Цин Гу Глава 65: Возвращение в привычное русло
В спальне царил полумрак. Лишь неоновые огни мегаполиса, без устали полыхавшие где-то внизу, пробивались сквозь шторы, отбрасывая на стены блёклые отсветы.
Тело ломило от дикой усталости, но рассудок оставался на удивление ясным и трезвым.
Жаркие объятия, прерывистые вздохи и влажный зной страсти наконец-то утихли. Шэнь Цзяньцин мирно спал со мной бок о бок, по-прежнему намертво вцепившись рукой в мою талию, словно боялся, что я испарюсь, стоит ему разжать пальцы.
Я всматривался в его силуэт в тусклом, зыбком свете.
Он наполовину уткнулся лицом в подушку, обнажая лишь ровную, изящную линию переносицы. Волосы Шэнь Цзяньцина как будто отросли ещё сильнее. Несколько непослушных прядей упали ему на щеку, придавая его облику какое-то странное, трогательное послушание.
Вот только ещё совсем недавно он, тяжело дыша, нависал надо мной. Капли пота с его лба срывались и падали мне на лицо, а в каждом выдохе сквозило первобытное, ненасытное вожделение. Тот яростный, пожирающий огонь, что полыхал в его глазах посреди ночной тьмы, был похож на водоворот, готовый затянуть меня без остатка. В те минуты в нём не было ни капли этого мнимого «послушания».
Когда безумие отступило, лавина эмоций, бушевавшая у меня в груди, начала постепенно утихать. Пожалуй, эта ночь стала самым безрассудным и необузданным поступком за все мои короткие двадцать один год жизни.
Теперь же ко мне вернулось хладнокровие, и я заново начал анализировать наши отношения.
Я ещё очень давно составил чёткий, детальный план на всю свою жизнь.
Получив диплом бакалавра или окончив магистратуру, я собирался окончательно обосноваться в Яньчэне и устроиться на работу в местную газету или издательство. Если бы не исследовательский проект профессора Е, я бы уже этим летом проходил стажировку в «Яньчэн Жибао». Ранее я опубликовал у них несколько аналитических статей на общественно-политическую тематику и был неплохо знаком с их главным редактором.
Как только жизнь вошла бы в стабильное русло, я бы нашёл подходящую мне, приятную девушку. Мы бы встречались года два или три, и этого времени вполне хватило бы, чтобы я изучил её характер и увлечения, а она, в свою очередь, успела привыкнуть к моей занудности и молчаливости.
Как-то раз соседи по общежитию спросили меня, почему я не завожу романов в университете. Дело было не только в том, что я не встречал человека по душе. Куда важнее другое: если после выпуска наши пути и цели разойдутся, придётся столкнуться с мучительной болью расставания. Я всем сердцем ненавидел чувство, когда тебя бросают, поэтому предпочитал даже не начинать.
Если бы она искренне полюбила меня, и мне посчастливилось бы переступить порог брака, то дальше нас, возможно, ждало бы много трудностей. Пришлось бы вместе растить детей, обустраивать быт. Насчёт детей я полагался на волю случая: один, двое или вовсе ни одного, для меня это не имело значения. Главное, чтобы эта семья не рушилась. Пока у меня был бы свой дом, я был бы готов отдавать ради него все силы.
Таковы были мои планы на будущее. Пожалуй, слишком пресно и обыденно. Но пока одни гонятся за бушующими страстями, другие отдают предпочтение тихой, размеренной жизни.
Такой человек, как Шэнь Цзяньцин, никогда, ни при каких обстоятельствах не должен был появиться в моих планах.
Он ворвался в мою жизнь, словно внезапно вспыхнувшая на ночном небосводе комета, перепутав все карты и нарушив ход планет. И как бы звездочёту ни хотелось цепляться за свои старые, кропотливые расчёты, ему не оставалось ничего другого, кроме как признать поражение и начать выстраивать модель вселенной заново.
Нравится ли мне Шэнь Цзяньцин?
Но готов ли я простить ему все те дикие, безумные вещи, что он творил раньше?
Если он действительно осознал свои ошибки, если он по-настоящему повзрослел, то да, я готов.
Вот только между нами стояло нечто гораздо большее, чем просто прошлые обиды.
Ему придётся вернуться обратно в свою деревню мяо, и мы оба прекрасно это понимали.
У каждого человека есть свой долг и своё предназначение. Он не может бросить свою семью и свой народ.
Но и я не собирался отказываться от собственной жизни ради него.
Возможно, человеческая жизнь и состоит из сплошных противоречий и вечной невозможности получить желаемое. Иногда это выбор между «любить» и «не любить», а иногда между «отпустить» и «удержать».
– Ах… – неосознанно сорвался с моих губ тяжёлый вздох.
Рядом со мной послышался слабый шорох постельного белья от едва заметного движения.
