Цин Гу Экстра 8: Камень преткновения
Я всегда питал особую слабость к утренним часам в деревне Мяо.
В это время между домами на сваях лениво расползается тонкая пелена тумана, отчего древесина потихоньку темнеет от влаги, а в каждом вдохе угадывается отчётливый запах сырой земли и свежей речной прохлады. Изредка откуда-то издалека доносится звонкое петушиное кукареканье, а ещё дальше, на самом краю горизонта, едва различимой размытой линией высится горная гряда.
Но стоит солнцу взойти чуть выше, как тихая деревня мгновенно оживает и наполняется привычным гулом.
Сейчас в разгаре был «низкий» туристический сезон, так что приезжих заметно поубавилось. Деревня Дунцзян больше не бурлила и не шумела так неистово, как во время нашей самой первой встречи. Однако именно в такие периоды затишья здесь можно было по-настоящему прочувствовать подлинный, самобытный колорит этого народа.
Поскольку уснуть мне всё равно никак не удавалось, я решил подняться с постели, присел у окна и открыл ноутбук. Экран приветливо моргнул, отобразив страницу, на которой я остановился вчера. Абсолютно пустой текстовый документ, где не было написано ни единого слова.
Что ж, вынужден признать: у меня случился тотальный творческий кризис.
Существует расхожее мнение, будто страдания и тьма являются лучшей колыбелью для рождения великой литературы. Раньше я понимал это утверждение исключительно в контексте трагических, полных боли и лишений судеб великих писателей прошлого. Теперь же я с удивлением обнаружил, что эта формула отлично применима и ко мне самому.
Когда твоя жизнь превращается в сплошные счастливые и беззаботные будни, это и впрямь делает тебя ленивым.
И если хорошенько подумать… Неужели Шэнь Цзяньцин стал главным камнем преткновения на моём творческом пути?
Я только успел мысленно усмехнуться собственной нелепой мысли, как со спины внезапно повеяло уютным теплом. Тот самый «камень преткновения» собственной персоной бесцеремонно привалился ко мне сзади.
В следующую секунду «камень преткновения» подал голос. В его хрипловатом от недавнего сна, ленивом шёпоте явственно угадывались притворно-почтительные, убаюкивающие интонации:
– Надо же, как рано… И с каким же усердием мы трудимся, великий писатель Ли?
Я ещё не успел проронить ни слова, а уголки моих губ уже сами собой поползли вверх в невольной улыбке.
– Это издательство со мной пока ещё плохо знакомо, – пояснил я. – Поэтому мне очень хочется написать этот материал как можно лучше. Глядишь, в будущем они станут заказывать у меня статьи на постоянной основе.
После выпуска из университета перед каждым неизбежно встаёт банальный вопрос заработка. И пускай жизнь в Дунцзяне была невероятно комфортной, а финансовые вопросы не давили на нас мёртвым грузом, зарабатывать деньги всё равно было необходимо.
К тому же писательство для меня никогда не было исключительно способом набить кошелёк. Было время, когда я до безумия желал доказать всему миру или конкретным людям, что я способен крепко стоять на ногах и жить полноценной жизнью, вообще ни от кого не завися. Сейчас же доказывать кому-то что-то мне уже совершенно не хотелось. Просто я считал, что раз уж человек пришёл в этот мир, он должен оставить после себя хотя бы какой-то след.
– Но ты не написал ни слова, – безжалостно констатировал Шэнь Цзяньцин, возвращая меня с небес на землю.
– Да в том-то и дело: мне настолько хочется довести текст до идеала, что я просто боюсь сделать первый шаг и начать писать.
– Тогда не пиши, – вкрадчиво прошептал Шэнь Цзяньцин мне на ухо. Окружающий воздух в мгновение ока сделался горячим и интимным, заставляя сердце замереть, а по душе пошли сладостные, волнующие круги.
Что ж, похоже, моя интуиция меня не обманула… чистой воды «камень преткновения».
Я повернул голову, и его губы тут же накрыли мои, а ладонь ловко и уверенно скользнула под подол домашней футболки. Знакомое до боли ощущение мгновенно затопило сознание: во всех местах, которых касались его пальцы, кожу прошивало приятной, парализующей волной дрожи.
