Предложение прокурора: Глава 17
По привычке проснувшись в семь утра, я зашел во внутреннюю сеть сотрудников прокуратуры. Прокурор Чу уже отклонил моё заявление на отпуск.
Вздох вырвался сам собой. Сначала я поднялся с места, потому что пересохло в горле, и только тогда осознал, что с состоянием моего тела было что-то не так. Кожа, которой касались ладони, вся так и пылала. Навалилось гнетущее чувство разочарования, словно душевная боль превратилась в видимое глазу физическое страдание.
Я налил прохладную воду из холодильника в новый стеклянный стакан. Пока я пил, выступившая на стакане холодная влага смочила ладони.
Подумав, что после душа станет лучше, я помылся, но в зеркале отразилось лишь ещё сильнее покрасневшее от жара лицо. Поколебавшись, я взял мобильный телефон и на этот раз подал заявление на больничный. Мне не хотелось так поступать, но если прокурор Чу отклонит и это, казалось, придётся звонить и объяснять, что это не оправдание, а я действительно болен. Тщательно высушив волосы, я снова залез в свою узкую постель.
Охваченный лихорадкой, я ненадолго забылся сном, а когда испуганно открыл глаза, время начала работы уже давно прошло. Испугавшись, что опоздал, я сразу проверил внутреннюю сеть, и, к счастью, новый больничный прокурор Чу уже утвердил. Никаких входящих сообщений не было. Бессильно отложив телефон, я попытался наверстать упущенный сон до самого обеда.
Звонок в прихожую раздался в начале первого часа дня. Вздрогнув, я очнулся и, откинув одеяло, поднялся.
В голове крутилось имя лишь одного-единственного человека, кто мог позвонить в звонок моей съемной квартиры. Чу Тэсон.
Подумав, что пришел прокурор Чу, я стремительно зашагал к прихожей, до которой было всего несколько шагов. Неспособный скрыть тревогу даже после того, как вчера так дерзко с ним пререкался, я сам себе казался глупым. Посмотрев в висящее у обувной полки небольшое зеркало, я пригладил растрепанные волосы и спросил:
Неожиданно раздался голос старшего следователя Сон Ханыля. Я испытал внутреннее облегчение от того, что за дверью стоял не прокурор Чу, встреча с которым сейчас была бы крайне неловкой, но неожиданный визит коллеги застал меня врасплох.
Я наспех натянул туфли, замяв задники, и поспешно протянул руку к дверной ручке. Стоило мне открыть дверь, как я увидел старшего следователя Сона, который стоял с совершенно невозмутимым видом.
– Здравствуйте, старший следователь. Какими судьбами?
– Мне сказали, что ты заболел.
Похоже, это прокурор Чу передал ему. Я понимающе кивнул.
– Да. Кажется, сильно простудился.
– Извини, что пришел без предупреждения. Я просто оставлю кашу и сразу уйду. Подумал, ты наверняка ещё ничего не ел.
– Ну что вы, проходите. Правда, я в пижаме...
– Ничего страшного. Я просто забеспокоился, что следователь Ли живет один и мог не поесть.
Я с радостью впустил его в комнату. Лицо всё ещё горело от жара, но этот визит вовсе не был мне в тягость. Напротив, на душе стало радостно. Я привык переносить болезни в одиночестве, поэтому даже представить не мог, что кто-то из коллег станет так обо мне заботиться.
Я быстро поправил скомканное одеяло и раздвинул плотные шторы, чтобы проветрить мрачную комнату. Стоило отодвинуть плотные блэкаут-шторы, как солнечный свет хлынул внутрь, заливая всё через оконное стекло.
Я разложил маленький столик-собан, и мы сели друг напротив друга. Он достал из принесенного бумажного пакета два контейнера с кашей и два ролла кимбап.
– Я взял порцию и на себя. Подумал, вдруг получится пообедать вместе.
– Спасибо за заботу. Вы правильно сделали. Обеденный перерыв ведь такой короткий.
– Да брось. Я купил побольше, чтобы тебе осталось ещё и на ужин, если не доешь.
Я принялся помешивать ложкой рисовые зёрна, чтобы остудить кашу, от которой вовсю валил горячий пар. Это была самая обычная белая рисовая каша.
Порция оказалась огромной, но дома остатки всегда можно убрать в холодильник, так что я не спеша съел примерно половину. К кимбапу я даже не прикоснулся. Старший следователь Сон тем временем довольно быстро расправлялся со своей горячей порцией и между делом спросил:
– Следователь Ли, ты ведь разболелся из-за того, что в последнее время совсем изнурил себя расследованием? На тебе же лица нет. Видимо, температура совсем сильно подскочила.
В его словах была доля правды. Мой недуг и правда начался из-за истины, которую я раскопал в ходе следствия.
Стоило лишь вспомнить, чьим сыном на самом деле является прокурор Чу, как это знание навалилось на меня мертвым грузом. От мыслей о том, какие мрачные чувства он, должно быть, испытывал все то время, пока думал обо мне и наблюдал со стороны, это гнетущее давление становилось только сильнее.
Почувствовав, как к глазам подступают слезы, я сделал глоток холодной воды и постарался ответить как можно спокойнее:
– Вовсе нет. Просто со мной иногда такое бывает от переутомления.
– И все же. Я слышал, ты вчера засиделся допоздна. У вас с прокурором Чу точно ничего не случилось?
– Да что могло случиться? Он ведь так хорошо ко мне относится.
Я так и не решился выговориться старшему следователю Сону, хоть он и искренне за меня переживал. Забота коллеги была мне приятна, и я был благодарен ему, но в моей жизни никогда не было и не будет такого везения, чтобы я мог на кого-то положиться.
Вдруг мне вспомнилось, как прокурор Чу как-то раз спросил, не слышал ли я от старшего следователя Сона слухи о его богатсве. Когда-то я и сам планировал ненавязчиво расспросить об этом Сона, но теперь ответ был очевиден и без лишних расспросов.
Он сын Кан Усона, основателя казино, а значит, унаследовал колоссальное состояние. Интересно, если бы я раньше расспросил старшего следователя Сона о слухах вокруг прокурора Чу, смог бы я получить хоть какую-то зацепку? Впрочем, прокурор ведь даже сменил фамилию, так что большинство наверняка и понятия не имеет, что он сын Кан Усона.
Старший следователь Сон побыл у меня около получаса, скрашивая мое тоскливое одиночество, а затем поднялся с места. Я собирался проводить его до первого этажа, но он наотрез отказался, поэтому я дошел с ним лишь до прихожей, чувствуя, как внутри разливается сожаление.
– Спасибо огромное, что проведали. Увидимся завтра.
– Если температура не спадет, обязательно продли больничный. Не вздумай выходить на работу через силу. Как станет получше, дойди до больницы.
Будь прокурор Чу таким же мягким человеком, как старший следователь Сон, между нами все было бы гораздо проще.
Когда сходятся два человека, переживших глубокую боль, их тяжелые чувства растут как снежный ком. На месте растаявшего льда в итоге застывают острые сосульки. Стоит лишь слегка задеть друг друга, как на этом месте тут же открывается болезненная рана.
Я проводил взглядом спускающегося по лестнице старшего следователя Сона и закрыл дверь, когда он скрылся из виду. Я убрал остатки каши и как раз вытирал столик, когда звонок раздался снова. Подумав, что старший следователь что-то забыл, я сразу бросился к прихожей и распахнул дверь.
Я начал говорить это с радостной улыбкой, но, подняв голову, столкнулся взглядом вовсе не со старшим следователем Соном, а с прокурором Чу. От пальцев, сжимавших дверную ручку, и до самых пят меня сковал дикий узел напряжения. Все тело натянулось как струна.
Я посмотрел на него снизу вверх и замер, так и не сумев даже поздороваться. Прокурор Чу стоял прямо передо мной и выглядел куда более изнуренным и уставшим, чем обычно. Казалось, он уже очень долго не спал.
– И как так выходит, что в самые важные моменты я вечно на втором месте?
Его голос прозвучал горько. Я крепко вцепился в дверную ручку пальцами, которые все еще не до конца слушались меня от шока.
– А сам как думаешь? Давай зайдем и поговорим. Или так и будешь держать меня на пороге?
Несмотря на то, что произошло вчера, он держался все так же уверенно и властно. Мои пальцы вцепились в дверь с такой силой, что побелели кончики ногтей.
Всю ночь я твердил себе, что при встрече буду спокоен. Но стоило Чу Тэсону появиться передо мной, как все обещания рухнули, а внутри поднялась буря. И все же я заставил себя не выдавать эмоций, лицо оставалось каменным, как и учила меня вся моя жизнь.
Голос прозвучал сухо и безжизненно. Мне отчаянно хотелось отсрочить этот разговор хотя бы на один день.
Прокурор Чу нахмурился, явно не ожидая отпора.
И его можно было понять. В наших отношениях на грани всегда балансировал я, а право решать всегда оставалось за ним. Мне самому было непривычно отказывать ему, так с чего бы ему к этому привыкнуть?
Его широкая ладонь легла на дверь, не позволяя мне закрыть ее.
– Давай не будем устраивать сцен на пороге.
– Но у вас ведь нет срочных дел. Вчерашний спор просто пойдет по кругу...
– Чэха, это ведь служебное жилье.
Он перебил меня. Поддавшись этому последнему доводу, я отрешенно посмотрел через его широкое плечо на обшарпанную лестничную клетку. В любой момент здесь мог показаться кто-то из коллег.
Время было самое неподходящее, обеденный перерыв подходил к концу, и сотрудники как раз возвращались на рабочие места. Многие пользовались этим часом, чтобы заскочить к себе в общежитие.
Поняв, что упрямиться дальше бессмысленно, я неохотно отступил.
– Тогда проходите. Только я в пижаме...
– Знаю. Я слышал, как ты говорил это Сон Ханылю, пока поднимался следом.
Я шире распахнул дверь и отошел в сторону, пропуская его. Он уверенно перешагнул порог. Я бесчисленное множество раз бывал у него, а вот его визиты ко мне можно было пересчитать по пальцам. Моя комната в служебном жилье была слишком тесной, да я даже и не обустроил ее толком, поэтому мы обычно встречались у него дома.
Неловко закрыв за его спиной дверь, я кое-как вытащил из наспех надетой обуви свои тяжелые, налитые свинцом ноги. Прокурор Чу тем временем устроился перед столиком-собаном, который я так и не успел убрать. Похоже, он тоже принес еду, только сейчас я заметил в его руках бумажный пакет.
– Лицо совсем красное. Похоже, у тебя сильный жар.
– Я купил лекарства. Жаропонижающее и еще кое-что по мелочи. Еду тоже взял, но она, кажется, уже не нужна.
