На милость всего мира Глава 169 Четвёртый год Чжаоу Двойная шёлковая сеть (Часть 4)
– Моя госпожа? – Бу Цзе, дойдя до этого места, заметил, что лицо Чжэнь Вэньцзюнь стало бледным, как земля. Очень чутко уловив её недомогание, он умолк и участливо спросил.
– Ничего, – Чжэнь Вэньцзюнь покачала головой и, решив не стоять на ногах, просто опустилась на землю. – Продолжай.
Когда она получила окровавленные одежды Бу Цзе, думая, что этот человек, который всей душой преданно трудился ради неё и платил добром за добро, действительно погиб, Чжэнь Вэньцзюнь безмерно горевала. Но теперь, когда Бу Цзе оказался жив, спасся благодаря собственному уму и сумел доставить ей вести, слушать эту «истину» ей было столь же невыносимо тяжко.
Стеклянное зеркало заволокло сплошной пеленой тумана, сделав всё вокруг смутным и неясным, но Бу Цзе был той самой хладнокровной рукой, что досуха протёрла его, заставив сиять чистотой, дабы Чжэнь Вэньцзюнь могла отчётливо разглядеть и саму себя, и то, что её окружало.
В годы правления Чжэнхун императора Мин-ди род Се считался самым знатным в округе Дунчунь, однако это было лишь в Дунчуне. Для столичной знати из Жунина всё, что находилось за пределами городских стен, являлось глухой провинцией, где повсюду сновали испачканные грязью повозки, запряжённые волами, а люди говорили с неотёсанным деревенским выговором. На таких они смотрели с глубоким презрением. Будь род даже самым великим в своей области, он всё равно не мог удостоиться внимания тех «птенцов феникса и детёнышей цилиня», что обитали внутри императорского города.
Каким бы знаменитым ни был Се Фучэнь в Дунчуне, по прибытии в Жунин никто о нём и не слышал. Если бы не благоволение Сына Неба Мин-ди, призвавшего его на службу в столицу, вряд ли кто-то вообще узнал бы или захотел узнать, кто этот овдовевший мужчина.
В памяти Ван Улана Вэй Цзинхэ остался красноречивым и открытым человеком, который прославился ещё в отрочестве и в устах каждого именовался великим мужем-полководцем, какого редко встретишь и за сто лет.
В противоположность Вэй Цзинхэ, Се Фучэнь был человеком мрачным. Будучи приближённым слугой Сына Неба, он исполнял для правителя тайные поручения, но никто не знал, ради каких именно дел он проводил целые дни в заботах и разъездах. Прежде Се Фучэнь служил военачальником и, похоже, снискал какие-то военные заслуги, которыми привлёк внимание императора, переведшего его в Жунин. За вычетом этой малой подоплёки, никто не ведал о нём ничего больше.
Однажды Ван Улану довелось встретиться с Се Фучэнем взглядом, и от того холода, что струился из его глаз, слуга ещё долго пребывал в смятении и тревоге.
Вэй Цзинхэ и Се Фучэнь были словно палящее солнце и леденящая луна. Ван Улан не понимал, чем именно этот Се Фучэнь увлёк его госпожу, раз она согласилась делить с ним жизнь до самой гробовой доски. Будь он сам женщиной, то даже если бы не выбрал молодого господина Цзысю, ни за что не пошёл бы за Се Фучэня. Оставалось лишь признать, что женское сердце воистину загадка.
Неизвестно, таил ли Вэй Цзинхэ в душе давнюю любовь к А-Цюн, сокрушаясь, что не успел открыться в своих чувствах, но этот внезапно объявившийся деревенщина вызывал у него крайнее недовольство. Поговаривали, будто они двое даже сошлись в жестокой рукопашной схватке.
Вэй Цзинхэ был статным, рослым и отменно владел воинским искусством. Они дрались так, что глаза налились кровью, но и Се Фучэнь, как выяснилось, не понёс большого урона. В итоге у одного оказались сломаны два ребра, а у другого - переносица и пальцы. Кончилось тем, что А-Цюн пришла в ярость от стыда и гнева. Обрушив два удара клинком, она едва не рассекла обоих надвое и лишь так сумела разнять бойцов.