В такие моменты он всегда действовал с позиции силы, не терпя возражений.
Кое-как собрав остатки воли в кулак, я мягко оттолкнул Шэнь Цзяньцина от себя и поспешно поправил воротник:
– Нельзя. У нас ведь сегодня куча важных дел запланирована, или ты уже напрочь обо всём позабыл?
На лице Шэнь Цзяньцина тут же проступило неприкрытое, детское разочарование, однако спорить он не стал, лишь послушно пробурчал:
– Ладно, ладно… Что поделать, раз уж я во всём привык тебе подчиняться.
Я не выдержал и тихо рассмеялся, но всё же счёл нужным строго предупредить:
– И чтобы никаких кислых мин перед гостями. У человека сегодня всё-таки день рождения.
Шэнь Цзяньцин ничего не ответил. Он лишь уставился на меня своими кристально чистыми глазами, невероятно серьёзно и пристально, а маленькая алая родинка на его веке в этот миг казалась до безумия пленительной.
А дело, собственно, было вот в чём.
Вчера я сидел в нашем доме на сваях, ломая голову над требованиями редакции журнала, как вдруг снаружи донеслось знакомое серебряное звяканье «дзинь-дзинь-дзинь». Я поначалу подумал, что это Шэнь Цзяньцин вернулся раньше времени, но, высунувшись за дверь, увидел А-Ли в окружении нескольких молодых девчонок.
Все они были наряжены в тёмно-зелёные традиционные костюмы-мяо, на головах у них красовались серебряные короны, а сами девушки буквально светились от радости и задорной юношеской энергии.
Завидев меня, А-Ли весело замахала рукой и звонко прокричала:
– У меня завтра день рождения! Приходи к нам в дом на праздничный длинный стол!
За то время, что я окончательно обосновался в Дунцзяне, А-Ли не раз мне помогала, так что отказать ей и не прийти на её праздник я, разумеется, не мог.
Услышав мой ответ, А-Ли расплылась в лучезарной улыбке:
– Тогда буду очень-очень ждать тебя завтра, Юйцзэ-агэ!
Она не успела договорить, как её улыбка внезапно намертво застыла на лице.
Я проследил за её испуганным взглядом и обнаружил, что на развилке дороги стоит Шэнь Цзяньцин. Его брови были мрачно сдвинуты к переносице, а сам он исподлобья, леденящим и зловещим взором буравил бедную А-Ли. Впрочем, стоило ему перевести взгляд на меня, как его лицо в то же мгновение приняло абсолютно будничное, безмятежное выражение, словно секунду назад я видел совершенно другого человека.
А-Ли была не из пугливых. Она лишь капризно надула губы, гордо выдала короткое «хм!» и, созвав подружек, поспешно зашагала прочь.
Шэнь Цзяньцин вошёл в комнату и с глухим стуком опустил на пол свою плетёную заплечную корзину. В ту же секунду из его широкого рукава с тихим шорохом выкатился Хунхун. Слегка ошалело сделав круг по столу, он наконец сориентировался, повернулся ко мне и приветливо замахал передними лапками.
Я ласково погладил Хунхун по его крошечной макушке, и он тут же попытался взобраться повыше по моему пальцу.
– Ну и что на этот раз? – повернулся я к хозяину дома.
Шэнь Цзяньцин, который при всех своих талантах манипулятора оставался ещё совсем юным, намеренно надулся и всем своим видом демонстрировал, что глубоко оскорблён. С одного взгляда было понятно: этот парень снова затевает какую-то очередную драму на ровном месте.
– Юйцзэ-агэ, – с самым серьёзным и несчастным видом выдвинул он мне обвинение. – Ты ещё ни разу в жизни не устраивал праздника в честь моего дня рождения, а эта А-Ли нагло влезла вперёд меня!
Я почувствовал себя одновременно и беспомощным, и умилённым:
– Но ведь до конца года ещё уйма времени, до твоей даты несколько месяцев. И что мне, по-твоему, сейчас делать?