Его длинные пальцы небрежно толкнули в угол бумажный пакет с логотипом той самой закусочной, где подавали суп с проростками сои, мы бывали там вдвоем пару раз.
Находиться с ним с глазу на глаз было невыносимо трудно. Сердце болезненно сжалось, но я изо всех сил постарался сохранить спокойствие и заговорил первым:
– Хотите кофе? Правда, у меня только растворимый в пакетиках...
– Что вы ели со старшим следователем Соном?
Прокурор Чу ничего не ответил. Я подошел к электрическому чайнику, чтобы вскипятить воду, но он бесшумно поднялся со своего места и сзади перехватил мою руку.
– Просто иди и сядь. Ты же болеешь. Не нужно мне никакого кофе.
– Кажется, у тебя сильный жар. Лицо совсем красное.
Я неловко опустил глаза, избегая его проницательного взгляда.
Мне еще никогда не было настолько тяжело оставаться с прокурором Чу наедине, подобную неловкость я испытывал разве что в самые первые дни работы в его кабинете. При одном взгляде на него сердце почему-то глухо застучало. Слегка прижав ладонь к груди, я сел на пол напротив него. И снова с прискорбием подумал, что нужно было купить хотя бы маленький обеденный стол на двоих.
– Утром я получил распечатку звонков с телефона О Чахён.
Он сразу перешел к делу. Я сидел, едва ли не уткнувшись носом в пол, и через силу пытался уложить эту информацию в своей пылающей от жара голове.
– Мы подтвердили обстоятельства связи с подставным номером, который совпадает с тем, что был запеленгован базовой станцией в день сокрытия тела господина Кима.
– Верно. Рождественский номер.
– Разве отследить подставной телефон не трудно?
– И все же на основании того, что О Чахён созванивалась по этому подставному номеру, мы сможем получить необходимый ордер. Этот телефон наверняка принадлежит начальнику отдела Таку. Если мы возьмем данные с базовой станции и все тщательно перепроверим, то обнаружим, что он перемещался вместе с личным мобильным начальника Така, а заодно найдем связующее звено между ним и О Чахён.
– Вы пришли, чтобы сказать мне это?
– ...Нет. Просто не знал, что еще сказать.
Я медленно поднял взгляд от пола и посмотрел на прокурора Чу. Потирая подбородок широкой ладонью, он озадаченно разглядывал меня, а затем осторожно протянул руку и коснулся моей горячей от жара щеки. Едва я слегка отстранился в сторону, уклоняясь от этого прикосновения, как он тут же убрал руку. Послышался его глубокий вздох.
– О чем таком ты думал, что довел себя до болезни? У тебя еще остались невысказанные обиды? Или ты все еще сомневаешься в моих истинных намерениях?
Если говорить честно и то, и другое.
– Выкладывай все, что осталось.
Поколебавшись, я приоткрыл губы. Чувства Чу Тэсона, которые мне отчаянно хотелось подтвердить, и мои собственные эмоции, которые следовало подавить, запутались тугим клубком, причиняя невыносимую боль.
Но договорить я так и не смог. Прокурор Чу, словно теряя терпение, потянул кончиками пальцев узел галстука, ослабляя давку на шее, и тут же переспросил:
– О чем ты думал, когда спал со мной? Ну же.
От его вызывающей прямоты я с трудом сглотнул слюну.
– Вы ведь вели себя так грубо, потому что вам было противно делать это со мной.
Я не удивился. Если бы причина была в другом, он бы не стал вести себя так жестко со мной, у которого это было впервые, и не смотрел бы на меня с таким сложным выражением лица.
Прокурор Чу признался в этом совершенно открыто.
– Тогда я был уверен, что Ли Гильён виновен, поэтому мне не хотелось быть с тобой нежным. Видимо, именно этот ответ ты и желал услышать.
– А вторая половина в том, что мои предпочтения в постели действительно грубоваты. Так что не все твои догадки верны. Ты, я вижу, упорно хочешь выставить все мои поступки местью.
– Я ничего не выставляю, это лишь разумное сомнение.
– А если быть до конца честным, то я ненавидел себя больше, чем тебя, потому что не мог тебе отказать. И вину я тоже чувствовал.
Вполне естественные эмоции, которые он и должен был испытывать.
Я не мог заставить себя произнести и слова и какое-то время молчал. Но вскоре я понял, что времени на колебания нет. Эти слова все равно нужно было когда-то произнести.
И место подходило как нельзя лучше. Личное пространство служебной квартиры располагало к личному разговору куда больше, чем стены прокуратуры.
Я с трудом сглотнул слюну, шевеля отяжелевшим, словно комок жара, языком, и разомкнул сухие, потрескавшиеся от болезни губы.
– Вы, должно быть, уже знаете… но вы мне нравитесь, прокурор.
Жгучая горечь острой бритвой полоснула по горлу. Изо всех сил пытаясь сдержать подступившие слезы, я заставил себя продолжить:
– Поэтому мне так хотелось узнать, что у вас на уме. Было очевидно, что я вас привлекаю, но вы не давали никаких подтверждений, ничего не обещали, и это сбивало с толку. И только вчера я наконец получил ответы на все свои вопросы.
Я впервые перебил его и посмотрел прямо в глаза.
– Влечение определенно было. Но пока невиновность Ли Гильёна оставалась под вопросом, вы ведь просто не могли позволить себе дать волю чувствам ко мне, верно?
Темные глаза Чу Тэсона дрогнули. Не находя слов, он крепко сжал челюсти.
Его плотно сжатые губы казались мне неприступной стеной.
Ему наверняка было непросто перебороть привычку так долго ненавидеть меня и пустить в свою жизнь. Именно поэтому он и вел себя так холодно, когда я поначалу приблизился к нему со всем уважением.
К тому же вся правда еще не всплыла наружу. Пусть сейчас прокурор Чу и склоняется к мысли, что Ли Гильён невиновен, всегда остается доля вероятности.
Вероятность того, что Ли Гильён, мой отец, все-таки виновен.
Прокурор Чу наверняка думает о том же самом. Ведь мы оба – люди, которые ведут расследование.
Поэтому я понимал: даже если у него и есть ко мне чувства, он не сможет их признать. Если у нас все так сложно уже сейчас, то что станет с этими зыбкими отношениями, если причастность отца подтвердится?
Я больше не хотел раниться о людей. Особенно из-за отца.
Стараясь не выдать подступивших слез и сдерживая взгляд, я заговорил с самым невозмутимым видом, на какой только был способен:
– Мои мысли полностью совпадают с вашими, прокурор.
– ...И о чем же, по-твоему, мы думаем одинаково?
– Если мой отец виновен, мне будет тяжело смотреть вам в глаза. Я думал об этом всю ночь. Вы правы, прокурор. Поэтому... давайте сделаем вид, будто ничего не было.
После долгого молчания последовала неожиданная реакция.
Я впервые слышал у Чу Тэсона такой голос. Его голос и выражение лица выдавали полное замешательство.
Сдерживая внутреннюю боль, я произнес то, что должен был:
– Давайте вернемся к отношениям начальника и подчиненного, которые просто делают свою работу.
– ...И это твое предложение, Ли Чэха? Насчет нас с тобой?
– Да. Если бы я не перешагнул черту, то вчерашняя ситуация не стала бы для меня таким ударом. И мне не было бы так больно.
Я сам виноват в том, что из-за одиночества принял эту уязвимость за спасительную соломинку.
– Если расследование придет к выводу, что преступник – мой отец, Ли Гильён, я уволюсь по собственному желанию, если вы того потребуете.
– Пожалуйста, обращайтесь ко мне по должности, следователь Ли.
Я сидел напротив него и старался отвечать как можно тверже. Прокурор Чу, словно задыхаясь от досады, небрежно потянул вниз аккуратно завязанный галстук, ослабляя узел.
– Ты серьезно?.. Думаешь, если мы сейчас все прекратим и вернемся к сугубо деловым отношениям, то все, что между нами было, просто испарится?
– Раз уж вы, прокурор, до сих пор так и не определились, не вижу причин, почему мы не сможем этого сделать. Вы шли на этот шаг осознанно, а я – нет, и мои чувства были гораздо глубже. К тому же теперь мне кажется, что все это изначально было ошибкой. Тот случай на крыше прокуратуры, когда я, ничего не зная, уверял вас в невиновности отца и просил взглянуть на дело под другим углом.
– Для следователя это был вполне логичный и обоснованный довод.
– Для обычного следователя – возможно, но сын подозреваемого не имел права говорить подобное сыну жертвы.
Прокурор Чу в явном унынии забарабанил пальцами по колену, тяжело вздохнул и запустил руку в волосы. Его безупречная укладка растрепалась.
– ...А если мне все равно, даже если Ли Гильён окажется виновен?
– Я знаю, что грехи отца – это не мои грехи. Но я все равно не смогу смотреть вам в глаза. По крайней мере до тех пор, пока суд не вынесет окончательный приговор.
– То есть, даже если я не против, ты все равно не передумаешь?
– До сих пор я как-то справлялся со своей жизнью, но еще одного удара от сына жертвы я просто не вынесу. Мне вполне хватило и тех ран, что вы уже нанесли мне своими словами.
– За то, что я сказал... мне жаль...
– Вам не нужно извиняться снова. Я не считаю, что ваши слова были брошены на ветер.
Прокурор Чу с потерянным видом опять взъерошил волосы. Его блуждающий взгляд, совсем не похожий на обычный проницательный прищур, на мгновение замер на полу, а затем поднялся к моему лицу.
– ...Тогда следующий вопрос. Как быть с работой, пока не вынесут приговор?
Прокурор Чу поднялся со своего места. Я тоже попытался встать, и он потянулся ко мне, чтобы придержать за руку и помочь, но я мягко отстранился, не желая опираться на него. Его большие ладони на мгновение беспомощно зависли в воздухе.
В глубине его темных глаз, подобно мареву, поднималось мутное, хаотичное смятение. В его взгляде читалась глубокая растерянность, но злости на меня не было.
Если вспомнить тот день на крыше, когда он предложил мне сотрудничество, в его глазах тогда таилось множество слоев какого-то мрачного чувства, которое можно было принять за ненависть. В тот момент я и представить не мог, что это был гнев, обращенный на сына человека, убившего его отца.
Прокурор Чу медленно опустил руки, которые до этого сиротливо висели в воздухе, и негромко произнес:
– Отдыхай, пока не спадет жар. Не вздумай выходить на работу через силу.
Прокурор Чу молча направился к прихожей и обулся. Я наспех сунул босые ноги в обувь с замятыми задниками и двинулся было вслед за ним, но он внезапно замер, из-за чего я едва не уткнулся носом в его спину.
Я подумал, не хочет ли он сказать что-то еще, но он лишь слегка повернул голову и сухо попрощался:
– Да, прокурор. И за еду, и за лекарства… спасибо за все. Суп я разогрею на ужин. Он мне очень даже пригодится.