Помимо ярости в драке, Ван Улану особенно запомнилось в Се Фучэне ещё кое-что. Человек этот не был старым, но уже таил в себе глубокие омуты. С самого его приезда в Жунин один за другим стали погибать насильственной смертью люди, доставлявшие немало хлопот императору Мин-ди, причём причины их гибели казались весьма странными. И хотя Ван Улан был всего лишь слугой, он принадлежал к дому Жуань, так что многие вести долетали и до его ушей. Кое-кто поговаривал, будто все эти дела рук Се Фучэня, но ему верилось в это с трудом.
В одну из зим А-Цюн забеременела, и это был ребёнок Се Фучэня.
Ван Улан навсегда запомнил, что после той осени северо-западные границы стали тревожить толпы кочевников-Ху, а Вэй Цзинхэ отправился на Юг усмирять мятежников, так что А-Цюн во главе войска рода Жуань двинулась воевать на северо-запад, в земли Суйчуань. В те поры слава её была громкой. В Великой Юй ещё не ходило речей о том, будто женщинам зазорно служить чиновниками, и на деле А-Цюн уже была пожалована титулом знатности и даже носила звание полководца, так что вести войска в бой для неё являлось делом привычным.
Род Жуань и кочевники были давними противниками, обычаи этих бородатых варваров они знали досконально, так что и в этот раз именно она возглавила рать для отпора врагу.
Едва битва успела разгореться, как А-Цюн почувствовала неладное. Она оказалась беременна.
Сопровождавший войско лекарь объявил ей, что в её положении нельзя садиться в седло и уж тем более вступать в бой, иначе плод в чреве не уберечь.
А-Цюн была слишком молода и не поверила словам лекаря, да и как можно было не воевать, когда враг стоял прямо перед ней? Она продолжала вести воинов на врага, пока от боли в животе не пошла кровь. Едва не потеряв дитя, она смирилась и притихла.
Она отправила весточку в Жунин к Се Фучэню, извещая его об этом.
Се Фучэнь молниеносно прислал ответ, и в письме в каждом знаке сквозила безумная радость! Он поклялся, что едва она вернётся в Жунин, они тотчас сыграют пышную свадьбу, и он ни в чём не обидит её.
Глядя на строки, написанные рукой Се Фучэня, смятённое и мятежное сердце А-Цюн наконец обрело хоть какой-то покой.
Как раз в то время император Мин-ди по неизвестной причине потребовал её возвращения в столицу. Заботясь о сохранности дитя, она не стала немедленно пускаться в путь, и тогда поползли злые сплетни, будто род Жуань замышляет с помощью войск захватить власть и имеет бунтарские помыслы.
Император Мин-ди, казалось, не поверил тем наветам и даже прислал множество целебных снадобий, велев А-Цюн хорошенько поправлять здоровье, а с возвращением в столицу не спешить. Ван Улан, находившийся тогда вместе с ней на северо-западных границах, ещё подумал, какой у них мудрый Сын Неба, но стоило лишь обернуться, и Мин-ди отдал приказ истребить весь род Жуань.
В одну ночь дом Жуань был окружён, и вся семья оказалась схвачена, а вместе с тем на находившуюся на северо-западе беременную А-Цюн было совершено покушение.
Ван Улан не щадя жизни помог ей пробиться сквозь кольцо наёмников, и они вдвоём бежали. В те минуты они совершенно не понимали, что произошло, и даже не знали, что убить её желал тот самый владыка с фамилией Ли, которому род Жуань верно служил на протяжении нескольких поколений.