Буквально накануне Шэнь Цзяньцин уже то и дело прозрачно, как бы невзначай, намекал мне на свой день рождения.
У народа мяо существует священное поверье в Матерь-Бабочку, которую они почитают как прародительницу всего своего народа. Согласно легенде, Матерь-Бабочка заключила союз с речной пеной и разродилась двенадцатью священными яйцами. Спустя двенадцать лет из этих яиц на свет появилось всё сущее в этом мире, включая и первых предков племён мяо.
Рассказав мне эту красивую притчу, Шэнь Цзяньцин тогда захлопал ресницами и с самым невинным видом добавил: «Число двенадцать для нашего народа сакральное, великое число. Когда я был маленьким, А-ма часто повторяла, что с моей датой рождения мне суждено либо умереть в раннем детстве, не справившись с такой мощной энергетикой, либо в один прекрасный день стать следующим вождём».
Значит, двенадцатый день двенадцатого месяца, - мысленно припомнил я тогда исторические архивы и путевые заметки, что читал ранее. Число двенадцать для культуры мяо и впрямь несло в себе колоссальный, почти мистический смысл и целый пласт особых надежд.
Древние верили, что в момент рождения человека траектория всей его жизни уже предрешена, и именно поэтому из поколения в поколение люди без конца сверяли свои натальные карты, пытаясь сквозь внешние знамения предугадать собственное будущее.
Возможно, в этом действительно скрывалось рациональное зерно, ведь пророчество, сказанное о маленьком А-Цине в детстве, в итоге сбылось с пугающей точностью.
Раньше среди моих знакомых были те, кто свято верил в карты Таро, гороскопы и предсказания. Я как-то из любопытства тоже читал про свой знак зодиака, но мне всегда казалось, что большинство этих характеристик обычные размытые фразы, которые можно притянуть к абсолютно любому человеку. К примеру, утверждалось, будто Рыбы натуры ранимые, независимые и склонные к меланхоличной отстранённости. Но я тогда думал: я ведь родился в самый последний день этого знака. Если бы мои роды задержались всего на одни сутки, и я появился бы на свет двадцать первого марта, неужели я стал бы совершенно другой личностью?
Впрочем, если подумать об этом теперь, я бы, пожалуй, охотнее поверил в то, что многое в человеческой судьбе предопределено нам свыше ещё задолго до нашего появления на свет.
Но вернёмся к настоящему. Шэнь Цзяньцин, хотя и продолжал ворчать для приличия, в итоге послушно, шаг в шаг, последовал за мной к дому А-Ли.
А-Ли пользовалась в деревне Мяо огромной популярностью. Парни, мечтающие оттоптать ей на празднике туфельку, выстраивались в очередь от самой вершины горы до подножия. Отношения внутри кланов мяо всегда были невероятно тесными и сплочёнными, так что гостей сегодня собралось великое множество.
Едва мы поднялись к общей площадке для сушки зерна, как до нашего слуха донеслись раскатистые переливы народных инструментов лушэн, переплетающиеся с высокими, кристально чистыми девичьими голосами. Прямо посреди площади тянулся огромный праздничный стол, а в воздухе отчётливо пахло сладким ароматом домашнего вина из клейкого риса.
А-Ли заметила нас ещё издалека и с чаркой вина в руках поспешила навстречу. На ней был роскошный, но при этом лишённый ляповатости праздничный алый костюм-мяо, а её голову венчала серебряная корона. На лице девушки играла всё та же лучезарная улыбка. На мгновение мне показалось, будто я вернулся в тот самый первый день, когда мы только прибыли в Дунцзян: она точно так же, с искренней радостью, протягивала мне приветственную чашу на пороге.
Время и впрямь летит с умопомрачительной скоростью.
– Юйцзэ-агэ... – успела произнести А-Ли, но Шэнь Цзяньцин уже сделал молниеносный шаг вперёд и бесцеремонно перехватил вино из её рук.
В следующую же секунду к нам подлетела шумная толпа подруг А-Ли и, подхватив именинницу под руки, увлекла её за собой обратно в круг петь дуэты и танцевать. Среди этой веселящейся молодёжи я без труда узнал нескольких крепких парней, которых Шэнь Цзяньцин в своё время привёл за собой из родных лесов Шиди.
