Хроническая болезнь Глава 38: Чу Цзянлай, как тебе фильмы в твоей медиатеке?
Маленький клоун, с копной золотисто-желтых волос, с силой врезался в щеку Чу Цзянлая, прежде чем рухнуть на пол. Благодаря пружинам с высокой эластичностью, он подпрыгнул на удивительную высоту, дважды подряд взмывая вверх и падая вниз, пока наконец не закатился под обеденный стол. Большой красный нос клоуна уперся в напольную плитку под углом, создавая зрелище одновременно странное и комичное.
Чу Цзянлай стоял в оцепенении, а его лицо горело. Он никогда не видел Чу Цюбая таким злым, и взгляд, которым тот наградил его, был холодным и чужим.
Куклы-клоуны были парными, всего их было два. Одного подарили в день свадьбы Чу Цюбая, второго Чу Цзянлай так и не выбросил.
Чу Цюбай не умеет делать работу по дому и почти не способен заботиться о себе. Когда он работал в ночную смену в приемном покое, он всегда в панике выползал из постели Чу Цзянлая в растрепанной одежде, он не мог даже самостоятельно надеть носки, пока Чу Цзянлай не делал это за него.
Он был так занят в больнице, что у него не было времени поесть, но когда он возвращался домой, он и пальцем не шевелил, ему не приходилось даже самому наливать себе стакан воды.
Чу Цзянлай положил куклу-клоуна в коробку на дне серванта. Если бы Чу Жун не искала там, у Чу Цюбая никогда бы в жизни не было шанса открыть дверцу этого шкафа.
В последние несколько дней температура в Цзянху и Шанхае внезапно упала. В эту глубокую осень с высокой влажностью температура ночью была даже на несколько градусов ниже, чем в Пекине, который находится на севере.
Чу Цюбай стоял на балконе, открыв окно, чтобы впустить холодный ветер. Его выражение лица было холодным и безучастным, и казалось, он уже успел промерзнуть насквозь.
Чу Цзянлай увеличил температуру теплого пола и кондиционера, заварил женьшеневый чай. Боясь, что Чу Цюбай замерзнет, он даже достал грелку для рук из тумбочки.
Из-за того что работа годами заставляла его жить в перевернутом графике, Чу Цюбай страдал от нехватки жизненных сил и застоя энергии «ци». Стоило наступить осени или зиме, как его руки и ноги становились ледяными, и согреть их было невозможно. Оздоровительный чай ему готовил семейный врач, назначенный Хань Жуйцинь, а грелку для рук они купили давным-давно, когда вместе с Чу Цзянлаем ходили по магазинам.
Чу Цзянлай стоял у балконной двери, его взгляд скользнул с прямой спины Чу Цюбая на его тонкую талию. Он смотрел долгое время, прежде чем наконец остановиться на его красивом и суровом профиле.
Под этим углом у Чу Цюбая очень высокая переносица, что отличает его от слегка утонченной внешности Чу Цзянлая. Линия от переносицы до кончика носа настолько крутая, что почти суровая и жесткая. Ресницы у него были длинными, но взгляд оставался отстраненным. С плотно сжатыми, лишенными улыбки губами он источал ауру глубокой отчужденности.
Такой равнодушный темперамент действительно легко очаровывает людей.
И всё же Чу Цзянлай не мог смириться с тем, как Чу Цюбай держал его на расстоянии, точно так же, как и всех остальных поэтому он постучал в стеклянную дверь балкона и сказал:
– На улице холодно. Зайди внутрь, давай поговорим.
Чу Цюбай вздрогнул, как изысканная кукла на витрине, у которой заело переключатель. Он скованно развернулся и шагнул внутрь. В тёплом, влажном воздухе комнаты выражение его отчуждённости начало медленно таять. И по какой-то необъяснимой причине даже Чу Цзянлай почувствовал в ответ острый укол боли.
Сидя лицом к лицу по разные стороны обеденного стола, они оба предпочли хранить молчание.