А-Цюн не пришлось тратить силы на расследование. Мин-ди заточил в темницу уцелевших людей дома Жуань и пригрозил, что если она не вернётся в Жунин и не сдастся сама, то весь её род предадут лютой казни. А-Цюн столько лет водила армию в бой, разве могла она не понимать, что это ловушка, сулящая ей смерть? Не вернись она, и всех родных убьют; вернись она, и близким всё равно не жить, да и ей самой не выйти живой из Жунина, и тогда род Жуань действительно сгинет без остатка.
Жуань А-Цюн невольно прикоснулась к своему животу.
Если бы во чреве не было этого дитя, она, возможно, пробилась бы обратно в Жунин, вытащила бы императора из Запретного города и искромсала бы на тысячи кусков!
– Моя госпожа, не действуйте опрометчиво, – отговаривал её Ван Улан. – Мало того, что вы обременены, так ещё и столичные стены Жунина крепки, а воины Хубэнь отважны сверх меры. Пойдёте напрямик, и лишь понапрасну расстанетесь с жизнью.
– Я знаю, – А-Цюн по-прежнему была хладнокровна, но вместе с тем испытывала небывалую прежде тревогу. – Но как я могу безучастно смотреть, как мои родители, все мои братья и сёстры гибнут от рук этого пса-императора? Столько лет мой род Жуань преданно служил государству и народу, без счёта проливая кровь на полях сражений! И в итоге нас обвинили в преступлении, караемом истреблением всей семьи? – произнеся это, А-Цюн, словно о чем-то вспомнив, изменилась в лице и тихо, будто про себя, добавила:
– Ту шкатулку, ту зловещую вещь я ведь уже отослала обратно в царство Чангэ? Почему же…
Она изо всех сил качнула головой:
– Что бы ни случилось, я должна вернуться в Жунин. Я не могу безучастно смотреть на их лютую гибель. Мне нужно что-то придумать.
Тот год стал переломным в жизни А-Цюн. Она и помыслить не могла, что на неё саму и на род Жуань, прежде купавшихся в лучах ослепительной славы, внезапно обрушится столь сокрушительное бедствие.
Когда А-Цюн, изменив облик, тайно пробралась назад в Жунин, вся семья Жуань уже была казнена. Погиб не только весь их род, но и дальние родственники, имевшие хоть малейшую кровную связь, а также друзья и ученики. Прежде утопавший в песнях и танцах Жунин превратился в омытое кровью место беззакония.
И безумная резня, устроенная императором, продолжалась.
По всей стране уничтожали каждого, кто носил фамилию Жуань. Но ещё более странным А-Цюн показалось то, что прежнее родовое поместье Жуань в одну ночь обрело нового хозяина. Глядя, как следы былого существования её рода крупица за крупицей стираются без остатка, она на собственном опыте ощутила всю мощь воли императора. Сын Неба оказался способен вырвать с корнем род Жуань, пускавший ростки в Великой Юй более восьмидесяти лет, не оставив от него и следа.
Однако куда больнее для её сердца стало то, что она случайно услышала одну тайну. Оказалось, Се Фучэнь с самого начала приблизился к ней вовсе не из нежных чувств, а исполняя указ правителя. Ему было велено войти к ней в доверие, чтобы выведать как можно больше сведений о делах семьи Жуань, следить, нет ли у них бунтарских помыслов, а также заполучить окутанный легендами «тайный свиток».
– Тайный свиток? – Чжэнь Вэньцзюнь прервала Бу Цзе. – Что это такое?
Тот сохранял полное спокойствие:
– Госпожа, прошу вас, дослушайте меня до конца.
Ван Улан рассказывал, что в доме Жуань издавна хранилась деревянная шкатулка. Говорили, будто с виду она самая обычная, но на деле является сокровищем, которое люди Су Лань привезли с собой из царства Чангэ, когда двинулись на Север в земли Юй. Всё верно, эта шкатулка сама по себе была драгоценностью: она могла намертво запереть любую вещь, которую в неё помещали, а открыть её можно было лишь особым ключом царства Чангэ. В противном случае ни самое острое оружие, ни самый сильный огонь не могли повредить её.
