказм не действует.
Кажется, он понял, хотя я старался это скрыть.
Прокурор Чу позвонил в ресторанчик и заказал ещё несколько блюд, не посоветовавшись со мной. Хотя, наверное, стоит быть благодарным, что господин прокурор сам заказывает, – подумал я и снова стал читать протоколы родителей жертв.
Я смотрел, следуя подозрениям прокурора Чу. Перечитав протоколы ещё три раза, я заметил странные моменты. Я обратился к прокурору Чу.
– Показания этих двоих и правда странные.
Прокурор Чу, изучавший документы страховой компании, поднял голову.
– Во-первых, то, что Хан Суджин сказала, будто дети были мертвы. Судя по фотографиям с осмотра места происшествия, когда Хан Суджин обнаружила их, дети были полностью укрыты одеялом, даже лица. В таких случаях обычно говорят, что подумали, будто они спят. Но Хан Суджин ни в первоначальных показаниях полиции, ни сегодня в показаниях прокуратуре ни разу не сказала, что подумала, будто они спят.
– Показания Ан Донджина тоже странные. В них совсем нет эмоциональных выражений: что ему грустно, или он зол, или не может смириться. Даже если не плачет, в позе или взгляде обычно чувствуется усталость, но он слишком бесстрастен.
– Верно. Судя по записям полицейских показаний, даже сестра Хан Суджин выражала горе сильнее.
– На самом деле, есть ещё одно.
– Если отношения настолько плохи, что они живут в разных комнатах, зачем заставлять его встречать сестру в одиннадцать вечера? Или она не в курсе была, что он на выезде?
Он, как обычно по привычке, постучал указательным пальцем в напёрстке по столу – тук, тук – тяжело вздохнул и добавил.
– Оба супруга странные. Может, они вдвоём сговорились и подставили Ли Хёнсу?
– Неужели… У Хан Суджин в показаниях есть противоречия, но она выглядела искренне опечаленной. И если отношения настолько плохи, что дошло до разговоров о разводе, стали бы они сговариваться об убийстве собственных детей?
– Кто знает. Жестокость людей не имеет предела.
Я двигался по следу, который оставил прокурор Чу. Но из-за ножа с кровью старшего ребёнка я в конце концов неизбежно упёрся в тупик.
– Всё-таки улики слишком явные. У Ан Донджина и Хан Суджин не было времени вернуть нож на место. После смерти детей Ли Хёнсу был дома. Есть показания человека, который привозил еду, и цифровые записи, что телевизор периодически выключался и включался. Даже если предположить, что один из супругов украл нож, чтобы вернуть его после убийства детей, нужно быть уверенным, что друга нет дома, но в тот день трое вообще не общались. Результаты анализа телефонов тоже чистые.
– Верно… Логичное рассуждение. Сейчас правильно смотреть на это так, как интерпретировал ты, следователь Ли. В любом случае, давай завтра попробуем полностью исключить версию Ли Хёнсу.
В этот момент зазвонил телефон прокурора Чу. Привезли кимпаб. Я хотел встать, но прокурор Чу остановил меня.
В такие моменты прокурор Чу, обычно такой авторитарный, казался простым. Очень редко, но всё же.
Как только прокурор Чу вернулся с пакетом из ресторанчика, я встал, взял его и сразу зашёл во внутренний кабинет. Пока я доставал еду и готовился есть, с противоположной стороны кабинета послышался шорох. Я представил, как его длинные пальцы перебирают страховые документы, которые он собирается разложить.
Прямо за моей спиной послышался щелчок закрывающейся двери. Он придвинул стул и поставил его не напротив, как обычно, а рядом со мной.
Не успев закончить вопрос, я почувствовал, как его лицо приблизилось, и наши губы соприкоснулись. Пальцы, разворачивавшие упаковку, застыли, а на шеи от смущения, словно вишнёвые цветы в апреле, быстро расцвели красные пятна.