Как и в случае со старшим следователем Соном, я открыл входную дверь и стал смотреть вслед спускающемуся по лестнице Чу Тэсону. На душе было невыносимо тоскливо из-за того, как вчерашняя ссора и признание О Чахён в один миг перевернули наши отношения. Сердце сжималось от такой сильной боли, будто оно готово было полностью истлеть и превратиться в ничто.
Одинокий силуэт прокурора Чу, который всегда казался несокрушимым, скрылся за поворотом лестницы. Он ни разу не оглянулся, но я всем телом ощущал, как остро он чувствовал мой взгляд.
Стоило мне запереть дверь и вернуться в комнату, как почти сразу раздался точно такой же стук. Едва я открыл дверь, как массивная фигура буквально втиснулась в прихожую, тесня меня назад, так что я даже не успел разглядеть гостя. От неожиданности я выпустил из рук ручку, и дверь с грохотом захлопнулась. Запертый в комнате воздух тяжело всколыхнулся.
Испуганно вскинув голову, я встретился взглядом с прокурором Чу. Он тяжело и горячо дышал, будто бежал по ступеням.
– Да что же это такое… Почему я теряю всякое самообладание, стоит мне только увидеть твое лицо?
Прокурор Чу мягко, но уверенно прижал меня спиной к стене прихожей и посмотрел сверху вниз, полностью заключая в свои объятия.
Я крепко прикусил нижнюю губу, а затем, преодолевая тяжелое давление его близости, медленно поднял на него глаза. Ведь это я только что предложил вернуться к деловым отношениям, а значит, должен был отказать. Но в голову вдруг пришла мысль, что этот поцелуй может стать последним.
Мысль о том, что если я упущу этот шанс, то больше никогда не смогу его поцеловать.
И о той ничтожной вероятности, что Ли Гильён все-таки виновен.
Сначала я медленно встретился с ним взглядом. Казалось, все чувства, что таились в моих глазах, вращались вокруг одного лишь него.
– Пусть это будет нашим прощальным… поцелуем. Поставим точку в наших отношениях.
Дрожащим голосом я провел эту черту.
Стоило мне ответить, как его крупные пальцы ласково, нежнее обычного, коснулись моих бровей и щеки. Лицо Чу Тэсона с его безупречными, правильными чертами стало медленно приближаться ко мне.
Раздался его приглушенный, низкий шепот:
– Только давай не будем делать это, будто в последний раз.
– Целуй так, словно это наш самый первый раз.
Он убрал мои руки, перехватил меня за талию и мягко накрыл мои губы своими. Его горячий язык несколько раз коснулся моей плотно сжатой нижней губы, умоляя раскрыться. В этом движении не было привычной резкости, лишь осторожное, почти трепетное прикосновение, словно он бережно исследовал мою кожу.
Сдерживая дрожь и глуша отчаянное желание сбежать, я наконец медленно приоткрыл рот. Его горячее, требовательное дыхание тут же проникло внутрь.
Прокурор Чу осторожно ласкал меня, углубляя поцелуй, но ни разу не позволил себе грубости. Мы делились друг с другом прерывистым, сокровенным дыханием. Стоило ему увлечь мой язык за собой и неторопливо поцеловать, как лихорадочный жар, терзавший тело, вспыхнул с новой силой. Глаза сами собой наполнились слезами.
Каждый раз, замечая, что мне не хватает воздуха, он на мгновение отстранялся, едва задевая мои губы и ласково оглаживая щеку и шею. Стоило мне немного успокоиться, как он снова мягко вовлекал меня в поцелуй. Я отчаянно пытался восстановить сбившееся дыхание в эти короткие передышки, но когда он вновь перехватывал мои губы и проникал внутрь горячим языком, я мгновенно терял контроль.
Его пухлые губы сминали мои, а тяжелое, уверенное давление заставляло меня слабеть. Дыхание окончательно перехватило, и я судорожно вцепился пальцами в ткань его рубашки, пытаясь удержаться на ногах. Из груди вырвался рваный вздох.
Чем дольше длился этот поцелуй, тем настойчивее становился прокурор Чу, не давая мне ни единого шанса отстраниться. Он вел себя мягко, но с невероятным, неослабевающим напором.
Я чувствовал, как его возбуждение сквозь брюки время от времени прижималось к моему телу, но прокурор Чу не заходил дальше поцелуя. Жар окончательно затуманил сознание. Все тело словно плавилось и растекалось. Каждый раз, когда мы сплетались горячими языками и судорожно сглатывали общую слюну, меня била мелкая дрожь от подступившей изнутри тоски.
В какой-то момент его пальцы скользнули между моих, раздвигая их, и он крепко переплел наши руки в замок. Я неловко согнул свои расставленные пальцы, едва удерживая его крупную ладонь, и продолжал отвечать на этот бесконечный поцелуй.
Мы долго стояли в прихожей, прильнув к губам друг друга. Намного дольше, чем в наш самый первый раз, совершенно потеряв счет времени.
Все было именно так, как сказал прокурор Чу, это было похоже не не прощание, а на самый первый поцелуй.
На следующий же день я вышел на работу. Жар спал не до конца, да и встречаться лицом к лицу с прокурором Чу по-прежнему было неловко, но я не мог позволить делам копиться. Пусть и не в такой степени, как прокурор Чу, я тоже был в некотором роде перфекционистом, когда дело касалось обязанностей, поэтому не мог бросить работу на несколько дней.
Между нами воцарилась натянутая, едва уловимая атмосфера. Даже оставаясь со мной наедине, прокурор Чу был более вежлив со мной вежливо, и я в ответ тоже соблюдал строгую дистанцию, проявляя к нему полное почтение. Естественно, количество наших разговоров заметно сократилось.
В итоге мы действительно вернулись к неопределенным, деловым отношениям.
Как бы то ни было, мой отец оставался официальным подозреваемым в убийстве Кан Усона. С одной стороны, я чувствовал вину перед прокурором Чу, сыном жертвы, но в то же время мне было трудно закрывать глаза на те мрачные мысли, которые он так долго таил в себе, обманывая меня.
Перед началом сверхурочной работы я один спустился в столовую, поужинал и, вернувшись, заметил, как прокурор Чу пристально посмотрел на меня с явным замешательством на лице. Впервые за долгое время наши взгляды пересеклись так надолго.
– Тебе не обязательно было заходить так далеко.
Вместо упрека или резкости в его голосе прозвучала тихая растерянность.
Поняв, что он попал в самую точку, я покраснел, словно подросток. Я чувствовал себя мальчишкой, чьи очевидные мысли взрослый легко прочитал насквозь. Пытаясь скрыть стыд, я выдавил оправдание, в которое и сам толком не верил:
– Вы видели, что я ухожу, но ничего не сказали, вот я и подумал, что все в порядке. К тому же мне казалось, что в последнее время вам и самому со мной неловко...
– Это ты, следователь Ли, хочешь держаться от меня подальше. Даже если мы начальник и подчиненный, мы вполне можем обедать вместе.
Его слова были чистой правдой, поэтому я лишь молча прикусил губу.
Я действительно хотел от него отдалиться. По крайней мере до тех пор, пока не докажут невиновность отца. Мне не хотелось еще сильнее портить наши и без того натянутые отношения, но в то же время страх внутри только рос. Мысль о том, что отец мог и правда убить отца прокурора Чу, приводила меня в такой ужас, что теперь я не мог уснуть по ночам даже после таблеток.
Ведь если все подтвердится, я больше не смогу оставаться рядом с прокурором Чу. У меня просто не было смелости нести на себе этот сокрушительный груз вины.
И каково это, оставаться рядом с сыном человека, которого убил твой собственный отец? Я и сам не знал, храбрость это с моей стороны или простое бесстыдство.
Почистив зубы, я вернулся к рабочему столу, поставил мокрую щетку в стакан и открыл папку с документами. Я чувствовал, как прокурор Чу смотрит на меня в профиль, но сдержался и не повернул головы. Его взгляд по-прежнему долго задерживался на мне. Притворяясь равнодушным, я всеми силами подавлял в себе отчаянное желание посмотреть на него, словно заставлял себя пить яд.
Прокурор Чу так и не позвал меня по имени и в конце концов просто опустил голову. В этой тишине его тяжелый вздох показался мне грохотом яростной волны, разбивающейся о скалы.
Пытаясь сохранить невозмутимый вид, я взял себя в руки и открыл файл Excel. Кончики пальцев, которыми я судорожно сжимал мышку, заметно дрожали. Мне предстояло отследить подставной номер телефона и мобильный начальника отдела Така. Я изо всех сил старался сосредоточиться исключительно на порученном деле.
Как только мы получили данные с базовой станции, поиски следов начальника Така пошли быстрее. Конечно, часами изучать сотни тысяч цифр, присланных оператором, так что глаза лезли на лоб, было невыносимо тяжело. Но наша цель была предельно ясна, и маршрут подставного телефона «1225» почти полностью совпал с перемещениями телефона начальника Така.
В течение нескольких дней я скрупулезно сверял координаты телефона начальника Така и подставного номера, выделяя совпадения маркером. Накопив достаточный объем данных, я переслал их прокурору Чу. За это время мне удалось обнаружить еще один подставной телефон, который вел себя подозрительно. Схожий номер то и дело мелькал в базе, и когда я проверил его, выяснилось, что этот неопознанный мобильный тоже был зарегистрирован на имя гражданина России.
– Этот второй подставной телефон, который ты нашел, совпадает с маршрутом начальника Така гораздо чаще, чем «1225». Может, «1225» был лишь запасным, а этот новый – его основным телефоном?
Прокурор Чу высказал свое мнение, изучая предоставленные данные. Когда мы говорили о работе, неловкость между нами немного отступала, поэтому я смог открыто посмотреть на него со своего рабочего места по диагонали и ответить:
– Да, мне тоже кажется, что именно второй телефон был у него основным. С обоих номеров зафиксированы звонки О Чахён. Судя по всему, у нее тоже есть подставной телефон, хотя звонила она не так часто.
– Я передам эти сведения прокурору Юну.
Прокурор Чу делился с прокурором Юном всей информацией, которую нам удавалось раскопать. Я, как обычно, структурировал данные по звонкам и подготовил для него дополнительные материалы.
Время близилось к ночи, когда в дверь кабинета кто-то постучал.
В голову сразу пришла мысль: неужели это начальник отдела Так Сонун? Ведь в последнее время мы выслеживали его практически в открытую.
Весь напрягшись, я поднялся со своего места, но в кабинет под номером 512 зашел прокурор Юн. Увидев его, я с облегчением перевёл дух и слегка поклонился.
Прокурор Юн вежливо кивнул мне в ответ. Прокурор Чу встретил его, даже не поднявшись с места.
