Предложение прокурора: Глава 8
Прокурор Чу ровно в семь часов начал собираться домой. Не помню, когда в последний раз уходил с работы так рано. За ужином, вероятно, снова начнутся разговоры о работе, но настроение всё равно было приподнятым. Ни друзей, ни семьи – дома делать нечего, но, видимо, постоянные переработки всё же давили. По субботам тоже частенько приходилось выходить.
Закрыв папку с материалами дела, я лёгкой походкой направился к его машине. Я пристегнулся и спросил:
Было немного неожиданно, что едем не в ресторан, а к нему домой. Но, как и подобает младшему в отделе, я тут же достал телефон и открыл приложение доставки.
– Ничего не будем заказывать. Приготовим сами.
– А кто тебя заставлял? Я приготовлю сам.
Я почувствовал лёгкое замешательство. Глядя в окно на проносящиеся мимо пейзажи, я постарался задать вопрос как можно спокойнее:
– Часто так приглашаете к себе?
– Нет, ты первый, кого я собираюсь привести в свою служебную квартиру.
– Смотри-ка, лицо у тебя опять покраснело. В какой именно момент загорается этот красный свет?
В ту же секунду машина остановилась на красный сигнал. Я в панике прикрыл ладонью щёку, обращённую к водителю.
– Иногда мне интересно: в отделе ты тоже часто краснеешь.
Он усмехнулся, как обычно, слегка кривя губы. Выражение его лица напоминало кошку, которая в душе радуется, играя с мёртвой птицей – непохожее на ту улыбку, что он дарил другим. Непонятно, хотел ли он позлить меня как сына убийцы или просто подразнить.
– У ладони, за которой ты прячешься, тыльная сторона тоже красная. Что тут скрывать?
Хотя я и пытался скрыть, прокурор Чу ткнул указательным пальцем в мою ладонь. От этого прикосновения всё тело дёрнулось.
– Я просто краснею, когда смущаюсь.
– Неужели приглашение домой на ужин так смущает? Не пойму, что у тебя в голове.
Неизвестно, к счастью или к несчастью, от этой колкости краска быстро сошла с лица. Прокурор, увидев зелёный свет, плавно тронулся с места, снова окинул меня взглядом, приподнял и опустил брови.
– Вы позвали меня не для того, чтобы ругать?
– К счастью, нет. Хочешь, добавлю в своё расписание?
Я поджал губы, слегка выпятил их, затем вернул в прежнее положение.
Машина скользнула в подземный паркинг апартаментов, где жили прокуроры. В отличие от следователей, им предоставляли хорошее жильё – это был брендовый жилой комплекс, в разы лучше общежитий.
Внутри площадь была около ста квадратных метров. По сравнению с крошечными студиями, которые давали следователям, разница была разительной.
Вроде все мы госслужащие, а какая несправедливость...
Аккуратно сняв обувь в прихожей, я осторожно осмотрелся. Для одного человека было очень просторно.
Впечатляла мебель. С первого взгляда был виден изысканный вкус прокурора Чу. Кожаный диван посередине просторной гостиной, деревянная мебель, кухонный интерьер – всё было тщательно продумано и элегантно. Похоже, он не пожалел собственных средств.
– У прокуроров служебные квартиры и правда хорошие.
– Скорее, у следователей слишком плохие. Я был шокирован, когда увидел твоё общежитие.
– Но я должен хоть чем-то помочь…
– Будешь лишь мешать, так что сиди, пока не позову. Пальто давай. Повешу в гардеробной.
Сняв пальто и передав его, я осторожно сел на диван. Начальник лично готовит мне еду – было неловко, я не мог даже облокотиться на спинку, сидел на самом краю, выпрямив спину, и ждал. Но глаза тем временем усердно изучали дом прокурора.
Я бесцельно потрогал аккуратные однотонные подушки на диване.
Прокурор Чу взял сковороду. Я не знал, что он готовит, и лишь слушал звуки жарки и кипения, неловко водя глазами по сторонам. Сидеть на одном месте было скучно, не на что было смотреть, так что я разглядывал мелкие безделушки и узоры на обоях.