Наши губы мягко терлись друг о друга, как весенний ветерок, касающийся лепестков. Дыхание лениво сталкивалось. Как только прижимавшие и теребившие меня губы слегка оторвались, я едва разжал свои.
– Закрыл, когда заходил. Расслабь губы. С ума сводил целый день. Прекращай.
Весь день… А внешне и не скажешь.
Чувствуя большую ладонь, обхватившую затылок, я закрыл глаза и медленно разжал губы. Влажный и мягкий язык медленно скользнул внутрь моего рта и осторожно переплелся с моим.
Каждый раз, когда его кожа прижималась и касалась моей, всё тело ныло, и мне снова пришлось скрючивать пальцы ног в туфлях. Дрожа, я скоро почувствовал нехватку воздуха. Язык врывался внутрь, терся о влажную слизистую, заходил глубоко, словно перекрывая горло. До мягкости было далеко. Но по сравнению с тем, что было в выходные, это почти походило на первый поцелуй – каким я его себе представлял.
Когда вырвался тихий стон, язык, давивший на слизистую, выскользнул. Он укусил и оттянул мою нижнюю губу и, отпустив, прошептал.
– Не стони, если не хочешь, чтобы с тобой сделали это в офисе.
Не давая возможности опомниться, он снова соединил наши губы, а потом отпустил. Осторожно, много раз. Слюна тянулась, как серебряная нить, а наши губы, обильно смоченные слюной, прилипали друг к другу с липким звуком.
Две большие ладони обхватили мои горящие щёки. Даже ощущение, как суставы давят на тонкую кожу, было возбуждающим.
Я набрался смелости и осторожно проник между его губ первым. Язык на другой стороне медленно, лениво засосал мой. Стоны, казалось, вот-вот перельются через край, но я изо всех сил сдерживался. Прокурор Чу, словно глотая мою слюну, засасывал мой язык и покусывал кончик, пока не становилось щекотно. Всё это время его прямой нос мягко упирался мне в щёку.
Его голос прозвучал совсем рядом.
– Если бы я знал, что для тебя это был первый поцелуй, я бы не был так резок.
Мы были так близко, что чувствовали дыхание друг друга. Его возбужденное дыхание было влажным и горячим.
Я с трудом ответил, стараясь сдержать учащенное дыхание:
– Вы всё равно слишком грубы, господин прокурор.
– Ты уверен, что этот ублюдок Пэк Ёнджун никогда с тобой такого не делал?
– Тогда ему просто повезло, что я не отрезал ему всё там.
– Вряд ли вы стали бы совершать преступление…
– Кто знает. Из-за тебя я иногда делаю то, чего раньше не делал.
«Делаю то, чего раньше не делал»… Что он имел в виду?
Вряд ли он говорил о том, чем мы только что занимались.
Наши губы медленно, с сожалением оторвались, и прокурор Чу посмотрел на мое заново раскрасневшееся лицо. Затем, будто и вправду жалея меня, он погладил меня по волосам, прикоснулся губами к векам и лишь после этого отстранился. Его длинные пальцы, вместо того чтобы касаться меня, теперь взяли деревянные палочки.
Он разломил их идеально ровно. Как ни в чём не бывало, будто только что не целовал меня.
А у меня от волнения тряслись руки, и я не смог ровно разломить свои. Одна палочка надломилась криво, получилось ужасно. Я невольно вздохнул. Пришлось бы есть такими, но прокурор Чу забрал мои палочки и протянул свои, ровные.
– Следователю нужно беречь пальцы. Ешь этими.
Я ел кимпаб его ровными палочками, украдкой поглядывая на его руки. Руки прокурора Чу были намного больше моих, и криво сломанными палочками ему было, наверное, не очень удобно есть. А я время от времени трогал гладкий кончик своих идеально разломанных палочек.
Он заказал ещё чапчхэ и ттокпокки, так что ужин получился очень плотным. Честно говоря, можно было обойтись и кимпабом.