Левая щека Чу Цзянлая была поцарапана пружиной клоуна, оставив большое красное пятно.
Чу Цюбай сидел, опустив голову и не глядя на него. Сердце билось тяжело и медленно, в груди слева то ли щемило, то ли нет. Он думал, что полностью подготовился, обладая мужеством говорить прямо и по существу. Ведь по натуре Чу Цюбай был человеком прямолинейным и резким: он не умел наводить тень на плетень¹ и ненавидел ходить вокруг да около. Но Чу Цзянлай был подобен критической ошибке в программном коде и из-за него все алгоритмы Чу Цюбая рушились, система выдавала красный свет, а заготовленные фразы зависали и давали сбой.
¹烘云托月 (hōng yún tuō yuè): Идиома, означающая «рисовать облака, чтобы оттенить луну» (говорить намеками).
Сидя в знакомой гостиной и глядя в лицо Чу Цзянлаю, Чу Цюбай с горечью осознал, что говорить просто и открыто - задача не из легких. Оказалось, что вместо того, чтобы рубить с плеча, ему куда привычнее хранить молчание.
Однако Чу Цзянлай, о плотном графике которого ходили легенды, что у него не было времени даже поспать, сегодня никуда не спешил. Он молча сидел напротив, щедро позволяя им обоим впустую тратить своё драгоценное время.
Простояв на балконе в легкой одежде почти двадцать минут, Чу Цюбай основательно промерз, его поникшее лицо казалось слегка бледным, а губы приобрели едва заметный серовато-синий оттенок.
Чу Цзянлай подвинул к нему дымящийся женьшеневый чай. Он вел себя совершенно естественно, списав немногословность Чу Цюбая на скверную погоду:
– Выпей чаю. Посмотри на себя, ты совсем замерз.
Чу Цюбай взял чашку с чаем и отпил глоток.
Горячий чай с характерной для женьшеня горечью обжег язык, прокатился по горлу прямо к желудку и оставил после себя легкое, непривычное послевкусие. Чу Цюбай не любил вкус женьшеня, но вынужден был признать: сейчас тепло напитка действительно принесло облегчение, поэтому он не удержался и сделал еще несколько глотков.
Наблюдая за тем, как тот жадно пьет чай, Чу Цзянлай протянул ему грелку, которую только что подключил к портативному аккумулятору.
Чу Цюбай поколебался мгновение, но все же взял ее и вежливо поблагодарил его.
– Согрелся? – мягко спросил Чу Цзянлай.
На его лице всё ещё были следы полученной травмы, но он не упомянул о клоуне и не спросил Чу Цюбая о причинах его недовольства. Казалось, он уже решил больше не обращать внимания на внезапную вспышку насилия со стороны Чу Цюбая и полностью оставить неприятности позади.
Сжимая в руках постепенно нагревающуюся грелку, Чу Цюбай чувствовал себя единственным в мире путником, бредущим сквозь ночную глушь и изо всех сил цепляющимся за последнюю спичку. Среди льда и снега в кромешной тьме огонек казался необычайно ярким и теплым.
К несчастью, спичка вот-вот должна была догореть, и пламя бежало по спичке, обжигая ближайший дюйм кожи. Он даже мог чувствовать запах жженого белка у кончика носа.
Было нестерпимо горячо и больно. До смерти хотелось разжать пальцы.
Но по сравнению с ожогами он больше боялся холодной погоды, поэтому не решался отпустить и все еще держался за это маленькое болезненное иллюзорное тепло.
Но пламя в конце концов всё равно погаснет, оно изначально было обречено. Как ни сжимай кулак, это ничему не поможет: не остановит угасание света и не вернет поблекшую нежность. Останется лишь бессмысленная, сочащаяся сукровицей рана на ладони.
Глядя на красный огонек индикатора, загоревшийся на заряжающейся грелке, Чу Цюбай шевельнул губами и спросил:
Чу Цзянлай опешил, очевидно, не ожидая, что это будет его первый вопрос, но все же терпеливо ответил:
– Я говорил это много раз, я не знаю.