Примерно через двадцать минут прокурор наконец позвал меня:
На большом столе стояли приготовленные им стейк и паста с томатным соусом. Аппетитно прожаренный стейк – по одному куску каждому, паста – по одной тарелке. Похоже, он быстро справляется. Порции были великоваты для меня, но я всё же сел.
– Можно было и купить, спасибо. Приятного аппетита.
Показалось, что нужно проявить вежливость, и я произнёс несколько чопорное пожелание приятного аппетита. Таков был предел моих социальных навыков.
Прокурор снял галстук, положил его на стол, расстегнул одну пуговицу рубашки и закатал рукава. В таком свободном виде я видел его впервые, и невольно поглядывал украдкой. В машине прокурор ворчал, как обычно, но перед едой, вопреки привычке, поинтересовался моими делами.
– С работой уже всё более-менее наладилось?
Я ел, ориентируясь на его скорость, но сегодня он почему–то ел медленно. За время учёбы в мужских школах мне всегда приходилось торопиться, подстраиваясь под окружающих, и впервые за долгое время я мог не спеша прожёвывать мясо в компании другого человека.
В офисе, казалось, прокурор Чу тоже ел быстро.
Может, расслабился, потому что он дома?
– Очень вкусно. Не знал, что вы так хорошо готовите.
Есть в своём темпе было приятно, и вкус еды ощущался по–настоящему.
– С детства часто приходилось самому о себе заботиться.
– Я раньше неплохо готовил, а сейчас разучился. В средней школе я часто готовил, но поступив в университет, всё забыл.
– В школьные годы готовил? Что именно?
– И рис варил, и рыбу жарил, и салаты делал, всякое разное.
– В школе ты ведь жил в семье дяди по материнской линии, верно?
Я удивился, что прокурор запомнил наш мимолётный разговор.
– Похоже, Ли Чэха считает, что я забываю всё, что слышу о нём.
– Разве?...Возможно, я и вправду так думал.
Я не осознавал, что подсознательно полагал: прокурору Чу нет до меня дела.
– Видимо, помогал по хозяйству, раз жил в семье родственников. А сейчас не готовишь, потому что ненавидишь те воспоминания?
Прокурор Чу попал в самую точку. Перед человеком, сильным в расследованиях, нельзя болтать лишнего. Потому что, когда воспоминания детства всплывают, я не могу уснуть. Я поспешно возвёл стену в сознании и грубо отсек надвигающиеся образы.
– Я тоже жил с тётей. Мама умерла, когда я был в первом классе старшей школы, а отец, когда я был в третьем.
Я немного удивился, что и у прокурора Чу родители рано ушли из жизни. В детстве я думал, что являюсь исключением, но с годами понял – такое случается чаще, чем кажется.
– Ах… Наверное, с тётей было непросто?
– Нет, тётя была добрая, так что жилось даже лучше, чем с отцом. Я до сих пор иногда с ней созваниваюсь. Она для меня как замена рано ушедшей мамы.
– Что вы, до этого мне катастрофически не везло. Отец погиб… очень трагично.
Прокурор Чу, казалось, не хотел больше говорить о родителях и быстро сменил тему.
Мы закончили ужин примерно через полчаса, болтая о том о сём. Без алкоголя и разговоров о работе выдался на редкость приятный ужин.
Я поспешно подавил улыбку, невольно тронувшую губы. С тех пор как я разучился естественно улыбаться при людях, я улыбался реже, чем обычно бесстрастный прокурор Чу.
– Спасибо за ужин. Я помою посуду.
– Не нужно. У меня есть посудомойка. И уборщица приходит.
– Тогда я хотя бы уберу со стола. Пожалуйста, оставайтесь на месте.
Я встал и засуетился, унося тарелки. Привыкший с детства быть полезным, я делал такую работу без напоминаний. Уговорив прокурора Чу не вставать, я ополоснул посуду и быстро осмотрелся. Заметив кофемашину, спросил:
– Честно говоря, я думал, вы пригласили меня на ужин, чтобы обсудить сегодняшние рабочие дела.