– Какими судьбами в такое время? Я думал, ты уже ушел домой.
– Из 512-го кабинета приходит столько материалов, что о доме и думать некогда. К тому же я хотел обсудить кое-что в присутствии следователя Ли Чэхи.
Прокурор Юн Кюхо пододвинул стул старшего следователя Сона и сел между моим столом и столом прокурора Чу. Закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди, он подался вперед к прокурору Чу. Его взгляд быстро пробежался по экрану монитора, словно он пытался что-то найти. Но, не заметив ничего особенного, он выпрямился и спросил:
– Прокурор Чу, собираешься запрашивать ордер на начальника отдела Така?
– Насчет ордера на арест не уверен, но для обыска и выемки документов, а также проверки банковских счетов оснований более чем достаточно. Мы нашли еще один подозрительный подставной номер, помимо «1225». Он перемещался вместе с телефоном начальника Така гораздо чаще. К тому же само наличие подставного телефона – это уже нарушение закона, так что ордер нам дадут.
– А что насчет начальника первого отдела?
– Ему мы доложим в ближайшее время.
– Через начальника первого отдела нужно добиться, чтобы заместитель прокурора прокуратуры Танхёна1 привлек начальника отдела Така к дисциплинарной ответственности. Разве можно нормально вести следствие, если мы работаем в одном здании и постоянно сталкиваемся?
1 Урок “прокуратура Танхёна и её должностные лица”: Прокурор окружной прокуратуры (самый главный дядя во всей прокуратуре) -> его заместитель (второе по рангу лицу после самого прока) -> начальники отделов - прокуроры (начальник 1-го, начальник 2-го уголовного отделов и т.д.) -> прокуроры (рядовые прокурорчики, делятся на гос. обвинителей - ходят на процессы в суд и на надзорников - общий/уголовный надзор; прокурор Чу, прокурор Юн и др. работники отделов) -> старшие сотрудники кабинетов (Сон Ханыль, в ориге его должность звучит как начальник отдела/старший сотрудник, чтобы избежать путанницы с начальством, он - старший следователь, т.к. выполняет схожие с Чэхой функции, но по должности выше его) -> следователи (Ли Чэха, сотрудник следственного аппарата, работающий при прокуратуре) -> специалисты (делопроизводители и иные помощники; делопроизводитель Но Сухёк).
– И правда, какое уж тут расследование. Но он ведь наш коллега, из нашей системы. Мне и самому как-то не по себе от того, что приходится привлекать к ответственности начальника отдела.
– Главное, что председатель Осон настроен на сотрудничество. К тому же для верхушки покрывать убийство или сокрытие тела – это слишком большой риск. Это ведь не банальная покупка секс-услуг или получение взятки. Они не станут его защищать. Скорее уж, наоборот, первыми поспешат снять с начальника отдела Така погоны.
В словах обоих прокуроров был резон. Как утверждал прокурор Юн Гюхо, руководство вполне могло попытаться выгородить своего сотрудника. С другой стороны, логика прокурора Чу Тэсона тоже была верна: преступление слишком тяжкое, а сам начальник отдела Так не имел за спиной влиятельных покровителей, так что от него могли избавиться при первой же возможности. Сама О Чахён в скором времени должна была пойти под суд по обвинению в употреблении наркотиков, поэтому она ничем не могла ему помочь.
Прокурор Юн, все еще сидя со скрещенными на груди руками, тяжело вздохнул и озадаченно нахмурился.
– Прокурор Чу, я ведь изначально брался за это, думая, что дело ограничится обычными наркотиками.
– Запрашивать ордер на начальника отдела Така – это уже перебор. Если дело не раздуется до таких масштабов, что о нем начнут трубить в прессе, нас самих могут выставить предателями, которые пошли против своего же коллеги. Может, пока попридержим ордер? Мы ведь можем вести расследование и без заключения под стражу.
– Нельзя. Как ты и сам сказал, прокурор Юн, он наш коллега. У него более чем достаточно возможностей для уничтожения улик.
– Да уж, дела… Прокурор Чу, ты ведь не передумаешь?
Как бы то ни было, стоило нам официально запросить ордер, и на наш пятьсот двенадцатый кабинет все вокруг начали бы смотреть волком. Я был внутренне готов к тому, что по прокуратуре поползут грязные слухи, да и прокурор Чу, судя по всему, принял окончательное решение уже очень давно. Вот только прокурор Юн Гюхо, кажется, все еще не был к этому готов.
Внешне прокурор Юн вроде бы согласился с доводами коллеги и кивнул, но тут же с тревогой спросил:
– Но ведь все наши улики – косвенные, разве нет?
Прокурор Чу на мгновение замялся, но почти сразу решил говорить начистоту.
– У начальника отдела Така и О Чахён есть общий сын. И ДНК этого сына обнаружили на месте сокрытия трупа.
– Раз на месте преступления был сын, начальник отдела Так просто не мог остаться в стороне. К тому же маршруты перемещения его мобильного телефона полностью это подтверждают.
– Общий сын? Обалдеть… И как им только удавалось столько времени скрывать и растить ребенка?
– Сколько бы я ни копал, по этому парню нет вообще никакой информации.
– Стоит только это выяснить, и все дело сразу будет раскрыто.
– Главное, чтобы он не попытался уничтожить улики еще до того, как нам выдадут ордер.
– Я предвидел это, поэтому уже давно приставил к нему детективов для скрытого наблюдения. За всеми вещами, которые выносят из его дома, ведется строгий контроль. За О Чахён тоже следят. А у тебя, прокурор Юн, получилось что-нибудь разузнать за это время?
Прокурор Юн, который до этого момента смотрел исключительно на прокурора Чу, медленно перевел взгляд на меня. Его глаза оставались настороженными.
– Дело прокурора Юн Соён... Вы ведь тоже о нем знаете, следователь Ли?
Я ответил честно. Если уж мне было известно, что прокурор Юн Гюхо и прокурор Юн Соён – брат и сестра-близнецы, то во всей прокуратуре вряд ли нашелся бы человек, который этого не знал. К тому же я работал следователем у прокурора Чу Тэсона, так что моя осведомленность выглядела вполне естественно.
Прокурор Юн кивнул, словно ожидал такого ответа, и спокойно продолжил:
– Дело о коррупции в строительной сфере, связанное с О Чахён и казино, уже давно закрыто за истечением срока давности, но в последнее время я решил снова его раскопать. Прокурор Чу то и дело упоминал имя О Чахён, и во мне с новой силой всколыхнулось старое чувство несправедливости. Было невыносимо тяжело. Но когда я начал копать, то выяснил, что прокурора Юн Соён преследовал именно начальник отдела Так Сонун. Оказывается, они были сокурсниками по Институту судебных исследований и обучения.
Брови прокурора Чу резко взлетели вверх.
Если и был на свете человек, чьё сердце пострадало от того дела не меньше, чем у прокурора Юна, то это определенно был Чу Тэсон. Об убийстве его отца, Кан Усона, и говорить не приходилось.
Казалось, прокурор Чу умело подавлял вспыхнувшее чувство предательства, но при прямом упоминании начальника отдела Така в его темных зрачках промелькнула глубокая, невыносимая боль. По крайней мере, мне так показалось. Я гадал, действительно ли он справляется со всем этим так же хорошо, как выглядит со стороны, но при нашей нынешней отстраненности узнать это не было никакой возможности.
Прокурор Юн посмотрел на прокурора Чу, подтверждая свои слова.
– Судя по всему, начальник отдела Так просил Соён замять то дело, чтобы защитить О Чахён. Но в процессе я наткнулся на один любопытный факт.
– Прокурор Чу, ты ведь сейчас копаешься в старых делах начальника отдела Така?
– Бывший следователь, который работал под началом Така, рассказал, что примерно за полгода до смерти мужа О Чахён поднялся жуткий шум из-за пропажи вещественного доказательства. Сам следователь не вел то дело, поэтому деталей не помнит. Я тоже попытался навести справки, но так ничего и не нашел. Внутри ведомства это дело замяли как сугубо прокурорскую ошибку, так что никаких записей вообще не осталось.
Этот слух только подкреплял подозрения прокурора Чу Тэсона. Не исключено, что начальник отдела Так вынес изъятые по одному из своих дел медицинские препараты и использовал их для совершения преступления.
Значит, прокурору Юн Гюхо все-таки можно доверять? Раз он поделился настолько важной зацепкой, которая могла стать ключевой уликой, его преданность делу больше не вызывала сомнений.
Прокурор Юн непринужденно закончил разговор:
– Думаю, тебе стоит разузнать, что это было за дело, прокурор Чу. Ну а я на сегодня, пожалуй, пойду.
Он поднялся со стула, открыл дверь и уже собирался выйти, как вдруг обернулся к прокурору Чу:
– Ах да, когда ты собирался встретиться со вторым сыном председателя Кан Усона?
На этот раз пришла моя очередь удивленно взглянуть на прокурора Чу. Я слышал об этом впервые. Прокурор Чу наверняка заметил мой взгляд, но даже не повернулся в мою сторону, продолжая смотреть на прокурора Юна. Тот спокойно кивнул:
– Удачи тогда. И вам тоже хорошего вечера, следователь Ли.
Я встал с места и вежливо поклонился. Стоило двери с негромким щелчком закрыться, как между нами снова воцарилось тяжелое молчание.
Тишину нарушил я сам. Прокурор Чу, который, видимо, собирался ехать один, помедлил с ответом, а затем перевел взгляд на лежащие на столе документы. Было очевидно, что он намеренно избегает встречаться со мной глазами. Он неохотно ответил:
– Я поеду с вами. Вы ведь собираетесь к нему из-за улик, связанных с паролем от замка?
– Именно поэтому я и должен поехать. До тех пор, пока не выяснится, кто именно дважды набрал измененный код в тот день и почему на шиле обнаружили ДНК, главным подозреваемым остается Ли Гильён.
Ответ последовал с короткой задержкой.
– …Поступай как знаешь. Ты ведь упрямый, следователь Ли. Кстати, мы с братом не ладим. Атмосфера будет паршивой.
– Так вот почему вы до сих пор ни разу не говорили с ним подробно о деле вашего отца?
– Да. Мы и раньше-то не особо общались, а после событий несколько лет назад совсем отдалились друг от друга. Я даже не думал обсуждать это с ним.
– В таком случае присутствие следователя пойдет на пользу. Возможно, ваш брат охотнее пойдет на контакт.
Прокурор Чу неохотно, но согласился со мной.
Я закапал искусственную слезу в пересохшие глаза. Пару раз моргнув, небрежно смахнул кончиками пальцев выступившие излишки лекарства и, снова открыв усыпанные цифрами таблицы, спросил как бы невзначай:
– А почему вы с братом не ладите?
– Во-первых, потому что я заставил его тоже сменить фамилию. А во-вторых...
