Цин Гу Экстра 1: Это и есть Любовный Гу (Часть 1)
Я и правда не умею насылать Гу?
Моя мать, находясь на пороге смерти, никак не могла испустить последний вздох.
Она указывала пальцем на стоявший у изголовья её кровати прах Шэнь Сыюаня, моего А-ба, и её глаза были полны слёз.
Она уже почти не могла говорить, но при этом даже взгляда на меня не бросила, а лишь неотрывно глядела на эту банку. И это несмотря на то, что при жизни А-ба всегда окидывал её холодным, пустым взором.
Однако мать вечно любила твердить, что они сошлись по взаимной и искренней любви, а А-ба просто был болен.
После того как мой А-ба умер, мать охраняла его тело до тех пор, пока весь дом на сваях не пропитался зловонием. Она не отпускала его. Если бы она в конце концов не рухнула и не потеряла сознание, труп так и гнил бы дальше прямо в комнате.
Когда она очнулась, тело моего А-ба уже лежало в бушующем пламени. Она пыталась, как безумная, броситься в огонь. Я удерживал её, а она исступлённо пинала меня, била, царапала и хлестала по лицу.
Моя мать, женщина, так заботившаяся о своей внешности, в одно мгновение могла превратиться в вопящую безумную.
Но стоило ей увидеть прах, как она тут же притихла.
Потому что Гу, который она навела, не только не давал А-ба уйти от неё, но и пожирал его тело. Ведь Гу в конце концов являлись ядовитыми насекомыми.
Я смотрел на неё и совершенно искренне вздыхал:
– Какая жалость. Если бы не любовный Гу, А-ба, возможно, прожил бы на пару лет дольше.
Тогда она посмотрела на меня полным яда и злобы взглядом, крепко прижимая урну с прахом к груди.
– Что ты понимаешь? Мы по-настоящему любим друг друга!
Любовь – это когда не отпускаешь даже до самой смерти.
В моих воспоминаниях А-ба всегда был прикован к постели. Его ноги почти атрофировались, тело было очень слабым, а губы всегда бледными.
Когда А-ма не было дома, я тайком приходил к нему. Он был таким жалким, даже не мог встать с кровати. И как же ему, должно быть, было одиноко.
Иногда он бывал в приподнятом настроении. В такие моменты он разрешал мне забираться к нему на кровать, обнимал меня своими худыми, хрупкими руками и учил китайскому языку. Он даже называл меня смышлёным, говорил, что я быстро всё схватываю.
Ещё он рассказывал мне, что за пределами деревни Мяо есть другой мир, по-настоящему огромное и свободное место. Люди не должны быть заперты здесь на всю жизнь.
Эти описания были прекрасны, как сон.
Но большую часть времени А-ба, казалось, вообще не желал меня видеть. Он вечно орал, чтобы я убирался прочь, и швырял в меня чем попало, пытаясь попасть.
А-ма тоже вела себя очень странно. Когда А-ба относился ко мне хорошо, она прогоняла меня и вышвыривала из его комнаты. Но стоило А-ба обойтись со мной скверно, как она тут же причитала: «И какой только толк от того, что я тебя родила? А-Юань тебя всё равно не любит!»
Любовь делала их обоих такими странными.
Но ведь это и есть любовь, правда?
Любовь делает людей уродливыми, но это же нормально, разве нет?
Когда А-ма умирала, она с трудом подняла палец, указывая на урну с прахом А-ба.
А-ба к тому времени был мёртв уже несколько лет, но она упорно отказывалась развеять его прах над рекой. Согласно обычаям нашего поселения, после смерти прах человека полагалось предавать речным водам. Но А-ма этого не желала. Поначалу её привычка разговаривать с урной для праха меня жутко пугала.
Она прижимала урну к себе, шепча нежные слова, говорила, как сильно любит А-ба, как скучает по нему, вспоминала прекрасные дни, проведённые вместе. В глазах А-ма была глубокая тяжесть – чувство, которому я не мог найти названия, хотя казалось, что оно поглощает её целиком.
– Хочешь, чтобы тебя похоронили вместе с урной?
Но мне казалось, что вождь на такое не пойдёт. А-ма, хотя и вела себя как дура, когда дело касалось А-ба, обладала отличным талантом к разведению Гу. В своё время она со своими ядовитыми тварями не раз помогала отражать набеги полчищ насекомых из леса Гу.
Её должны были похоронить в Лесу Доблестных Душ. Но А-ба, как чужак из внешнего мира, на такую привилегию рассчитывать не мог.