Что ж, судя по всему, адаптация на новом месте у них прошла весьма успешно.
Шэнь Цзяньцин повернул ко мне голову. Серебряные украшения в его волосах ослепительно вспыхнули в лучах солнца, подчёркивая его утончённую, словно сошедшую с картины красоту. На его лице, однако, читалось полное отсутствие интереса к происходящему:
– Юйцзэ-агэ, здесь слишком шумно.
За этим длинным праздничным столом и впрямь было оживлённо. Поскольку я не принадлежал к их народу и почти никого здесь не знал, мы с Шэнь Цзяньцином просто отыскали тихий уголок на самом краю, спокойно пообедали и сразу же отправились домой.
Но даже когда мы вернулись в квартиру, Шэнь Цзяньцин по-прежнему сидел блёклый и безмятежный. Я не выдержал и спросил:
– Шэнь Цзяньцин, да что с тобой такое? Плохо себя чувствуешь?
Шэнь Цзяньцин сидел на длинной деревянной скамье. Вместо ответа он лишь вскинул голову и пристально уставился на меня снизу вверх. Его глаза были кристально чистыми, бездонными и словно подёрнутыми тонкой пеленой влаги.
Столкнувшись с таким беззащитным взглядом, ни один человек в мире не смог бы остаться равнодушным.
– Юйцзэ-агэ... – после долгого, давящего молчания наконец выдавил он. – Если я скажу тебе правду, ты наверняка решишь, что я ужасно мелочный и эгоистичный.
– Когда вы, ханьцы, празднуете день рождения, вы ведь всегда загадываете желания, верно?
Шэнь Цзяньцин с предельной, пугающей серьёзностью произнёс:
– Раньше я никогда не отмечал этот день и ни разу в жизни ничего не загадывал. Могу ли я прямо сейчас использовать все свои невысказанные желания за предыдущие восемнадцать лет, чтобы попросить у тебя одну-единственную вещь?
Что это ещё за странная логика такая? Разве у праздничных желаний бывает отложенный срок действия? Копить их годами, чтобы выстрелить всеми разом?
Шэнь Цзяньцин чеканил каждое слово, и в его голосе звенела абсолютная, непреклонная твёрдость:
– Я хочу, чтобы ты больше ни для кого в этом мире не был «Юйцзэ-агэ».
В ту же секунду в моей голове со свистом пронеслась молния. Словно вспышка озарения ударила в сознание, и до меня наконец-то с абсолютной чёткостью дошла одна простая вещь…
Он ведь ещё со вчерашнего дня вёл себя как-то странно. Оказывается, этот собственник всё это время изнывал от ревности из-за того, что А-Ли посмела назвать меня «Юйцзэ-агэ»!
Я просто не знал, плакать мне или смеяться от такой нелепости.
– Ну так что, договорились? – настойчиво потребовал он ответа. Его ладонь тем временем уверенно скользнула по моей талии и с силой потянула меня вниз, заставляя наклониться к нему. Расстояние между нами в миг сократилось до предела, и моё лицо опалило его до боли знакомым, горячим дыханием. И пускай я сейчас смотрел на него сверху вниз, вся его поза буквально кричала о том, что никаких отказов он не примет.
Я слегка приоткрыл рот, но не успел вымолвить ни слова: он резко подался вперёд, и его частые, влажные поцелуи дорожкой поползли от моего кадыка вверх, к самым губам.
Даже если бы в глубине души у меня и зрел ответ, который пришёлся бы ему не по нраву, у него в арсенале всегда была ещё целая тысяча способов заставить меня замолчать.
Эх… – обречённо подумал я в самый последний миг перед тем, как окончательно потерять голову. – Похоже, сегодня я опять не напишу ни единой строчки.
Мой персональный, предначертанный самой судьбой маленький «камень преткновения».
Малыши, с праздником Циси вас!
Поскольку у многих из вас возникли вопросы по поводу их нынешней жизни, я решила выпустить эту небольшую экстра-главу в качестве подарка~