Брови Чу Цюбая были плотно сведены вместе, и между бровями появилась глубокая морщина. Казалось, он из последних сил что-то сдерживает. Он заговорил очень медленно:
– Чу Цзянлай, отпусти её. Она ведь всего лишь девушка, к тому же беременна…
– И какое это имеет отношение ко мне? – Чу Цзянлай старался говорить спокойно, но его губы вытянулись в прямую линию, а во взгляде сквозило ледяное равнодушие. – Не я заставил её забеременеть, и, полагаю, ты тоже тут ни при чём.
В этот момент Чу Цюбай не хотел с ним спорить. Он стиснул зубы и спросил:
– Я не могу её отпустить. – Чу Цзянлай спокойно сказал ему: – Потому что не я схватил ее. – На его почти лишенном эмоций лице промелькнуло мимолетное отвращение, будто он только что вышел из дома и наступил на жевательную резинку.
– Если не ты, значит, твои люди. - Чу Цюбай устал от его словесных игр и сказал более резким тоном: – Про бомбу ты тоже скажешь, что это не ты?
На самом деле это было совсем не так. Он просто так обрадовался, что кто-то избавил его от Вэнь Инь, поэтому купил такую же куклу, чтобы отпраздновать. Но он не ожидал, что Чу Цюбай поймает его, и он не мог оправдаться, даже если бы прыгнул в Желтую реку.
Чу Цзянлай небрежно откинулся на спинку стула, одна его рука расслабленно свисала вниз. Взгляд его был пронзительным, на лице не было ни тени смущения или вины из-за того, что его разоблачили:
– В любом случае, это не я. – произнес он. – Полиция ведь тоже так сказала? Это было случайное нападение террористов. Мне просто «не повезло» купить точно такую же игрушку. Это ведь не противозаконно, правда?
Как только доверие рушится, подозрения возникают повсюду.
Чу Цюбай знал, что Чу Цзянлай лжет, но не знал, как это разоблачить.
Ему оставалось лишь смотреть, как тот с невозмутимым видом и спокойным тоном отшучивается:
– А вот тем, что ты ударил меня игрушкой, полиция вполне могла бы заняться. Слышал, сейчас за домашнее насилие тоже полагается срок.
Под двойным гнётом гнева и разочарования и без того слабое сердце забилось всё чаще и тяжелее.
На лице Чу Цюбая не было и тени улыбки. Он сухо сказал:
– Отпусти её, – сухо выдавил он, – и тогда забудем обо всём остальном.
– Забудем? – Чу Цзянлай улыбнулся, его взгляд был суровым, но тон исключительно нежным: – Чу-гэ, что ты имеешь в виду под «забудем»?
– Я больше не стану копать под тебя.
– А ты копай. – Чу Цзянлай сидел напротив него, раскинув руки, пристально глядя на него, как дикий зверь, выслеживающий добычу. Его выражение было чрезвычайно опасным, и он мягко сказал: – Я больше всего люблю, Чу-гэ, когда ты «вцепляешься» в меня и не отпускаешь.
– Ты… – от сквозившей в его голосе двуличной развязности Чу Цюбай задрожал всем телом, зубы его выбивали дробь. Ему не хватало воздуха, в голове из-за нехватки кислорода мгновенно зашумело. Температура тела подскочила, сердце колотилось как сумасшедшее, а на мертвенно-бледных щеках проступил лихорадочный румянец.
Чу Цюбай почувствовал, что у него, должно быть, начался жар: его одновременно бросало то в пот, то в озноб. Чашка чая перед глазами вдруг раздвоилась, а лицо Чу Цзянлая то вспыхивало, то гасло, словно экран при скачках напряжения.
Из-за гипоксии дыхание стало тяжелым и хриплым. Чу Цюбай изо всех сил старался удержать равновесие в начинающем крениться теле. Он с трудом поднял налитые свинцом веки, вперился взглядом в Чу Цзянлая и спросил:
– В твоих словах есть хоть капля правды?