Он ненадолго замялся, но заговорил снова, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Он по-прежнему не смотрел на меня, изучая лежащие перед ним бумаги.
– ...Потому что он долгое время был влюблен в прокурора Юн Соён.
В груди словно повернулся тяжелый валун. Его отца убили, а девушка, которую любил его брат, его собственный близкий человек и друг, погибла, не вынеся давления. Как после всего этого Чу Тэсон умудряется до сих пор работать в прокуратуре и вести привычный образ жизни, будто ничего не случилось?
В этот миг мне до безумия стало жаль Чу Тэсона и ту жизнь, которую ему приходилось влачить.
Даже если он действительно сблизился со мной ради мести, мне захотелось покорно принять этот удар и погибнуть от его руки.
Но человек, которого я так отчаянно жалел, перелистывал лежащие перед ним документы с совершенно невозмутимым видом, будто у него и вовсе не было сердца. На его длинных пальцах, как и всегда, были надеты привычные синие резиновые напальчники.
Только в субботу, уже сев в машину к прокурору Чу, я наконец узнал, куда именно мы направляемся. В навигаторе был вбит адрес гончарной мастерской в Сеуле. Оказалось, его брат живет гораздо дальше, чем я думал.
– Ваш брат работает в этой лавке посуды?
– Он там хозяин. По специальности он керамист.
С трудом верилось, что у сурового прокурора Чу может быть младший брат, выбравший искусство. На редкость странное сочетание.
Из-за субботних пробок дорога заняла почти три часа. Сказалось и то, что Танхён – небольшой город на окраине провинции Кёнгидо. Пожалуй, на поезде вышло бы быстрее.
Машина намертво застряла в плотном потоке. Прокурор Чу, не отрывая взгляда от дороги, впервые за долгое время нарушил тишину:
– Ты все еще думаешь, будто я сблизился с тобой ради мести?
Его темные зрачки на миг скользнули по моему лицу, после чего он снова уставился вперед.
– Я подумал… если бы вы действительно хотели мне отомстить, то вряд ли стали бы помогать, когда на меня в полиции повесили ложное обвинение.
– Но и облегчать жизнь сыну Ли Гильёна или нянчиться с ним вам тоже не хотелось. Думаю, какое-то такое намерение у вас все же был.
– Довольно трезвое суждение. Рад, что следователь Ли не стал попусту растрачивать свой острый ум и хорошенько все обдумал в одиночестве.
– ...Могли бы ради приличия хоть немного опровергать мои слова. Меня за всю жизнь так часто ненавидели, что я привык к этому и понял бы все, даже если бы вы сказали “нет” из вежливости.
– Я бы и рад, да только совсем не умею лгать.
– Вы и в детстве с братом не ладили?
Прокурор Чу ненадолго замолчал, а затем добавил:
– Если твои мрачные догадки насчет меня изменились, есть ли шанс, что мы пересмотрим наши отношения?
– Нет. Мне казалось, в прошлый раз я выразился предельно ясно.
– Да нет, ты ведь сейчас сам осторожно прощупываешь почву. Вот я и подумал, могу ли я надеяться.
Его замечание попало в цель, поэтому я лишь молча прикусил язык.
Тем временем машина миновала плотные городские кварталы Сеула и въехала в довольно тихий, окраинный район. На одной стороне улицы виднелись старые многоквартирные пятиэтажки, а на другой теснились ветхие торговые лавки. Стоило свернуть чуть глубже во дворы, как замелькали маленькие частные дома с собственными двориками, а в самой глубине квартала обнаружилась та самая гончарная мастерская.
Мастерская, судя по всему, процветала. Внутри было полно посетителей, пришедших сюда в выходной день. Вокруг теснились модные кофейни, а вывешенные снаружи постеры говорили о том, что здесь время от времени устраивали выставки керамики. Заглянув в краткую биографию владельца, я узнал, что он окончил тот же университет, что и прокурор Чу. Один из самых престижных вузов страны.
– Ваш брат, должно быть, тоже отлично учился.
…С таким отношением они точно не могли ладить. Понятно, что сам прокурор Чу учился лучше, но ответить «не особо», зная, что брат окончил тот же топовый университет – было очень в стиле Чу Тэсона.
Прокурор Чу замер перед стеклянной дверью. Эта секундная нерешительность была совершенно на него не похожа. Но вот он сглотнул, взялся крупной ладонью за холодную серебристую ручку и толкнул дверь. Пройдя мимо занятых покупателями продавцов, он направился прямиком к рабочей студии в глубине и постучал.
Почти сразу дверь приоткрылась. На пороге появился мужчина, с лицом очень похожим на прокурора Чу, но с более тонкими и утонченными чертами. Он был поменьше брата, но все равно выше меня. Едва завидев брата, Чу Усон резко нахмурился и тут же захлопнул дверь перед его носом.
Прокурор Чу тяжело вздохнул. Когда он снова замахнулся, чтобы со всей силы забарабанить в дверь, я преградил ему путь и мягко покачал головой, прося остановиться. А затем сам аккуратно постучал и позвал его брата.
– Чу Усон-сси, я следователь Ли Чэха из прокуратуры Танхёна. Мы приехали, потому что хотели спросить вас о кое-каких деталях по делу.
Услышав мои слова, Чу Усон немного помедлил, но все же открыл дверь. Только тогда он, кажется, заметил меня. Переведя взгляд с одного на другого, он с недовольным видом отступил в сторону. В отличие от старшего брата, который никогда не показывал истинных чувств, младший совершенно не умел скрывать эмоции. Их характеры и профессии были полной противоположностью друг другу.
Прокурор Чу молча прошел внутрь, а я вежливо и низко поклонился его брату, которого видел впервые. Мне хотелось проявить должное уважение к сыну Кан Усона. К тому же он был младшим братом Чу Тэсона.
Студия оказалась заставлена керамикой. Здесь были как еще не законченные работы, так и полностью готовые изделия. Обойдя установленный прямо по центру гончарный круг, мы прошли к столу в глубине комнаты и сели.
Чу Усон с отсутствующим и раздраженным видом устроился напротив. Было очевидно, он едва сдерживается, чтобы не сорваться на брата, и сдерживает этот порыв только из-за моего присутствия.
Стоило прокурору Чу спросить об этом, как тот сразу перехватил инициативу:
– Что вообще стряслось, раз ты притащил с собой целого следователя?
– Хочу спросить про дело отца.
Услышав слово «отец», Чу Усон заметно вздрогнул. Его густые брови гневно сошлись на переносице, и он небрежно, даже грубо, кивнул подбородком в мою сторону:
– Ты при следователе так спокойно говоришь «отец»? Можно подумать, так и надо.
– Он в курсе всего дела. Ему можно полностью доверять, так что говори как есть.
– …Значит, он и про то, что ты фамилию сменил, тоже знает?
– И зачем тогда было устраивать весь этот цирк с усыновлением, если ты теперь на каждом углу треплешься, что ты из семьи Кан?
В этой язвительной манере Чу Усон был точной копией своего старшего брата. Впрочем, несмотря на колючую реакцию, прокурор Чу внешне оставался абсолютно спокоен. В его глазах промелькнула едва заметная тень досады, но он быстро взял себя в руки и расслабил напряженные плечи. А затем ответил брату мягче, словно пытаясь его успокоить:
– Знает только следователь Ли. Больше никто.
– Ладно. И что конкретно вас интересует, следователь?
Мне уже приходилось допрашивать сотни свидетелей, которые наотрез отказывались говорить. И хотя вести диалог с таким резким и раздраженным человеком было малоприятно, моего профессионального опыта вполне хватало, чтобы не пасовать и не перекладывать всю работу на прокурора Чу. Я пододвинул стул ближе к столу и достал телефон.
– Вы не против, если я включу диктофон?
Чу Усон согласился удивительно легко, но тут же выставил условие:
– Только пусть вопросы задает следователь. С нашим великим прокурором у меня нет никакого желания разговаривать.
Я повернулся к прокурору Чу, он со вздохом едва заметно кивнул в знак согласия. Я нажал кнопку записи. Прямо рядом со столом тянулась большая стеклянная перегородка, и проходящий сквозь нее яркий солнечный свет целиком заливал фигуру Чу Усона.
Они были похожи. Невероятно похожи.
Я завороженно разглядывал мужчину, чьи глаза одновременно так сильно напоминали глаза прокурора Чу и в то же время были совсем другими, а затем заставил себя заговорить:
– Я бы хотел расспросить вас о той ночи...
Взгляд прокурора Чу, устремленный на меня сбоку, обжигал сильнее полуденного солнца.
– Что именно вы делали, когда услышали тот звук?
– Спал. Я ведь еще пятнадцать лет назад обо всем рассказал. Можете просто открыть материалы полиции и почитать.
– Разумеется, мы изучили все полицейские отчеты. Но нам бы хотелось уточнить детали. В то время вы учились в первом классе старшей школы. Вы обычно чутко спали? Вас легко было разбудить?
– Да, я сплю очень чутко. Но тогда я услышал только звук из прихожей. Комната отца находилась далеко от входа, да и звукоизоляция там была хорошая, так что шума драки я расслышать не мог. К тому же я проснулся не до конца, поэтому сразу же снова уснул.
– Когда дверь открылась в первый раз, вы слышали писк кнопок электронного замка?
– Слышал. Именно поэтому я и понял, что отец сильно пьян. Обычно он пользовался магнитной картой. Пароль он вводил только тогда, когда был мертвецки пьян, и его привозил личный водитель. Ли Гильён, вы ведь знаете его, верно? Этот ублюдок-убийца.
Привычное клеймо, которое так часто вешали на моего отца, внезапно сорвалось с губ незнакомого человека.
Я ответил совершенно спокойно. Это оскорбление я слышал слишком часто, чтобы оно могло меня задеть, но сидевший рядом прокурор Чу снова надолго задержал взгляд на моей щеке. Было заметно, что эта ситуация его тяготит, он нервно постукивал пальцами по бедру, словно не на шутку разнервничался.
– А когда звук раздался во второй раз?
– Я как раз немного задремал, но снова слегка проснулся.
– И тогда тоже был слышен писк кнопок?
– Нет. Ли Гильён ведь уходил, так что никакого писка быть не могло.
– А в третий раз, когда замок сработал снова? То есть когда Ли Гильён вернулся в дом.
Чу Усон потер щеку и на мгновение поднял глаза к потолку, словно пытаясь восстановить в памяти события той ночи.
– Хм, вообще-то в полиции меня настолько подробно обо всем этом точно не расспрашивали.
Чу Усон еще какое-то время пытался раскопать старые воспоминания. Я сам того не замечая, крепко прикусил пересохшую нижнюю губу.
Если полицейские протоколы были составлены верно и убийца действительно снова ввел пароль при возвращении, это означало бы только одно – мой отец согласился на заказное убийство. От жуткого напряжения в груди стало тесно.