– Я просто подумал… что вы приготовили мне ужин в благодарность за тяжёлую работу.
– И это тоже верно. Ли Чэха, ты много трудишься.
Я вздрогнул, опустил взгляд и увидел, что пальцы покраснели. Как и говорил прокурор, щёки снова горели. Я чувствовал, как горят уши и лицо, и пока готовил кофе, лишь надеялся, что температура тела поскорее придёт в норму.
Я взял изящную фарфоровую чашку, разительно отличавшуюся от моей кружки с кошачьими лапками, и вставил капсулу в кофемашину. Пустая чашка наполнилась горячим кофе.
Я поставил чашку перед прокурором Чу и сел напротив. Прокурор, попивая кофе, бросил на меня беглый взгляд и констатировал:
– Лицо снова красное, как и тогда.
Прокурор Чу пристально смотрел на меня, пока я молча пил кофе.
– Потому что вы продолжаете указывать на это.
– Но это не объясняет, почему оно покраснело в первый раз.
Он не знал, что для меня значило услышать от него слова признания. Хотя разница между нами всего шесть лет, он был гораздо взрослее, опытнее и был тем, кого я давно уважал.
Зазвонил телефон прокурора Чу. Звонок, нарушивший тишину дома, заставил меня вздрогнуть, но я этого не показал.
Прокурор Чу молча выслушал собеседника, коротко ответил «Понял» и положил трубку. Мне было любопытно, кто звонил, и я расширил глаза. Прокурор Чу охотно рассказал.
– Информатор из казино «Танхён». Настоящий преступник действует быстро. Сын шахтёра, говорит, из отдела кадров пришло указание пересмотреть дело. Похоже, готовят почву для его восстановления в должности.
– …Правда? Тогда нужно проверить записи, не связывался ли кто-то из казино с шахтёром?
– Конечно, нужно изучить историю звонков. Но, как ты и предполагал, преступник знаком с методикой расследований. Тот, кто знает, как убедительно инсценировать место преступления, даже подменить шила. Так что вряд ли он оставил следы связи. Встречались лично или, на крайний случай, использовали одноразовый телефон.
– Преступник не только знаком с расследованиями, но и имеет доступ к внутренней информации прокуратуры, это кажется очевидным. Он знал, что вы не предъявили обвинение, и знал о высоком содержании никотина в крови того корейца. Иначе старик не стал бы делать акцент на сигаретах.
Прокурор Чу глубоко обдумал мои слова.
– …Да, учитывая акцент на сигаретах, это кажется очевидным. Нужно срочно получить ордер на проверку записей связи.
Реалистично, как он и сказал, шансов найти улики было мало, но хотелось попробовать всё возможное. Преступник мог проявить неосторожность.
Я сделал глоток горького кофе, пытаясь привести в порядок беспорядочные мысли. Один вопрос не выходил у меня из головы.
– Вы говорили, что ждали, когда шахтёр сознается в этом деле, как и признавшийся преступник в деле с шилом семилетней давности, верно?
– Тогда вы считаете, что настоящий преступник в обоих делах – один и тот же? Вы думаете, это серийные убийства?
Я не понимал, на каком основании он связывал два дела с разницей в семь лет.
– Если отбросить тот факт, что признавшийся – шахтёр, то найти общие черты трудно. Маловероятно, что это серийные убийства.
Он сделал паузу, прежде чем добавить:
– Поэтому я и сомневаюсь, не сошёл ли я с ума. Иногда мне кажется, что у меня навязчивая идея.
Его ухоженные пальцы поставили кофейную чашку. Он поставил её с небольшим усилием, так что кофе внутри расплескался и чуть не пролился.
Было непривычно видеть всегда уверенного и целеустремлённого прокурора Чу в таком сомнении. Его твёрдые губы снова зашевелились.
– Поэтому я и предложил тебе это сотрудничество. Мне нужен кто-то рядом, кто подтвердит, не слишком ли у меня безумные мысли.