А-Цюн знала, что дома есть такая шкатулка, но не ведала, что сокрыто внутри, да и мало этим интересовалась.
Род Жуань ради Сына Неба обратил в бегство кочевников и не раз совершал великие военные подвиги, а когда на свет явилась А-Цюн, их могущество и вовсе стало непревзойдённым. Их слава в Великой Юй росла день от дня, что и пробудило в правителе подозрения. Ни А-Цюн, ни Ван Улан не понимали, отчего владыка так пёкся об этой шкатулке. Как-то раз на одном из изысканных собраний некий высокопоставленный чиновник прямо обратился к господину Жуаню с просьбой вынести сокровище Су Лань, чтобы все присутствующие могли им полюбоваться. Господин Жуань лишь неловко улыбнулся и ответил, что никаких сокровищ Су Лань у него нет, а шкатулка - это лишь малые личные сбережения старого слуги.
Все дружно рассмеялись, но вынужденная улыбка на лице господина Жуаня постепенно застыла.
В тот момент он понял, что император подозревает семью Жуань.
– Раз так, я сама увезу эту зловещую вещь подальше, – решила его дочь.
И хотя отец твердил ей, что это не поможет, А-Цюн с воодушевлением пустилась в путь, прихватив шкатулку с собой. По правде говоря, в её душе больше жило желание навестить родные края, увидеть великую степь Гулунь, о которой она слышала лишь из уст старшего поколения, но где сама никогда не бывала, и воочию поглядеть, как выглядело великое царство Чангэ.
В то полное юношеской отваги путешествие Ван Улан с ней не поехал, А-Цюн отправилась в одиночку. Рассказывали, будто в степи Гулунь она сбилась с пути и поначалу не смогла отыскать Чангэ, выйдя вместо этого к границам окутанного тайнами царства Люхо. Выехав оттуда и углубившись в самые недра степей, она наконец наткнулась на те самые руины царства Чангэ.
– Я вернула тебя, – произнесла А-Цюн, опустив шкатулку в гробницу правителя Чангэ.
Хранитель города знал тайну этой вещицы: надо же, потомок племени Су Лань собственноручно привезла обратно тайное сокровище Чангэ, видать, у них ещё осталась совесть… Хотя нет! Это сокровище изначально принадлежало Чангэ, принадлежало самому правителю! Раз она вернула его сегодня, то наверняка рассчитывает выменять на него другие нужные ей богатства!
– Я не собираюсь ничего обменивать, – ответила А-Цюн, понимающая бормотание старика. Она окинула взором разрушенные стены и обломки башен. – Если это возможно, я бы хотела увести с собой лишь память, принадлежащую этому месту.
А-Цюн вернула приносящую несчастья шкатулку в Чангэ, однако это не смогло остановить кровавую расправу над её семьей.
Как оказалось, если правитель желает кого-то уничтожить, ему никогда не требуются подлинные причины или улики.
Ради собственного спокойствия и ради будущих потомков он был готов предать лютой казни любого.
Преданная любимым человеком и потерявшая весь свой род, А-Цюн окончательно превратилась в разящий клинок, до краёв наполненный местью.
Первым, кого она хотела убить, был Се Фучэнь.
В то время от всей семьи Жуань остались только А-Цюн и Ван Улан, и их местонахождение было раскрыто, с риском попасть в руки императорской гвардии в любой момент. Ван Улан продолжал умолять А-Цюн уехать из Жунина, но она отказывалась.
Она намеревалась найти Се Фучэня и покончить со всем.
– Я думал, госпожа убьёт Се Фучэня, – в пожелтевших глазах Ван Улана, когда он воскрешал в памяти те дела минувших дней, вновь проступил былой блеск. – Ведь с её воинским мастерством, даже будучи беременной, тот не смог бы противостоять ей. К тому же в сердце госпожи горела ненависть, а ненависть способна превратить человека в дикого зверя.
– Однако у неё ничего не вышло, – произнёс Бу Цзе, которому было известно, что Се Фучэнь благополучно дожил до годов правления Шэньчу, неизменно помогая императору Хуай-ди, и был убит лишь впоследствии, потерпев крах в политической борьбе.