Прокурор Чу ел не спеша, подстраиваясь под мой темп, поэтому я, поскорее проглотив кусок ттокпокки, сказал:
– Можете есть быстрее, господин прокурор. Порции большие, я всё равно всё не съем.
– Ладно, – ответил он, но продолжал медленно есть свой кимпаб. Человеку, который обычно ест быстро, наверное, было неловко есть так медленно. Поэтому я немного ускорился. Настолько, чтобы не чувствовать себя неловко.
Прокурор Чу одной рукой открыл банку колы и протянул одну мне. Я взял, хотя я и не пью газировку – просто чтобы не показаться привередой. Он отпил глоток.
– На прошлой неделе я заходил в колумбарий, где находится урна Юн Соён. Видел там начальника Така.
Кажется, он впервые заговорил о чём-то личном, не связанном с работой. Прокурор Чу всегда настойчиво расспрашивал о моей жизни, но сам никогда не рассказывал о себе.
– Да. Оказывается, его старшая сестра умерла в подростковом возрасте. Он был там не в день её смерти, не в праздник, а в обычный будний день, зашёл после работы… Должно быть, они были очень близки.
– А откуда вы узнали, что не в день смерти?
– Увидел через его плечо. На урне написана дата. Урна была больше других, поэтому было хорошо видно.
Наблюдательность у него отличная. Из него получился бы хороший следователь. Люди, которые замечают и запоминают такие мелкие, чуть выделяющиеся детали, мимо которых другие проходят мимо, не могут быть плохи в расследованиях. То, что он отметил размер урны, – это очень в его стиле.
– Вы были там в день смерти Юн Соён?
– Да. Вообще, я хожу туда часто, но в тот день был как раз канун.
– Вы говорили, что дружите с начальником Таком с детства.
– Он даже за мой первый семестр в университете заплатил. И когда мой отец умер, он три дня продежурил у гроба, а потом был и на выносе, и в крематории.
Я слышал это уже не раз, но снова подумал, какие же у них особые отношения. Вспомнилось доброе лицо начальника Така. И прокурор Чу, говоря о нём, казался менее напряжённым.
Закончив есть, прокурор Чу взглянул на часы.
– Уже полдесятого. Если дел больше нет, можешь идти.
– А вы ещё останетесь изучать материалы?
– Не знаю… Может, и я закончу.
– Правильно. Завтра же вместе ехать на выезд, нужно работать.
– Верно. Ли Чэха, раз уж сегодня опять, на редкость, уходим рано, может, сходим в кино?
Полдесятого – не сказать чтобы рано, но сама мысль пойти с ним в кино радовала. Появилась даже слабая надежда, что, может быть, мы и впредь будем проводить вместе больше времени, чем того требует работа.
Мне не нужно было раздумывать, я сразу кивнул.
– Тогда пошли. Купим билеты сейчас же.
Подавляя волнение, поднимавшееся в груди, я убрал со стола.
Ехали мы, как обычно, на машине прокурора Чу. Около прокуратуры кинотеатров почти не было. Тот, в который мы поехали, был тем самым, где я уже бывал со старшим следователем Соном. Город Танхён, если не считать района с казино, – это в основном сельская местность, так что выбор кинотеатров был невелик.
Я покраснел, не в силах скрыть смущения от того, что мы приехали в кинотеатр, куда я ходил с другим человеком. Заметив в зеркале лифта своё отражение, я смутился ещё больше и, делая вид, что мне жарко, стал обмахиваться. Прокурор Чу время от времени поглядывал на меня. Он не мог не заметить, что я снова покраснел, но, к моему удивлению, сделал вид, что ничего не видит, за что я был ему благодарен.
Перед тем как зайти в зал, я ненадолго задержался у ларька с попкорном.
– Господин прокурор, купить попкорн?
– Я не перекусываю. Если хочешь – покупай себе.
Я был сыт, но попкорн – это же приятно. Есть в одиночку не хотелось, поэтому, оставив легкое сожаление, я вместе с прокурором Чу зашёл в зал.