– Если два дела – серийные убийства, вы считаете, что в этом замешано казино, да?
– Иначе вы бы не стали специально ждать человека, который был шахтёром.
– Казино – ключевой момент. Как и «Осон Констракшн». Помнишь, каким делом занималась покончившая с собой прокурор Юн Сонён?
– Дело о коррупции при тендере между казино и «Осон Констракшн». Но в итоге его закрыли, не предъявив обвинений.
– Именно благодаря выигранному тендеру на строительство отеля казино «Осон» не обанкротилась.
– «Осон» была на грани банкротства? Это же стабильная компания в городе Танхёне.
– Не знал? Пятнадцать лет назад именно казино «Танхён» спасло «Осон» от банкротства, поручив ей строительство отеля.
Казино «Танхён» пятнадцать лет назад… Примерно в то время мой отец убил шилом Кан Мусона, первого президента казино.
Старушку Пак тоже убили шилом семь лет назад. Тот кореец, скорее всего, поставлял наркотики чиновникам казино.
Шило, казино… Слова, которые настойчиво совпадали.
Более того, точка пересечения этих слов совпадала и с делом моего отца.
Маленький камень только что упал в спокойные воды моей жизни, которая наконец начала налаживаться. Небольшая рябь, созданная камнем, смылась волнами и исчезла бесследно, но меня пугало, что прокурор Чу может вызвать в моём море настоящий шторм.
Прокурор Чу то ли не заметил, как я побледнел, то ли сделал вид, и продолжил:
– О Чахён уже давно, ещё пятнадцать лет назад, была отстранена от дел в «Осон Констракшн» и пыталась вернуться, заполучив проект отеля казино. Но даже после успеха не смогла. Ей едва удалось получить место директора казино. Потому что отец О Чахён, ныне отошедший от дел, категорически невзлюбил свою младшую дочь.
– Из–за чего у них такие плохие отношения?
– Говорят, характер у О Чахён с подросткового возраста был странным. Её чуть не исключили из школы, она чуть не попала в исправительное учреждение. С тех пор отношения чрезвычайно натянутые.
– Я ещё не сказал тебе, в чём именно хочу сотрудничать. Покажу дела, которые хочу расследовать. Вставай.
Я отодвинул недопитую чашку и медленно поднялся. Меня не отпускало сильное предчувствие, что не стоит слушать эту историю сейчас, но я не мог устоять. Я последовал за прокурором Чу по коридору в кабинет в глубине дома.
Прокурор Чу взялся за ручку и без колебаний открыл дверь. Кабинет был заставлен книгами от стены до стены. От юридической литературы до гуманитарной, романов, поэзии и научных трудов.
На одной свободной стене висела белая доска, гораздо больше той, что была в прокуратуре. Прокурор Чу подошёл к ней, но доска была пуста. До тех пор, пока большая рука не взялась за неё и не перевернула на другую сторону.
На другой стороне доски, достаточно большой, чтобы занимать половину стены, были разложены собранные им дела. Вырезки из газет, фотографии с мест преступлений, отчёты судмедэкспертов и другие материалы свисали, как капельницы.
И знакомое лицо директора казино, О Чахён. В центре паутины, расходившейся во все стороны, было прикреплено её фото.
Тот, кто знаком с прокурором из окружной прокуратуры Танхёна и имеет доступ к следственной информации, кто также связан с казино.
Я медленно подошёл к доске. Прокурор Чу рассматривал причастность О Чахён к четырём разным делам.
– Вы что, думаете… что О Чахён совершила все эти преступления? Тогда почему вы не начали расследование с наркотиков?
– Потому что правда, которую я ищу, не раздроблена на такие фрагменты.
Поскольку я не мог охватить взглядом всю доску сразу, я начал изучать дела справа.
Первым было «Дело о сокрытии тела корейца Кима». Первое дело, которое мы расследовали вместе.
Вторым – «Убийство старушки Пак шилом». Дело, которое он поручил мне.