– Верно, моя госпожа не смогла добиться успеха. Потому что она не смогла заставить себя ненавидеть Се Фучэня.
– Почему? Неужели он не был прихвостнем Мин-ди, шпионом, которого подослали лишь для того, чтобы коварно обмануть её чувства?
– Поначалу я и сам так думал, но людское сердце изменчиво, и предугадать его невозможно.
Когда А-Цюн разыскала Се Фучэня с намерением оборвать его жизнь, тот только перенёс наказание в пятьдесят ударов плетью. За то, что он притворился больным и отказался писать письмо к А-Цюн, чтобы заманить её в кольцо окружения, император, раскусив обман, жестоко его покарал. Се Фучэнь притворился, будто находится при смерти, и оставил в поместье Се подставного человека, а сам тайно сбежал, намереваясь отыскать А-Цюн. Кто бы мог подумать, что не успеет он покинуть стены поместья, как та сама явится к нему в дом.
– Тебе нельзя оставаться в Жунине, скорее уходи! – Се Фучэнь порывался увести её с собой, но она лишь полоснула его по руке «Золотой Цикадой».
– Я знаю, что ты ненавидишь меня. Это неважно, лишь бы ты и дитя во чреве смогли выжить, а ненавидеть меня можешь как угодно!
Пролив ради него последние две струи слёз, А-Цюн растаяла в ночи. Се Фучэнь ещё мог держаться на ногах, но после раны, нанесённой ею, потерял слишком много крови и без чувств рухнул прямо на месте.
А-Цюн поистине была редким самородком. Она сумела вывести Ван Улана из строго охраняемого Жунина, и в последующие десять с лишним дней безумная погоня не затихала ни на миг. Для Ван Улана то было самое страшное время в жизни, когда он не осмеливался даже сомкнуть глаз.
Обычные преследователи ничего не могли поделать с А-Цюн, однако нашёлся один человек, который отличался от прочих.
Вэй Цзинхэ получил указ схватить бунтовщицу из рода Жуань. Двигаясь сокрушительным маршем, он всего за три дня выследил её прибежище.
Когда Вэй Цзинхэ во главе отряда настиг А-Цюн, ту безудержно рвало.
– Ты... неужели ты... – лишь тогда Вэй Цзинхэ понял, что она беременна.
Видя, в каком плачевном положении оказалась подруга его детских лет, Вэй Цзинхэ ощутил тяжесть на сердце. К тому же, как мог он, будучи благородным мужем, поднять руку на беременную женщину?
Пусть её и объявили бунтовщицей, Вэй Цзинхэ всё равно укрыл её, прислал пищу и одежду, желая побеседовать по душам и понять, почему род Жуань замыслил мятеж.
– Если я скажу, что у моего рода Жуань и в мыслях не было бунтовать, и нас оклеветали, ты поверишь? – лишь эту фразу произнесла А-Цюн.
Вэй Цзинхэ долго всматривался в её глаза, а затем молвил:
Вскоре на его теле в области живота появилась фальшивая рана от меча, а Жуань А-Цюн бесследно исчезла.
С тех пор никто больше не имел о ней никаких вестей, и даже Ван Улан потерял её из виду во время бегства.
Куда ушла она вместе со своим ещё не успевшим явиться в мир дитя так и осталось загадкой, ставшей острой иглой, засевшей в самом сердце Сына Неба.
Вэй Цзинхэ утверждал, будто она мертва, но Мин-ди не особо верил тем словам.
А Вэй Цзинхэ и Се Фучэнь с тех пор превратились в смертельных врагов, и истинную подоплёку этого они оба прекрасно понимали.
Казалось, со стремительным бегом времени все эти дела должны были постепенно сгладиться, однако Мин-ди до последних дней своей жизни грезил о том самом тайном свитке, который так и не удалось отыскать… о сокрытой от чужих глаз тайне правящего дома.