Пока я тонул в этих мыслях, Чу Усон наконец заговорил:
– В третий раз... Ли Гильён просто постучал в дверь.
Этот короткий ответ обрушился на меня словно ледяной водопад.
Мы с прокурором Чу одновременно вздрогнули. В материалах полицейского следствия все было записано совершенно иначе.
Стоило мне приоткрыть рот, как наружу вырвался дрожащий голос:
– Но в отчетах полиции черным по белому написано, что звук набора пароля был слышен дважды.
– Я тогда просто сказал, что слышал писк кнопок электронного замка. Они, видимо, сами записали так, как им было удобно.
Такой вариант вполне имел право быть. Следователи были на сто процентов уверены в вине Ли Гильёна, поэтому предвзято решили, что при втором возвращении он тоже сам набрал код на панели.
Почувствовав на себе пристальный взгляд сидящего рядом прокурора Чу, я медленно повернул голову. Наши глаза встретились.
Заметил ли прокурор Чу, как в глубине моих зрачков вспыхнул едва уловимый огонек надежды? Надежды на то, что отец может быть невиновен. Ведь если преступник постучал в дверь, чтобы его впустили, значит, это был знакомый хозяина, который не знал пароля. А это означало, что убийца – не Ли Гильён.
С трудом сглотнув слюну пересохшим горлом, я снова перевел взгляд на Чу Усона.
– То есть Кан Усон сам подошел и открыл ему дверь?
– Хм, я никогда особо не задумывался над этой деталью… Но, похоже, все так и было. Помню, после стука прошло прилично времени, прежде чем щелкнул замок открывающейся двери.
– В четвертый раз Ли Гильён уже уходил из дома наружу, так что никаких звуков не было. Только хлопок закрывшейся двери.
– Вы сказали, что в третий раз кто-то постучал. Значит, в звонок никто не звонил?
– Вы помните, насколько громким был этот стук?
– Эм… кажется, был довольно тихим.
– Если стук был тихим, как же вы умудрились его услышать и проснуться?
Чу Усон скрестил руки на груди. На лице свидетеля, вспоминавшего тот страшный момент, не было ни грусти, ни ярости. Похоже, пятнадцать прошедших лет полностью стерли былую боль из его памяти. Чу Усон осторожно произнес:
– ...Думаю, я проснулся потому, что стук повторился несколько раз. Тихо, но многократно. Отец долго не открывал дверь. Наверное, из-за того, что был пьян. Ему ведь требовалось время, чтобы просто дойти до прихожей.
– Ли Гильён ведь знал пароль. Как думаете, почему он тогда постучал?
– Нет. С чего бы мне знать, что творилось в голове у этого сумасшедшего убийцы?
Я понимающе кивнул. Затем открыл свою коричневую кожаную сумку и достал фотографии из материалов дела. Кончики пальцев едва заметно дрожали. Волнение от того, что мы только что получили ключевые показания свидетеля, подтверждающие невиновность отца, никак не проходило. Человек, знающий пароль, ни за что не стал бы стучать в дверь.
Стараясь не выдавать своего ликования, я аккуратно пододвинул снимки Чу Усону. Это были фотографии шила, которое нашли в теле председателя Кан Усона.
От его мгновенного ответа прокурор Чу даже вздрогнул. Впервые за весь допрос он сам перехватил инициативу:
– Усон, ты его знаешь? В материалах полиции об этом нет ни слова.
– Так мне никто никогда не показывал фотографий этого шила и не спрашивал о нем. Ты, хён, тоже ни разу не интересовался. Я и сам фото впервые вижу. Слышал только, что отца убили шилом, а что оно такое, понятия не имел.
– Прошло целых пятнадцать лет. Откуда тебе знать, как выглядело то самое шило?
– Хён, можно я буду отвечать только на вопросы следователя?
– Меня, если честно, уже тошнит от этих расспросов про отца, так что сделай милость, помолчи. Этого ублюдка-убийцу, который давно сдох, все равно обратно в тюрьму из могилы не упечешь. Мне надоело тратить время впустую. Я терплю это только потому, что следователь приехал по работе.
Я сам того не замечая, мягко перехватил его крупное запястье и тут же отпустил. Этот допрос был слишком важен, чтобы позволить ему сорваться из-за их семейной перепалки. Краем пальцев я ощутил жесткую, идеально отглаженную ткань рукава его рубашки.
Встретившись с ним взглядом, я без слов дал понять, что продолжу вести допрос сам. Прокурор Чу подпер подбородок рукой, тяжело вздохнул и вовсе отвернулся к стеклянной перегородке.
За окном во дворе росли несколько невысоких, но очень ухоженных сосновых бонсаев. Отведя взгляд от деревьев и прокурора Чу, я снова посмотрел на Чу Усона. Мне нужно было задать свидетелю самый главный вопрос.
– Это ведь самое обычное шило. Почему вы так хорошо его помните?
– Моя специальность – керамика. Для людей моей профессии шило – привычный инструмент. Еще со средней и старшей школы мне часто приходилось работать с гончарным шилом, так что дома этот инструмент всегда лежал на видном месте. Ты, хён, никогда ничем не интересовался, вот и не знал.
– Они бывают самых разных размеров, к тому же марка самая обычная, так что на сто процентов я не уверен... Но если это то самое шило, что лежало у нас дома, то его длина без учета рукоятки вряд ли превышала двадцать сантиметров. Насколько я помню.
Глубина колотых ран на теле Кан Усона составляла значительно больше двадцати пяти сантиметров.
Значит, в этом деле орудие убийства тоже подменили. Точно так же, как и в случае с пожилой женщиной-врачом, которую закололи шилом.
За обоими преступлениями явно стоял один и тот же человек. Теперь стало практически очевидно, что мой отец здесь ни при чем.
Я сам того не замечая, сжал пальцы, в которых держал снимки. Кое-как заставив себя не измять бумагу, я аккуратно положил фотографии на стол, достал еще один снимок и протянул его Чу Усону.
– По версии полиции, это шило лежало в ящике с инструментами на обувной полке у входа. Чу Усон-сси, что вы помните об этом?
– А, вполне возможно. Как раз когда я пошел в старшую школу, я начал всерьез заниматься искусством, так что все эти любительские шила мы забросили в самый дальний угол.
– Мог ли Ли Гильён знать, что оно там лежит?
– Да. Он всегда помогал по дому с мелким ремонтом, так что ему наверняка не раз приходилось пользоваться и шилом, и отвертками.
– Есть ли какая-то причина, почему вы так хорошо помните эти детали, в то время как прокурор Чу о них даже не догадывается?
– Хён тогда учился в выпускном классе, так что дома его почти не видели. Приходил только поспать и сразу уходил.
Это полностью объясняло, почему на подброшенном для отвода глаз шиле обнаружили ДНК Ли Гильёна.
Чу Усон вдруг пристально посмотрел на прокурора Чу.
– Странно все это. Выбор орудия убийства, я имею в виду.
– Шило – не самый обычный инструмент для преступления, – прокурор Чу ответил совершенно невозмутимо.
– Так значит, ты снова копаешься в деле отца? Из-за этого шила?
Младший брат, который до сих пор вел себя так колюче, на мгновение замялся. Он нерешительно посмотрел на прокурора Чу, безмолвно шевеля губами, а затем заговорил совсем о другом.
– Я тут недавно видел цветы. Честно говоря, удивился, что ты до сих пор туда ходишь.
– К чему теперь эти разговоры?
Прокурор Чу с каменным лицом потирал мочку уха. Он по-прежнему безучастно смотрел в окно и бросил эту фразу мимоходом.
– Оказывается, там же похоронена и старшая сестра начальника отдела Така.
Только после этих слов прокурора Чу я понял, что братья говорят о колумбарии, где покоится прокурор Юн Соён. Чу Усон вспомнил цветы, которые оставил его брат, и прокурор Чу не упустил эту возможность, чтобы плавно перевести разговор на начальника отдела Така.
Чу Усон удивленно округлил глаза. С этим выражением лица он сразу перестал быть похож на старшего брата, в нем впервые проглянул образ робкого младшего сына.
– Старшая сестра начальника отдела Така ушла из жизни совсем молодой. Ты знал об этом?
– А… Кажется, я что-то такое слышал.
Прокурор Чу, до этого вальяжно откинувшийся на спину, впервые оторвался от спинки стула и подался всем телом вперед.
– И что именно ты слышал? Расскажи подробнее.
– Ну, я тогда был младше тебя, и свободного времени у меня хватало, так что дома я бывал гораздо чаще. Как-то раз я случайно подслушал разговор отца с прокурором Таком. Помню, они говорили, будто его сестра погибла в результате несчастного случая еще в старшей школе. Из-за этого он бросил учебу и сдавал выпускные экзамены экстерном. Они тогда еще сильно повздорили на этой почве.
– Да. Отец сам завел этот разговор, чем жутко разозлил прокурора Така. Тот потом так орал в кабинете, что стены тряслись.
– С чего бы ему бросать учебу из-за смерти сестры?
– Кто знает. Навалилось все, наверное, вот и не выдержал. Ты у нас человек холодный, хён, так что тебе таких чувств все равно не понять.
Чу Усон перевел взгляд на меня.
– У вас ведь больше нет вопросов?
Я понимающе кивнул и выключил диктофон.
– Спасибо, что уделили нам время.
– Не за что. Раз так, то вам пора.
Чу Усон явно хотел поскорее выставить нас за дверь и поднялся со своего места без малейших колебаний. Мы с прокурором Чу тоже сразу встали.
Несмотря на холодность, которую младший брат демонстрировал на протяжении всего допроса, он все же пошел провожать прокурора Чу и дошел с нами до самой парковки. При каждом шаге толстый слой гравия, усыпавший стоянку, больно врезался в подошвы туфель.
Прокурор Чу уже открыл водительскую дверь и собирался сесть в салон, когда Чу Усон неожиданно окликнул его:
Судя по всему, это обращение относилось к начальнику отдела Таку. Прокурор Чу на мгновение замялся, но вскоре спокойно кивнул:
– Он все так же хорошо к тебе относится?
– …Я благодарен ему за это. Ну, я поехал.
Братья сухо попрощались. Я вежливо кивнул Чу Усону и сел на пассажирское сиденье.
Стоило машине тронуться, как прокурор Чу, сохранявший холодность на протяжении всей встречи, мельком взглянул в зеркало заднего вида. Он словно хотел еще раз увидеть силуэт младшего брата, который все еще стоял на парковке и смотрел нам вслед.
Семья оставалась семьей. Пусть у меня самого теперь не осталось никого.