Хотя эти дела были мне знакомы, я не знал, что прокурор Чу считает О Чахён виновной в обоих. Я думал, он рассматривает её максимум как подозреваемую в деле корейца Кима.
О Чахён в роли преступницы – сценарий не из невероятных.
Вспомнив её телосложение, я сказал прокурору Чу:
– Если О Чахён избавилась от тела того корейца Кима, нужно предполагать наличие сообщника. Возможно, она поручила сокрытие тому старику, который сегодня признался?
– Не могла она поручить сокрытие такому тщедушному старику. Она могла лишь приказать ему признаться. Должен быть отдельный сообщник, сильный мужчина.
Я согласился. Моё внимание привлекло незнакомое дело в левом верхнем углу доски.
Третьим было «Дело о смерти мужа О Чахён». Я слегка ахнул от удивления.
– Да, семь лет назад, от сердечного приступа.
Пробежавшись глазами по отчёту, я не увидел признаков насильственной смерти.
– Похоже, смерть признали естественной.
И наконец, мой взгляд остановился на левом нижнем углу. Последнее, четвёртое дело.
Там было прикреплен фото моего отца, которого я так долго пытался забыть.
С заголовком «Убийство президента казино Кан Мусона шилом».
Вид фотографии и имени Кан Мусона, который был школьным другом моего отца, вызвал тошноту. Лицо отца, которого я не видел много лет, отразилось в моих расширенных зрачках. Я не искал отца с тех пор, как всё случилось, так что это был первый раз за пятнадцать лет. И фотография была не какая-нибудь, а полицейская фотография для уголовного дела.
Снимок из уголовной базы данных преступников.
Пока прокурор Чу молчал, я снял маленький магнит, прикреплённый к газетной статье об отце. Старая бумага выцвела, кроме того места, где лежал круглый магнит.
Этот цвет ясно показывал мне одно: интерес прокурора Чу к делу моего отца возник не вчера. Он изучал это дело снова и снова в течение времени, достаточного, чтобы газета успела пожелтеть.
Как минимум, прошло несколько лет. Это было гораздо раньше, чем меня ложно обвинили и вызвали к прокурору Чу на допрос.
Пальцы онемели, когда я снова прикрепил статью. Те самые пальцы, что от радости, когда я стал первым гостем в доме человека, которого я уважал, краснели и горели, теперь были бледны, как у утопленника.
– Прокурор… я, пожалуй, пойду.
Честно говоря, я больше не мог отрицать, что испытываю к нему нечто большее, чем просто уважение. С того самого момента, как я впервые встретил прокурора Чу Тэсона, которого знал лишь по статьям, будучи тогда лишь ложно обвинённым полицейским.
И поэтому я рассыпался быстрее и легче перед Чу Тэсоном.
Я не мог вернуть отца обратно в свою жизнь. Я слишком долго и слишком старательно пытался стать другим человеком, непохожим на него, чтобы меня оценивали как отдельную личность, а не как сына Ли Гильёна.
Я быстро развернулся и вышел в гостиную. Схватил сумку, оставленную на диване, и выбежал из дома прокурора Чу. Я не осознал, что забыл своё пальто, пока не оказался у главного входа в жилой комплекс.
Едва выйдя на улицу, я отчаянно побежал по территории комплекса. Прокурор Чу расставил ловушку не только для дела корейца Кима. Он расставил ловушку и для меня.
Он заставил меня усердно трудиться и стремиться заслужить его признание, лишь для того, чтобы я сам вошёл в его дом и снова увидел дело Ли Гильёна. Это было слишком жестоко.
Ветер, ударивший по моему телу без пальто при минусовой температуре, был ледяным. И всё же в слёзах, катившихся по щекам, была теплота.
Я был уже близко к общежитию, но остановился у главных ворот жилого комплекса, опасаясь, что если встречу других сотрудников прокуратуры, поползут слухи, что я плакал. Сгорбившись, дрожа и пытаясь избегать людей, я случайно заметил детскую площадку.
Была поздняя ночь, поэтому на площадке никого не было. Качели, застывшие на ветру, скрипели, словно подзывая меня.