Пока перед сеансом шла реклама, прокурор Чу молча встал и вышел. Казалось, фильм вот-вот начнётся. Я подумал, не ушёл ли он из-за срочного звонка, но вскоре он вернулся, держа в руке небольшую коробку попкорна. Я удивлённо округлил глаза и взял попкорн, который он протягивал.
Я положил в рот сладкое зёрнышко. Прокурор Чу всё время смотрел на мои губы, пока я ел, и наконец взял себе полную горсть. Наши пальцы иногда соприкасались в коробке, но мне совсем не хотелось их убирать.
В кинотеатре, куда я согласился пойти, даже не посмотрев расписание фильмов, мне пришлось снова смотреть «Побег» – тот самый фильм, что я уже видел со старшим следователем Соном. Когда начался фильм, и я увидел знакомые титры, я смутился и уронил зёрнышко. Я прошептал прокурору Чу:
– Господин прокурор… Кажется, я говорил вам, что уже видел этот фильм…
– Помню. Раз ты его видел, то мне что, нельзя его смотреть?
Что это за уловка – заставить меня смотреть фильм, который я уже видел с другим? Ведь есть и другие популярные фильмы с хорошими отзывами.
Я, конечно, думал, что мы пойдём на другой фильм, а не что прокурор Чу заставит меня смотреть то, что я уже видел.
Я тихо вздохнул, но тут же решил, что раз фильм хороший, то посмотреть его ещё раз – не проблема. Да и вряд ли я смог бы сосредоточиться на фильме, когда прокурор Чу сидит рядом.
Во время фильма, когда я время от времени смеялся, я чувствовал на себе его взгляд. Каждый раз я тоже поворачивался к нему, но всегда с небольшой задержкой. Он успевал отвести взгляд, и наши глаза не встречались. Свет с экрана падал на его ровный профиль, отбрасывая разноцветные тени на красивое лицо.
Я смотрел на это лицо снова и снова. И после долгих колебаний, уже ближе к середине фильма, я наконец положил свою ладонь на его руку, лежавшую на подлокотнике. Совсем ненадолго.
Подумав, что для партнёра по сексу я веду себя слишком навязчиво, я убрал руку. Но прокурор Чу крепко схватил мою руку, не давая шанса на отступление. Он переплел наши пальцы, вставив свои длинные пальцы между моими, чтобы я не мог сбежать.
С этого момента стук моего сердца заглушал звук фильма, и я уже ничего не мог воспринимать. Хорошо хоть, что это был не новый для меня фильм – я всё равно ничего бы не понял. Мне было стыдно от того, что ладони стали потными.
Я несколько раз пытался вырвать руку, но он не отпускал, словно ему была не противна потная ладонь. Он отпустил меня только тогда, когда начались финальные титры и в зале зажёгся свет.
– Не знал, что ты так часто смеёшься, – таков был отзыв прокурора Чу о фильме.
Я сделал вид, что всё в порядке, что я совсем не нервничал, и спокойно кивнул, поднимаясь с кресла.
– А со старшим следователем Соном ты тоже много смеялся?
– Тогда я видел его впервые, так что смеялся ещё больше.
– Нет. Вне работы мы виделись только в тот раз. Я очень ему благодарен в последнее время. Ни на работе, ни в университете… у меня никогда раньше не было коллеги, с которым мне было бы так легко и спокойно.
– Ничего. Ты же не понимаешь намёков. Дразнить тебя неинтересно.
Мы спустились на почти пустую парковку, так как было уже поздно. Прокурор Чу открыл мне дверь.
«Дразнить неинтересно»…Сколько же лет моей жизни ушло на то, чтобы меня дразнили?
Садясь на пассажирское сиденье, я наконец возразил:
– В любом случае, если старший следователь Сон делает тебя счастливым, то и хорошо. Я тоже рад.
Кажется, это был очередной намёк.
Не понимая, к чему это всё, я надулся и пристегнул ремень. В конце концов, это он заставил меня пересматривать фильм, который я уже видела.