Обратный путь в Танхён обошелся без пробок, перед нами расстилалась на удивление свободная дорога. Машина шла ровно, ни разу не сбавив ход. Несмотря на то, что у меня была аудиозапись, я все же достал синий блокнот, вкратце записал полученные от Чу Усона сведения и жирно обвел слово «шило».
Главным по-прежнему оставалось орудие убийства. Именно шило.
Разумеется, найти тайного сына начальника отдела Так Сонуна тоже было важно, но орудие преступления оставалось куда более весомой уликой. Стоило обнаружить его, и вину можно было считать полностью доказанной. Если преступник хранил его целых восемь лет между первыми убийствами, то с высокой долей вероятности оно оставалось у него и сейчас, по прошествии еще семи лет.
Ведь он никогда не знал, когда инструмент может понадобиться ему вновь. Таков уж был его почерк.
– Теперь мы обязаны вести расследование, опираясь на то, что господина Ли Гильёна подставили. Убийца явно не знал пароля от двери.
«Господин Ли Гильён». То, как прокурор Чу назвал моего отца, изменилось. Пытаясь скрыть вспыхнувшую внутри надежду, что с отца наконец снимут это клеймо убийцы, преследовавшее его пятнадцать лет, я с самым невозмутимым видом спросил:
– Как думаете, это сделала О Чахён или сам начальник отдела Так?
Раньше О Чахён казалась единственной подозреваемой, но теперь и начальник отдела Так Сонун стал главным фигурантом дела. У обоих был мощный мотив для убийства – наследство.
Однако мы все еще не могли с уверенностью сказать, кто именно из них двоих нанес смертельный удар.
Прокурор Чу немного подумал и ответил:
– А ты сам как считаешь, следователь Ли? Мне кажется, пока мы не получим ордер и не найдем то самое шило, будет трудно доказать вину кого-то одного.
– Даже если преступник не связан с русской культурой, убийства шилом все же случаются и у нас, так что я больше склоняюсь к кандидатуре О Чахён.
– И на чем строятся твои доводы?
– О Чахён ведь уже вонзила шприц с никотином в шею господина Кима. Это абсолютно тот же почерк, что и удар шилом в шею.
В последнее время мне все чаще вспоминался след от инъекции, обнаруженный на шее погибшего корейца.
Шило – действительно очень специфическое оружие. В нашей стране его почти никогда не используют для убийств, поэтому поначалу мы всерьез полагали, что преступник долгое время жил за границей.
– Но раз О Чахён уже использовала шприц, у нас нет никаких причин исключать её из списка подозреваемых. Да и в нашей стране убийства шилом пусть и редкость, но всё же случаются.
– В твоих словах есть смысл. Почерк действительно повторяется.
– К тому же О Чахён была вхожа в дом, так что у неё было предостаточно возможностей туда попасть. Председатель Кан Усон был мертвецки пьян и вряд ли мог оказать сопротивление. А поскольку удар в шею нанесли со спины, это было под силу даже женщине.
– Мне кажется, шприц нельзя сбрасывать со счетов. То, что в обоих случаях целью была именно шея, является очень важной деталью.
– Я учту это. Как бы то ни было, именно мой отец заблокировал участие компании «Осон Констракшн» в тендере, так что мотив О Чахён очевиден.
– А вы сами как думаете, прокурор?
– Я всё же склоняюсь к кандидатуре начальника отдела Така. Вполне вероятно, что он был одержим О Чахён настолько, что пошёл ради неё даже на убийство. Возможно, он лелеял мечту о том, как больной старик наконец умрёт, и они с О Чахён заживут вместе, безраздельно пользуясь огромным наследством.
Прокурор Чу намеренно использовал слово «одержимость» вместо «любовь». Если вспомнить, через какие долгие годы тянулись их отношения, то «одержимость» подходила сюда куда больше. Жесткое сопротивление семьи, бесконечные конфликты и даже общий ребёнок. Пожалуй, теперь между этими двумя не осталось ничего, кроме упрямства, нездоровой привязанности или глухой ярости. Возможно, ими двигали одни лишь негативные эмоции.
– Если все так, как думает следователь Ли, и О Чахён действительно совершила оба убийства, стал бы начальник отдела Так помогать ей заметать следы? Как в этот раз.
– Я тоже так считаю. Улики тогда подчистили слишком уж профессионально.
Прокурор Чу, как и по дороге сюда, принялся легонько барабанить пальцами по рулю и добавил:
– Надо будет разузнать, в какой именно стране учился начальник отдела Так. В России или в Италии.
– Там ведь тоже часто убивают шилом.
Миновав развязку, машина плавно въехала в Танхён.
Разговор о деле подошел к концу, и между нами вновь воцарилось неловкое молчание, нарушать которое не хотелось. Мне хотелось поскорее вернуться домой, чтобы морально приготовиться к очередным одиноким выходным. Но едва мы приблизились к главным воротам прокуратуры Танхёна, машина, вместо того чтобы повернуть направо к общежитию для сотрудников, где жили следователи, внезапно рванула прямо.
Я был уверен, что он везет меня к служебному жилью, поэтому от неожиданности рефлекторно схватил его за руку, но тут же испуганно отдернул пальцы. Я снова поймал себя на том, что неосознанно ищу с ним телесного контакта.
Он на мгновение скосил глаза на место, откуда только что соскользнула моя ладонь, и снова уставился на дорогу.
– Прокурор, мы проехали общежитие.
– Я ведь ясно сказал, что пока суд не вынесет окончательный приговор, нам нужно вернуться к деловым отношениям...
– Я в последнее время совсем не могу спать.
Колкое «И какое мне до этого дело?» уже готово было сорваться с языка, но следующая фраза, слетевшая с его губ, заставила меня замолчать.
– Таблетки не помогают, алкоголь тоже. А потом я хорошенько подумал и понял: когда следователь Ли рядом, я засыпаю без всяких лекарств.
– Но я ведь все предельно ясно объяснил в тот день, когда взял больничный.
– Так что побудь для меня кем-то вроде снотворного. Если не веришь, я могу лечь на диване, а ты занимай спальню. Мне все равно.
– Прокурор, мне не по себе от ваших слов.
– Вы каждый раз просто отмахиваетесь от того, что я говорю. Я возвращаюсь к себе.
Вслух я отвечал твердо, но внутри все сжималось от страха: а что, если я навлеку на себя искреннюю ненависть Чу Тэсона? Даже если позже выяснится, что мой отец ни в чем не виноват, и прокурор возненавидит меня, пути назад уже не будет. Ведь гордость Чу Тэсона высилась непреступной горой.
Но я больше не мог выносить этот замкнутый круг, где прошлое раз за разом лишало меня будущего. На основе показаний Чу Усона разум подсказывал, что отец не виновен. Вот только мои выводы как сына подозреваемого не имели никакого веса.
Пока дело не закрыто, всегда остаются другие варианты.
По долгу службы я не раз видел, как в самый последний момент рушилась стопроцентная уверенность в виновности человека. Или как следствие заходило в тупик, не в силах доказать вину того, в ком никто не сомневался. Если вина не доказана – человек чист. И неважно, что следователь в глубине души с этим не согласен. За решетку отправляют только улики, а не предчувствия.
Именно поэтому, если вдруг найдутся опровержения слов Чу Усона, я просто не справлюсь с удушающим чувством вины. А если мне так и не удастся доказать невиновность отца, у меня не хватит духу даже просто посмотреть прокурору Чу в лицо.
Прокурор Чу долго и молча смотрел на дорогу, после чего через силу выдавил:
– Если я попрошу, ты ведь все равно меня не послушаешь?
После моего ответа воздух в салоне стал тяжелым. Казалось, это гнетущее давление вот-вот окончательно раздавит наши израненные души.
Прокурор Чу так и не доехал до своего дома, он резко свернул в неприметный переулок и припарковал машину на безлюдной обочине.
– Если это не касается работы, я не хочу.
Я сразу отстегнул ремень безопасности и вышел из машины. Но не успел я сделать и пары шагов по незнакомой улице, как чья-то рука перехватила меня со спины за локоть.
– Если не хочешь разговаривать, я не стану заставлять. Садись обратно. Поблизости нет автобусных остановок. Такси сюда не ездят, на вызовы никто не приедет.
А ведь я просил его больше не называть меня по имени.
С трудом сдерживая нахлынувшие чувства, я крепко зажмурился, а когда открыл глаза и обернулся, мысли мгновенно спутались от его пристального взгляда. В лице Чу Тэсона не было ничего особенного. Любой другой прохожий назвал бы его выражение лица все таким же холодным и бесстрастным.
Но в его темных глазах сквозила такая уязвимость, будто он был готов сломаться в любую секунду, он выглядел настолько изнуренным… что все заготовленные слова вмиг вылетели у меня из головы.
Прокурор Чу, не заметив моего замешательства, продолжил:
– Если тебе так неприятно, я просто отвезу тебя назад. Только не иди пешком. Того раза, когда я оставил тебя одного в темноте, с меня более чем достаточно.
Он имел в виду ту самую ночь, когда мы впервые крупно поссорились на детской площадке. Стоило прокурору Чу упомянуть ту ночь, как из моих рук, которыми я пытался оттолкнуть его, медленно ушла вся сила. Я несколько раз до боли прикусил изнутри губу и наконец едва слышно произнес:
– Вы ведь это не просто из вежливости сказали? То обещание, которое дали в машине.
Я осторожно высвободил руку и вернулся на пассажирское сиденье. Прежде чем прокурор Чу сел за руль, я мимоходом смахнул сухими кончиками пальцев едва заметную слезу, которая выступила в уголке глаза.
Дверь с водительской стороны открылась и захлопнулась, а пейзаж за окном плавно пришел в движение. Крепко вцепившись пальцами в ремень безопасности, я какое-то время безучастно смотрел на проплывающие мимо улицы, а затем разомкнул губы:
– Я ведь кажусь вам невыносимым, да?
– Ты ведь только сейчас все узнал, так что тебе, должно быть, безумно тяжело принять меня.
– Ведь со мной было точно так же.
– Если вдруг, чисто случайно, отец окажется виновен… Или если я просто не смогу доказать его невиновность, я этого не переживу. У меня больше совсем не осталось сил.
– Если бы ты, следователь Ли, действительно был настолько опустошен изнутри, мы бы с тобой ни за что не зашли так далеко. Вспомни, ты ведь сам в тот день перешагнул порог моего дома.
– Это была моя последняя смелость.
Его ответ прозвучал вполне в духе Чу Тэсона, но на этот раз в его голосе не было и капли привычной иронии. Напротив, он говорил со мной непривычно мягко и осторожно.
После этого мы до самого дома ехали в полном молчании.
В его квартире, где я не был уже довольно давно, все сильно изменилось. Разные документы, которые раньше хранились строго в кабинете, теперь лежали повсюду, куда ни глянь. Большую часть этого бумажного хаоса составляли материалы старых уголовных дел.