Я сел на качели и вытер рукавом неостанавливающиеся слёзы. Я едва сдерживал рыдания, рвущиеся наружу. Примерно в то время, как глаза начали опухать, на мои плечи упала тяжёлая ткань. Вздрогнув, я обернулся и увидел за спиной прокурора Чу, а на плечах – забытое мной пальто.
– И что это ты вышел без пальто?
Он стоял передо мной, пока я сидел на качелях и плакал. Его пальцы провели по моей щеке, по которой катились горячие слёзы.
Но мне не нужно было утешение Чу Тэсона. Я прошёл через множество трудностей в одиночку и вырастил прочный панцирь, чтобы скрыть уязвимое сердце. Я поправил поданное им пальто и встал.
– Прокурор, вы помните, как помогли мне, когда меня ложно обвинили?
– Вы правда поверили мне? Или потому что дело Ли Гильёна входит в круг ваших подозрений, вы помогли, чтобы использовать меня?
– …О чём ты? Я как раз не хотел втягивать в эту историю сына Ли Гильёна. Я и сам не мог в это поверить.
Его жестокие слова снова беззастенчиво ранили меня.
– Но я рассудил, что у Ли Чэхи хватит способностей смотреть на вещи объективно, даже если замешано дело его отца.
– У меня нет таких способностей.
– Не говори чепухи. Если бы я сомневался в твоих способностях, я бы изначально не предложил тебе работать со мной. Не стал бы предлагать, если бы ты был таким же, как другие следователи, которые полагаются лишь на материалы полиции и не умеют сомневаться.
Я широко раскрыл затуманенные слёзами глаза.
Сомнение. Именно так. Я тот, кто умеет сомневаться, и сейчас объектом моих сомнений является Чу Тэсон.
Я шагнул к нему, почти вплотную, как обычно делал сам прокурор Чу. И спросил с силой в голосе:
– Что стоит за этими делами? Вы говорили, что шахтёры ложно признавались. Значит ли это, что дело Ли Гильёна такое же? Вы хотите дать мне надежду, что мой отец невиновен, и использовать меня, как скаковую лошадь? Поэтому вы притворялись, что признаёте мои способности, сближались со мной и перевели меня на эту должность, несмотря на критику в прокуратуре?
Всё моё тело содрогнулось от чувства предательства по отношению к прокурору Чу. Я думал, что на этот раз всё идёт хорошо, не зная, что он пытается мной воспользоваться.
Не то чтобы я не встречал людей, которые пытались использовать моё положение в своих интересах. Лукавые знакомые, ищущие добычу, изображали умеренную неприязнь ко мне и хорошо ко мне относились лишь изредка, когда это было нужно. Эта непоследовательность заставляла сына убийцы, жаждущего принадлежности, цепляться ещё сильнее.
Я изо всех сил старался быть признанным и вписаться, но когда моя полезность иссякала или интерес ко мне пропадал, моя роль на этом заканчивалась. Мои попытки адаптироваться лишь становились поводом для насмешек.
Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что стратегия прокурора Чу ничем не отличалась от их. Вот почему он, должно быть, дал понять, что знает о деле Ли Гильёна, ещё на той крыше, где предложил мне должность следователя.
Не зная этого, я, как дурак, повторял ошибки прошлого. Я работал усерднее всех, чтобы заслужить признание, ожидая, когда же он скажет, зачем я нужен Чу Тэсону.
– Я… я давно от всего этого отказался. Хотя в глубине души я думал, что мой отец, возможно, не убийца, но после того случая в детстве, когда я единожды признался в своих истинных чувствах другу, и это обернулось против меня ножом в спину, я стёр те сомнения из своего сознания.
– Какой вздор? Я не думаю, что Ли Гильён невиновен. Я думаю, что ему приказала О Чахён.
Услышав опровержение прокурора Чу, я почувствовал, как подкашиваются ноги, на которых я с таким трудом стоял.
На самом деле, даже говоря, что это неправда, я не мог отказаться от надежды, что моего отца могли ложно обвинить. Глубоко в сердце, в самой его бездне.