Я повернул голову и обнаружил, что Шэнь Цзяньцин уже неизвестно сколько времени как проснулся и теперь молча, пристально наблюдает за мной.
– Не спится? – он придвинулся ещё ближе, и его ноги, точно морские водоросли, мгновенно переплелись с моими.
Мне стало немного неловко, но отталкивать его я не решился:
– Хочешь, я спою тебе песню? Когда я был маленьким и не мог уснуть, мама всегда пела мне, и я тут же засыпал.
На моих губах промелькнула слабая усмешка:
– Надо же, у тебя и такие таланты есть?
– Естественно, – в его голосе прозвучала явная гордость. Он пододвинулся к самому моему уху и запел вполголоса.
Его голос был негромким, мягким и тягучим, но он, словно невесомое пёрышко, заставлял сердце сладко замирать. Эту песню нельзя было назвать безупречно красивой, и я не понимал в ней ни единого слова, но эта безликая древняя колыбельная словно и впрямь обладала какой-то магической силой.
Уставшие глаза медленно закрылись, а мысли наконец-то испарились.
Тепло Шэнь Цзяньцина рядом было успокаивающим, казалось, способным защитить от холода поздней осенней ночи.
В самый последний миг, уплывая в глубокий сон, на грани угасающего сознания я поймал себя на мысли: Может быть, именно это и называется чувствовать себя дома?
Когда я снова открыл глаза, за окном уже вовсю сияло утро.
Ранние солнечные лучи пробивались сквозь стекло, оставляя на полу яркий золотистый блик.
Та безымянная песня мяо как будто всё ещё эхом отзывалась в моей голове. Возле своего уха я почувствовал приятное, щекочущее тепло. Слегка повернув голову, я наткнулся взглядом на абсолютно беззащитное лицо спящего Шэнь Цзяньцина.
Он так и остался лежать, уткнувшись мне прямо в плечо, крепко зажмурив глаза и, кажется, всё ещё был погружён в свои сны.
В эту секунду мне показалось, будто у меня в груди медленно тает и растёт огромная, сладкая конфета, заполняя собой всё пространство без остатка.
Если бы только время могло остановиться прямо сейчас… Как было бы хорошо.
Наверное, об этом успели взмолиться уже миллионы людей до меня, но время безжалостно. Никому ещё не удавалось претворить это желание в жизнь.
Мой телефон, лежавший у подушки, дважды завибрировал, оповещая о новых сообщениях в WeChat. Сердце у меня мёртвой хваткой сжало предчувствие. Я слегка приподнялся и, стараясь не потревожить Шэнь Цзяньцина, потянулся за телефоном.
Как я и думал, это было сообщение от профессора Е Вэньшэна.
[Мы с Ань Пу уже приехали. Где он?]
Пальцы застыли над экраном, так и не успев коснуться его.
В груди внезапно зародилась такая неописуемая, режущая боль, словно кто-то невидимый бесцеремонно запустил руки мне под ребра и принялся рвать сердце на части. Я никогда в жизни не испытывал ничего подобного.
Шэнь Цзяньцин с самого детства пользовался всеми привилегиями преемника вождя, а потому теперь был обязан нести на плечах груз ответственности и долга перед своим народом. Люди в деревне ждали его возвращения. Здесь же, во внешнем мире, у него не было ни документов, ни образования, он даже читать толком не умел… Ему бы просто не удалось здесь выжить.
С другой стороны была деревня Шиди. Чужой язык, чужие, пугающие обычаи. Там не было места для меня.
И вместо того чтобы затягивать неизбежное и всё глубже тонуть в этой иллюзии, правильнее было порвать всё прямо сейчас, пока рассудок окончательно не помутился.
Именно поэтому, когда Ань Пу через профессора Е попытался выйти на меня, я принял решение рассказать ему, где находится Шэнь Цзяньцин.
Эти два дня… Я тянул их не только для Шэнь Цзяньцина. Я тянул их для Ань Пу, чтобы тот успел добраться до города.
Вот только сейчас я до безумия, до крика пожалел о содеянном.
Я ведь мог просто спрятать его от всех…
Нет, Ли Юйцзэ, очнись! О чём ты вообще думаешь?!
От мысли, которая только что промелькнула в моей голове, меня бросило в холодный пот. Наваждение мгновенно рассеялось, уступив место леденящей трезвости, и я поспешно набрал ответ:
[У меня дома. Я скоро приведу его вниз].
Я отложил телефон, но руки мелко дрожали, и я абсолютно не понимал, что мне делать дальше.
Спустя пару минут солнечные лучи сдвинулись, переползая на кровать, и мягко коснулись лица Шэнь Цзяньцина.
Я повернул голову, и наши взгляды встретились. Шэнь Цзяньцин смущённо улыбнулся и поспешил спрятаться, закопавшись лицом поглубже в одеяло.