Беспорядок в доме совершенно не вязался с безупречным образом Чу Тэсона.
Неудивительно, что он страдал от бессонницы. Если человек даже после работы только и делает, что прокручивает в голове детали расследования, сон к нему точно не придет.
Я и сам в последнее время спал плохо, но прокурор Чу, казалось, мучился еще сильнее. Благодаря безупречной внешности и опрятной одежде со стороны это почти не бросалось в глаза, однако я то и дело замечал, как он массирует виски от головной боли или без конца пьет кофе.
Вспомнив, как его тонкие пальцы только что устало терли переносицу, я опустил глаза и посмотрел на руку прокурора. Мой взгляд скользнул по проступающим на тыльной стороне ладони венам, но я вовремя заставил себя отвернуться, пока он не поймал меня на этой мимолетной слабости. Прокурор Чу с опозданием повернулся в мою сторону, однако я, как и все последние дни, упрямо продолжал смотреть прямо перед собой. Мне стоило колоссальных усилий сдерживать бушующие внутри чувства и сохранять маску полного равнодушия.
Скинув с плеча сумку, я приоткрыл окно, чтобы проветрить душную комнату, и внутрь сразу ворвался прохладный вечерний ветер. Прокурор Чу тем временем снял пиджак и спросил:
– Я приготовлю что-нибудь домашнее на ужин. Ты не против?
Вымыв руки, он принялся за готовку. Я неловко потоптался на месте, точь-в-точь как в свой самый первый визит в этот дом, а затем прошел к обеденному столу и сел.
Он обещал приготовить что-нибудь попроще, но свежесваренная еда и куча закусок, которые он достал из холодильника, превратили этот ужин в роскошное застолье. На столе дышал жаром только что закипевший суп твенджан-чжигэ, стояла чашка свежего риса, а рядом высилась гора поджаренной свинины самгёпсаль, которую прокурор Чу приготовил сам.
Все было очень вкусно, но сковавшая меня неловкость никуда не делась, так что на протяжении всего ужина еда буквально застревала в горле.
Только когда с едой было покончено, и мы сели друг напротив друга с чашками кофе, я наконец нашел подходящую тему для разговора:
– Мне показалось, что ваш младший брат уже готов к примирению.
– Да, со стороны это было заметно. Пусть поначалу он и держался колюче, но вы ведь старший брат, попробуйте связаться с ним первым. Вы вместе прошли через эту тяжелую трагедию, так что вам обоим наверняка будет проще, если вы наконец откроетесь друг другу.
– В таком смысле моим союзником является вовсе не Чу Усон, а ты, Ли Чэха.
– Виновен Ли Гильён или нет, он в любом случае остаётся жертвой. И если считать союзником того, чья жизнь была точно так же сломана тем преступлением, то это, без сомнения, ты, Ли Чэха.
Теперь я отчетливо понимал, что наша боль переплелась и растворилась в одном общем море, словно соль. И все же мне почему-то казалось, будто прокурор Чу об этом даже не догадывался. Но я ошибался.
Он проявил истинное великодушие: понял мою израненную душу и, отбросив вопрос о виновности моего отца, признал во мне такого же пострадавшего в той трагедии. И в этих словах не было ни капли жалости или снисхождения.
Пальцы, сжимавшие теплую чашку, сами собой напряглись. Я сделал медленный глоток мягкого декафа.
Прокурор Чу, погруженный в свои мысли, негромко заговорил:
– Мой брат гнется под любым порывом ветра и кажется хрупким, но если в его душе появляется трещина, он умеет заделать ее глиной. А вот я из тех, кто ломается. О Чахён права. Наверное, я куда более ничтожный и слабый человек, чем он.
Обычно я во многом с ним соглашался, но сейчас все внутри меня протестовало.
– Я не считаю вас слабым, прокурор. Порой именно сильные люди ранятся сильнее всего. Ведь их желание защитить то, что им дорого, куда мощнее.
– ...Тогда почему следователь Ли выглядит настолько израненным? Стоит только в глаза тебе посмотреть, и все сразу понятно.
– Пусть я и не сильный, но я умею держаться.
Остатки кофе мы допивали в глухом молчании.
Когда ночь окончательно вступила в свои права, прокурор Чу вопреки моим сомнениям действительно решил лечь на диване и достал гостевую подушку и одеяло, чтобы обустроиться в гостиной. Мне было не по себе от того, что в его собственном доме хозяин и гость поменялись местами, поэтому я отошел подальше и попытался возразить:
– Прокурор, ступайте в спальню. На диване лягу я.
– Исключено. Ты приехал по моей просьбе, так что спи спокойно.
Его отказ прозвучал настойчиво.
– Вы ведь сами сказали, что не можете уснуть.
– Перед глазами постоянно стоит лицо начальника отдела Така, так что никакие таблетки не берут. Меня аж трясет от этого предательства. Стоит вспомнить все годы, что мы провели бок о бок, и кажется, будто весь мир рушится.
Как я и думал, Чу Тэсон не мог уснуть, потому что в одиночку пытался переварить эту невыносимую, удушающую боль.
То, что он так буднично делился со мной своими глубокими переживаниями, в которых никогда бы не признался другим, объяснялось тем, что перед ним сидел я. Ведь из всех людей только мы двое по-настоящему понимали эту трагедию.
Я слишком хорошо чувствовал его состояние, поэтому не мог вот так просто развернуться и уйти в комнату. Пока я нерешительно топтался на месте, его глухой голос раздался вновь:
– Хватит спорить, иди спать. Это уже не просьба, а приказ. Не забывай, что я твой начальник, следователь Ли.
Что мне еще оставалось сделать? Я выключил свет в гостиной и уже собирался уйти, когда в темноте раздался его тихий голос:
– Извини, что не поверил тебе с самого начала. И за то, что скрывал, кто я такой, пока О Чахён сама обо всем не рассказала.
– ...Я понимаю, вам было непросто открыться. И пожалуйста, не извиняйтесь так часто. Вам это совершенно не идет.
В ответ на мою реплику раздался его тихий, едва заметно приправленный усмешкой голос:
– Твоя правда. Наверное, не идет.
– Хорошо, что ваш брат запомнил все так точно.
– Согласен. А я-то всегда считал его непроходимым тупицей... Кстати, следователь Ли.
– Все, что я сказал тебе тогда было чистой правдой. Я меньше всего хотел, чтобы тебе стало неловко даже просто смотреть на меня. Именно поэтому я и молчал.
– Я не собирался издеваться над тобой. Не знаю, поверишь ли ты мне.
Если бы это было возможно, мне бы отчаянно хотелось измерить и облечь в точные цифры все те чувства Чу Тэсона, о которых он так и не высказался прямо. Его слова, что когда-то оставляли глубокие шрамы на моей душе, и его поступки, которые порой заставляли сердце трепетно замирать, все эти противоречивые моменты перепутались в голове тугим клубком. Все запуталось настолько, что распутать этот узел, казалось, можно было только одним движением – безжалостно полоснув по нему ножницами.
Но одно я знал совершенно точно.
– Я верю вам. Вы ведь сильный человек, прокурор.
– Простите, что я сам не такой.
Я оставил его и тихо вышел из гостиной.
Пока мы были в комнате вдвоем, это не бросалось в глаза, но теперь просторная спальня казалась пустой и гулкой. Одна только эта комната была раза в два больше всей моей служебной квартиры. Я в одиночестве лег на огромную кровать, где можно было ворочаться сколько угодно и ни разу не упасть, и уставился в темный потолок.
Я долго ворочался с боку на бок, думая о прокуроре Чу. Интересно, неужели ему и правда достаточно моего присутствия в доме, чтобы уснуть, хоть мы и лежим в разных комнатах?
Я понимал, что за всем этим кроется его глубокое, удушающее одиночество. Время шло, а я все гадал: может, прокурор Чу по-прежнему не спит? Или он действительно сдержал обещание и не станет приставать ко мне? С тех пор как я узнал, что прокурор Чу – сын Кан Усона, я и сам окончательно лишился сна. А теперь, когда он лежал прямо за стеной в гостиной, и я ловил себя на мыслях о нем, уснуть стало и вовсе невозможно.
В конце концов, промучившись около часа, я тихо поднялся с постели. Для человека, страдающего бессонницей, час в темноте – это лишь мгновение, которого едва хватит, чтобы просто попытаться настроиться на сон. Поэтому я даже не надеялся, что прокурор Чу уже спит.
Я на цыпочках тихонько прокрался в гостиную. Кроме тусклого света уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щель в шторах, в комнате не было ни единого источника света. Вокруг стояла полная темнота, в которой отчетливо раздавалось чье-то мерное, глубокое дыхание. Точно такой же ровный и спокойный ритм я не раз слышал, когда оставался у него, и прокурор Чу засыпал.
Желая проверить, действительно ли он спит, я тихонько позвал его:
Я осторожно ступил на ковер, продолжая стоять на цыпочках. Только подойдя почти вплотную, я сумел с трудом разглядеть в темноте силуэт спящего прокурора Чу. Он лежал на боку, укрывшись одеялом, и его поза почему-то казалась немного жалкой. Слова «жалкий» или «беспомощный» совершенно не вязались с образом Чу Тэсона, но сейчас все было именно так.
Мне отчаянно хотелось поправить сползшее наполовину одеяло или ласково коснуться его щеки, но я с трудом подавил этот порыв, испугавшись, что могу его разбудить. Мне меньше всего хотелось тревожить его крепкий сон, который наконец-то к нему пришел после долгого перерыва, поэтому я тихо повернулся и пошел обратно.
Стараясь не шуметь, я зашел внутрь спальни и аккуратно прикрыл за собой дверь. Оставшись в полном одиночестве, я все равно почему-то продолжал идти на цыпочках, пока тихонько не забрался обратно в постель. Чуть сдвинув вниз одеяло, которым до этого укрывался с головой, я уставился в темный потолок и принялся вновь размышлять о том, что он назвал меня своим союзником.
Я думал об одиночестве Чу Тэсона. О наших жизнях, которые одновременно рухнули из-за одного и того же преступления.
Проведя взглядом по зависшей под потолком темноте, я наконец опустил веки. Думая о его присутствии прямо за этой дверью и вспоминая то спокойное, размеренное дыхание, что я только что слышал в гостиной, я стал медленно погружаться в сон, всем сердцем желая лишь одного.
Мне до безумия хотелось хотя бы во сне встретить девятнадцатилетнего Чу Тэсона и тринадцатилетнего Ли Чэха.
Крепко обнять этих двоих, которым в далеком будущем суждено было мучиться от невыносимого чувства вины при одном взгляде друг на друга. Обнять и подарить им пускай лживое, но такое нужное утешение: прошептать, что грядущие годы не будут настолько мучительными, насколько они думают, и им совершенно не о чем переживать.