– Надежда? Не питай таких чувств, даже не приближайся к ним. В твоём мире, Ли Чэха, нет места надежде. С того момента, как твой отец кого–то убил, прошлое стало фиксированной величиной. Оно не изменится.
– …Что вы понимаете? Мой отец не был таким человеком.
Пока я выдавливал слова сквозь стиснутые зубы, сердце колотилось так, будто готово было разорваться, и я знал, что моя карьера в прокуратуре закончена.
Человек не может терпеть вечно. Дамба, уже ослабленная после того предложения прокурора Чу на крыше, беспомощно рухнула под жестокими волнами, которые он обрушил на меня сегодня. Слёзы заливали щёки, как волны, набегающие на песок.
– Все говорили, что мой отец убийца, но я не могу в это поверить. Он был отцом, который после ранней смерти матери перед работой ещё раз смотрел на лицо сына, потому что тому могло быть одиноко, который сам делал кимпаб на пикники и даже упаковывал закуски для моих друзей, который бросал работу таксиста в дождливые дни, чтобы встретить меня у школьных ворот.
– Что вы, прокурор, понимаете в моём отце и во мне, что снова так раните меня? Как вы можете говорить мне раскапывать могилу того, кто уже давно умер?
Просьба рассмотреть дело моего отца ничем не отличалась от просьбы вновь вскрыть его могилу. Прокурор Чу молча смотрел на моё взволнованное лицо, затем провёл рукой по волосам и вздохнул. В его глазах горел холодный огонь.
Большая рука схватила меня за предплечье, притянув наши тела друг к другу, и он встал непоколебимой стеной, перекрыв путь к отступлению. Прокурор Чу медленно разжал губы.
– Ли Чэха, моё терпение небесконечно.
Его голос ледяным холодом прошёлся по груди. Я думал, что слышал резкий голос прокурора Чу много раз, но впервые от него исходила такая холодная аура. Сжав губы, я моргнул, пытаясь сдержать слёзы. По щекам катились горячие ручейки.
– Каждый родственник подозреваемого говорит мне, что его семью ложно обвинили. Даже при явных доказательствах убийства они не извиняются перед семьёй жертвы. Если я ещё раз услышу от тебя фразы вроде «мой отец не был таким», «я не верю» или любую другую подобную чепуху, я не буду церемониться. Я могу заставить тебя пожалеть, что ты вообще родился.
– Никогда больше не смей защищать подозреваемого в моём присутствии, даже если это твоя семья. Прекрати сегодня же эти сказочные мысли о возможной невиновности твоего отца. Мне нужен был компетентный следователь с полицейским прошлым, который будет вместе со мной искать правду, а не ребёнок, несущий чепуху.
– Как член семьи преступника может проводить справедливое расследование? Я отказываюсь от участия в этом деле.
– Тогда я останусь единственным, кому интересно это дело. Мне хотелось, чтобы был хотя бы ещё один человек. Тот, кто рискнёт карьерой ради дела, которое не принесёт ему продвижения и не оставит ничего, даже если копать глубоко. Ты думаешь, я не учитывал, что Ли Чэха – сын Ли Гильёна, и поэтому с высокой вероятностью может потерять объективность? Всё время, пока я инструктировал тебя по делу корейца Кима, приносил материалы дела к себе домой и ждал, когда ты придёшь ко мне…
Он добавил сквозь стиснутые зубы:
– Я колебался до самого последнего момента.
Прокурор Чу и сам был не в себе. Это было видно по его горящему взгляду.
Своей версией, которую сам же опасался.
Мыслью, что виновница всех дел – О Чахён, а признавшиеся шахтёры – лишь марионетки.
Поэтому прокурор Чу был взволнован, и дыхание, вырывавшееся из наших уст, было таким же густым, как после только что закончившегося спора. Его хватка, сжимавшая мою руку с такой же силой, с какой росли его эмоции, была довольно болезненной, но я стиснул зубы и вытерпел без единого стона, как терпел и все последние пятнадцать лет.