– Юйцзэ-агэ, – его голос, ещё хриплый и сонный, звучал невероятно ласково и тягуче, – наконец-то я могу открыть глаза и сразу увидеть тебя. Всё точь-в-точь как в моих самых заветных снах.
– Пора вставать, – тихо сказал я.
– Ну давай ещё капельку поспим…
Шэнь Цзяньцин, до этого крепко прижимавшийся ко мне, в секунду всем телом окаменел.
Счастливое, нежное выражение сошло с его лица без остатка. Голос его стал глухим и низким:
– Как быстро. Значит, когда ты говорил про два дня, это и вправду были всего два дня. Ты не позволил мне забрать себе ни единого лишнего часа.
Внутри меня всё оборвалось, словно я шагнул в пустоту. На душе стало невыносимо одиноко, а в глазах защипало от подступающих слез.
Шэнь Цзяньцин сел в постели и прямо спросил:
– Ли Юйцзэ, слова, которые ты сказал вчера, были правдой?
– Каждое слово, что я произнёс вчера, шло от самого сердца, – ответил я.
На губах Шэнь Цзяньцина наконец-то появилась слабая, горькая усмешка:
– Тогда… я всё ещё нужен тебе? Скажи, Юйцзэ-агэ.
– Шэнь Цзяньцин, а ты сам… готов ли ты навсегда бросить свой долг и остаться здесь по-настоящему?
Судьба - это непредсказуемая вещь. Мы словно поменялись ролями, и на этот раз этот роковой вопрос пришлось задавать мне.
Шэнь Цзяньцин смотрел на меня своими глубокими, тёмными глазами. Мы просто молча вглядывались друг в друга, не проронив больше ни звука.
Каждый из нас уже прочёл во взгляде другого единственный возможный ответ.
У него был его долг, у меня моё будущее. У каждого из нас было то, от чего мы не могли отказаться. Наверное, сама наша встреча в той глухой деревне мяо изначально была большой ошибкой.
– Я всё понял, – Шэнь Цзяньцин натянул одежду и резко шагнул ко мне.
Он был немного выше меня, и сейчас, когда он с абсолютно каменным, безэмоциональным лицом навис надо мной, меня мгновенно накрыло тяжёлым чувством чужого превосходства и давления.
Я на автомате сделал шаг назад.
– Тебе не о чем беспокоиться, Юйцзэ-агэ, – глухо произнёс Шэнь Цзяньцин. – Я больше не стану творить те глупости, что делал раньше. Я наконец-то осознал: если человек всем сердцем хочет уйти, его не удержать никакими силами и уловками.
– Я своими глазами увидел твой мир. Он и вправду прекрасен, точно сказочный сон, – он на секунду запнулся, а затем добавил:
– Я прошу лишь об одном… Пожалуйста, не забывай меня слишком быстро.
Мир перед моими глазами начал стремительно расплываться. Я и сам не заметил, как веки обожгло, а ресницы намокли от скопившихся слёз.
– Да как я… как я вообще смогу тебя забыть?..
– Тогда проводи меня, Юйцзэ-агэ, – тихо попросил Шэнь Цзяньцин.
Мы молча спустились вниз. Машина профессора Е была припаркована прямо у подъезда. Стоило нам показаться во дворе, как Ань Пу толкнул дверь и вышел с пассажирского сиденья.
– Вам… нужно ещё что-нибудь сказать друг другу? Говорите быстрее, – Ань Пу с нескрываемой досадой и растерянностью посмотрел на Шэнь Цзяньцина и в конце концов тяжело, обречённо вздохнул.
Шэнь Цзяньцин лишь покачал головой. Он бросил на меня последний, прощальный взгляд, и в его антрацитово-чёрных зрачках застыла целая лавина тяжёлых, невыразимых чувств.
От одного этого взгляда у меня в груди всё сжалось от такой дикой боли, словно из самого сердца заживо вырвали кусок. Спустя много-много времени я буду часто мысленно возвращаться к этому моменту, и эта тупая, ноющая боль каждый раз будет неизменно всплывать в груди с прежней силой.
Машина тронулась, увозя его прочь. Вскоре она растворилась в бурном городском потоке и окончательно исчезла из виду.
Я так и остался стоять на месте как вкопанный. Всё тело сковал леденящий холод, но я не мог сделать и шага.
Пусть на этом всё и закончится. Мы с самого начала были людьми из совершенно разных миров. Пускай мы прошли сквозь тонны боли, мучений, пережили столько слепой любви и глухой ненависти, но лучше всё останется здесь.
Каждый из нас вернулся в своё привычное, правильное русло.
Многие говорят, что человеческая жизнь не ограничивается одними лишь чувствами и любовью. Наверное, я уже успел познать и то, и другое на самом пределе возможностей. И, скорее всего, за всю мою оставшуюся долгую жизнь больше не встретится человек, способный вот так же до основания потрясти весь мой мир.
Меня с головой накрыло удушливое, глухое чувство полного бессилия.