Чу Цзянлай встал, посмотрел на его дрожащие плечи и влажные губы, которые слегка приоткрылись, тяжело дыша, и сказал:
– Я и впрямь не слишком честен, но я никогда не смог бы обмануть тебя.
Чу Цюбай резко сжал губы, дыхание его стало еще более прерывистым, а грудь бурно вздымалась, будто он столкнулся с невыносимым потрясением.
Чу Цзянлай с удивлением наблюдал, как его обычно спокойный и невозмутимый старший брат на полсекунды умолк, а затем внезапно, словно безумец, рванулся вперед, целясь кулаком прямо ему в лицо.
Это был уже второй удар, который он получал за сегодня.
Но у Чу Цюбая явно не осталось сил: его костяшки лишь мягко скользнули по щеке Чу Цзянлая, тот с легкой небрежностью уклонился от удара, на который были брошены все остатки энергии.
Инерция этого замаха окончательно подкосила и без того ватные ноги. Чу Цюбай качнулся вперед и рухнул прямо в объятия Чу Цзянлая. Лишь благодаря тому, что тот крепко подхватил его, ему удалось не повалиться на пол.
Мерзкий ублюдок тихонько усмехнулся ему в красное ухо и даже лизнул языком его чувствительную мочку уха:
– Чу-гэ, если хочешь, чтобы я обнял тебя, просто скажи прямо. Не нужно так спешить и бросаться мне в объятия.
Кровь мощным толчком хлынула от сердца, и на мгновение оно словно замерло. Чу Цюбай уткнулся лицом в теплую грудь Чу Цзянлая, но его глаза обожгло такой горячей болью, будто их прижгли каленым железом.
В миг, когда спичка должна была окончательно погаснуть, она вдруг взорвалась прямо в его пальцах. Ослепительно белый жар мгновенно поглотил остатки разума, заставив измученного ледяным миром путника бросить свой путь и решиться погибнуть вместе с этой ночью.
– Чу Цзянлай, те диски в твоем кинозале... они интересные?
Его голос был очень низким, легким, как последняя капля воды, выжатая из сухой губки, но он был громче всех цунами в мире.
Глаза Чу Цзянлая, улыбавшиеся, мгновенно расширились, и теплая улыбка внезапно остыла. Впервые в жизни он ощутил тот громкий, резкий звук, с которым глушится сигнал микрофона.
С его красивого лица в то же мгновение полностью сошла улыбка, словно волна отхлынула от берега во время отлива. Мягкая, теплая приветливость отступала слой за слоем, точно пенные гребни, оставляя после себя лишь ровную, прекрасную, но убийственно холодную линию берега.
Песок стремительно высыхал, обнажая свою истинную суть, жесткую, безжизненную и жестокую. А Чу Цюбай в этот миг стал для него тем самым скупым приливом, который больше не желал возвращаться, напуганный открывшейся перед ним бездной.
Ради гармонии, дорогой редактор, позвольте мне прояснить некоторые ключевые вопросы и подчеркнуть их, прежде чем я заговорю.
- Старший брат и Вэнь Инь разведены, а младший брат не любовник.
- Братья не связаны кровным родством и не числятся в одной домовой книге.
- Младший не похищал старшего - напротив, он отбил его у настоящих похитителей.
- «Двойная чистота» (Double Clean): оба героя от начала и до конца верны друг другу и телом, и душой.
- Младший брат человек с врожденным психическим дефектом. Всю свою жизнь он из-за любви к старшему старается быть «нормальным» и безвредным для общества. Любые его поступки, идущие вразрез с общепринятой моралью, обусловлены его болезнью. Это ни в коем случае не является примером для подражания!
кого-то схватили за жопу… автора или Цзянлая решайте сами (◕‿◕)
мне будто голову камазом переехали я ниче не понимаю но вроде понимаю но вроде ниче не понимаю