Однако А-ма покачала головой и выдавила:
– Я... хочу... быть с... А-Юанем... неразлучно... Не хороните его, я буду навещать его. Боюсь, что не смогу его увидеть...
– Я сохраню прах А-ба в целости. Когда ты вернёшься, ты сможешь его увидеть.
Только тогда А-ма смогла удовлетворённо улыбнуться.
И лишь под самый конец она словно вспомнила, что у неё есть сын. Она вцепилась в моё запястье и, широко распахнув глаза, с огромным трудом прохрипела: «Если ты в будущем… ни в коем случае не… любовный Гу…»
Она говорила сбивчиво и прерывисто, но я прекрасно понял, что она имела в виду.
А-ма так и не смогла сделать очередной вдох, её грудная клетка опала, и она мучительно задрожала. Переведя взгляд, она снова уставилась на урну с прахом, словно отчаянно пыталась сказать что-то ещё.
Она собрала силы откуда-то из глубины своей души и подняла дрожащую руку, указывая на урну. Кончики пальцев побелели и лишились всякого цвета.
Я уже хотел поднести ей урну, но в следующее мгновение её рука упала, и все признаки жизни исчезли.
На душе у меня теснились непонятные чувства, внутри образовалась какая-то звенящая пустота, и лишь в этой растерянности до меня наконец дошло, что теперь у меня не осталось вообще никакой опоры.
Что ж, не осталось – так не осталось.
Но я думал, что опасения А-ма были напрасны. Если я полюблю кого-то, зачем мне прибегать к такому методу, как насылание Гу?
У меня и без всякой магии найдётся уйма способов сделать так, чтобы этот человек остался со мной навсегда.
Когда я впервые увидел Юйцзэ-агэ, признаюсь, я был очарован его внешностью.
Он слегка прогнулся в пояснице, запрокинув голову, и чистая, прозрачная струя вина медленно лилась ему в рот. Его губы были такими ярко-алыми и красивыми. Он был куда милее и очаровательнее, чем Хунхун.
В то самое мгновение я ощутил, как в моей крови поднялась невиданная прежде буря, готовая вот-вот закипеть!
Это было чувство, которого я ещё никогда в жизни не испытывал. В груди бешено стучало, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет наружу.
Я невольно последовал за ними. Притаившись в тени, я наблюдал, как они устроились в деревне, как сновали туда-сюда в общем людском потоке и занимались какими-то странными, совершенно непонятными мне вещами.
Я очень быстро разглядел в его глазах, что он безмерно одинокий человек. И меня вдруг накрыло непреодолимое желание узнать, каково это будет, если эти прекрасные глаза станут неотрывно смотреть на одного лишь меня. Вечно, всю оставшуюся жизнь.
Стоило ему на миг моргнуть, как спутники оставили его позади. Те несколько человек со смехом и шутками свернули в лавку, а он этого даже не заметил. В ту самую секунду я предельно отчётливо увидел, как его лицо исказилось от тоски и покинутости.
Как раз когда я подумал, что он расстроится, он сделал вид, что ничего не случилось, и продолжил идти сквозь толпу. Он, вероятно, даже не осознавал, как жалко выглядела его тонкая одинокая фигура.
И при всём этом он ещё упрямо пытался делать вид, будто ему плевать.
Это напомнило мне зелёную змею, придавленную Хунхуном, такую же красивую, но хрупкую.
Когда он собрался участвовать в ритуале наступания на ноги, я стал сам не свой от злости. Особенно когда я наступил на его ботинок, а он этого даже не заметил, да ещё и продолжал весело болтать и смеяться с бабой, что тёрлась рядом с ним!
Почему ты ни разу не взглянул на меня? Неужели я уродливее, чем она?
Я и сам не понимал, с чего вдруг так сильно взбесился, и даже принялся придирчиво разглядывать своё лицо в отражении. Знал я только одно: когда он ошивался рядом с той бабой, мне это жутко резало глаза.
Мне не нравилось, что он сидел с кем-то ещё.
Но, уходя, я вдруг подумал: почему я злюсь на незнакомца? Почему моё сердце так ужасно болит? Я не чувствовал ничего подобного даже когда умерла моя А-ма.
Пока я не докопаюсь до сути и не пойму причину, я ни за что не выпущу их из нашей деревни.
Ну а после того как во всём разберусь, я тем более не позволю ему покинуть это место и уйти от меня.