Определённо, прокурор Чу Тэсон был таким только со мной.
Внезапно я вспомнил слухи о том, что до перевода в прокуратуру Танхёна, где он изменил стиль работы, он очень усложнял жизнь следователям. Возможно, то, как он ведёт себя со мной, и есть его настоящий стиль. Если это так, то неудивительно, что следователи жаловались, что с ним тяжело работать. Кто выдержит такой характер?
Прокурор Чу отвёз меня прямо до моего общежития. Он кивнул в ответ на мой поклон и на мгновение коснулся моей шеи, прежде чем отпустить. Раздалось обычное прощание:
– Да. Вы тоже доберитесь благополучно, господин прокурор.
Я попрощался ещё раз и вышел. Я остановился, чтобы посмотреть, как он уезжает, но окно со стороны пассажира опустилось. Он наклонился и посмотрел на меня.
– Я просто хотел проводить вас…
– Сегодня позволь мне проводить тебя.
Странно, но это прозвучало почти как просьба. Не может быть, чтобы великий прокурор Чу…
Как дурак, я чувствовал жар в том месте на шее, которого он только что коснулся. Холодный зимний ночной воздух будто исчез, и всё тело стало горячим. Настолько, что я задался вопросом: нормально ли это?
Я и не знал, что могу так легко краснеть и потеть. Раньше я думал, что это происходит только когда меня дразнят.
Мне захотелось скорее спрятать лицо, скрыть себя – такого, будто только у меня одного были романтические чувства. Я поспешно кивнул.
Я быстрым шагом направился к общежитию, словно спасаясь бегством. Датчик света на мгновение осветил меня, а затем погас. Поднимаясь по тёмной лестнице, я заметил, что лампа на втором этаже, видимо, сломалась и не зажигалась.
Помедлив, я прижался к стене, встал на цыпочки в темноте и выглянул в маленькое окно. Мерседес прокурора Чу всё ещё стоял на месте. Я немного задержался на втором этаже, ожидая, когда он уедет, но машина не двигалась.
Мы оба – эксперты по расследованиям. Вдруг мне пришло в голову: а что, если он ждёт, когда загорится свет на третьем этаже? Ведь во время слежки или просмотра записей с камер наблюдения по реакции датчиков движения можно отследить путь подозреваемого.
Я сразу поднялся на третий этаж. Свет над головой загорелся и погас.
Я забежал в комнату и открыл дверь на балкон. Высунувшись наполовину и высунув голову в сторону, я едва разглядел Мерседес, который только сейчас начал двигаться.
Как я и думал, он наблюдал за датчиками движения.
Он был далеко и почти не виден, но я всё же помахал ему рукой. Только потому, что был уверен – он этого не увидит.
Я долго один махал на прощание, и вдруг Мерседес, выезжавший из переулка, остановился. Затем из окна водителя высунулась рука. Прокурор Чу помахал мне в ответ. Его большая ладонь сделала несколько прощальных взмахов и исчезла, стоп-сигналы на машине погасли.
Мне стало стыдно, я опустил руку и быстро убежал в комнату. Тут же зазвонил телефон.
Обычное сообщение: [Увидимся завтра.]
Я успокоился, увидев, что он не стал меня отчитывать.
[Да, господин прокурор. Приятных снов.]
Мне было неловко, и я прижал лоб к экрану телефона, но на душе было легко. Это определённо отличалось от тех ночных переработок. Раньше, когда я заканчивал работу и возвращался домой, кроме одиночества, не было никаких других чувств, которые можно было бы переживать, и мне даже хотелось снова идти на работу. Сегодня осталось много разных эмоций. По крайней мере, до завтрашнего утра я не буду чувствовать себя одиноким.
Я снял пальто, пахнущее зимой, повесил его и дотронулся до губ. Кончики пальцев были холодны, как снежинки. В отличие от прокурора Чу, мои руки были холодными и не могли заменить тепло его тела.