Прокурор Чу посмотрел мне прямо в глаза и снова сказал:
– Но поразмыслив, я не смог представить ни одного другого следователя, кроме Ли Чэхи, который потратил бы время на расследование давно закрытых и забытых дел, которые не помогут его карьере. Да, Ли Чэха, твой отец совершил убийство. Понятно, что ты не хочешь в это вникать. Моё предложение может оскорбить тебя. Но разве и ты не хочешь узнать настоящую причину, по которой твой отец убил своего друга? Ты говорил, он был добрым. Настолько добрым, что ты до сих пор хочешь верить в его невиновность. Но ты думаешь, он убил своего друга лишь ради того, чтобы украсть жалкий миллион вон?
Во взгляде прокурора Чу вспыхнули отчаяние и тоска. Лишь выслушав все его слова, я понял.
Как ни странно, Чу Тэсон всё ещё хотел расследовать дело вместе со мной.
Несмотря на то, что я только что перешёл на «ты» и ослушался его. Несмотря на то, что я потерял контроль над эмоциями настолько, что считал свою карьеру в прокуратуре законченной.
Тем не менее, прокурор Чу всё ещё считал, что я ему нужен.
Странное чувство смешалось с накопившимся предательством и гневом.
Прокурор Чу склонил голову и посмотрел на меня. Уставившись на мои губы, будто собираясь поцеловать, как он делал это всегда.
Но вместо этого прокурор Чу лишь заговорил. Как в те многие дни, когда между нами были лишь сигареты и ничего больше.
– Ли Чэха, ты ведь тот, кто ищет конкретную правду, не так ли?
– …Почему вы так заинтересованы в этом деле, прокурор?
На мой вопрос он, на удивление, не смог сразу ответить. Вместо этого он долго колебался, прежде чем заговорить.
– …Я хочу знать правду, и у меня есть чувство профессионального долга. Что-то произошло. Кто-то должен этим заняться. Это моя работа. Я и так стал белой вороной в прокуратуре после самоубийства прокурора Юн Сонён, и мне больше нечего терять.
– То, что я хотел защитить, уже покинуло меня. Разве не то же самое и у тебя?
С этим одиноким вопросом его твёрдая рука отпустила мою руку, и он повернулся спиной. Сердце колотилось, будто пытаясь вырваться из грудной клетки. Вопросы прокурора Чу о деле моего отца, причины, которые он мне изложил, всё было логично, и каждое его слово, казалось, сметало меня с ног.
Я думал, прокурор Чу пойдёт обратно домой, но он развернулся и большими шагами вернулся ко мне. Он снова схватил меня за руку, но на этот раз это была не грубая хватка человека, пытающегося обуздать сильные эмоции. Он притянул меня перед собой и пристально посмотрел в глаза. Настолько близко, что можно было разглядеть, насколько расширились наши зрачки. Наши дыхания столкнулись, образуя в холодном воздухе белые облачка.
– Если ты не пытался копаться в деле своего отца, зачем тогда стал полицейским? Зачем ты вполз обратно в прокуратуру, когда даже в полиции не смог прижиться? Я думал, у тебя есть цель, и нужно лишь подтвердить твои способности, но оказалось, что тебе не хватает самого главного мотива?
Рука, державшая моё предплечье, соскользнула вниз и сжала мои холодные, дрожащие пальцы.
– Неужели ты пошёл в прокуратуру лишь по прихоти?
– Твой отец стал тем, кто ограбил и убил своего друга ради небольшой суммы. Он покончил с собой, даже не предстал перед судом, но все указывали на твоего отца пальцем. Если уж указывать на кого-то пальцем, то кончик этого пальца должен указывать на правду. Ты должен осуждать его, но лишь после того, как узнаешь, действительно ли ему кто-то приказал сделать это, и почему он убил.
Я разжал губы, которые были так сильно сжаты, будто их склеили. В груди всё сжалось, говорить было трудно, но мне и нечего было сказать. Слёзы, которые лились потоком, теперь капали с перерывами.
– Как я уже говорил, я пошёл в полицейскую академию, потому что хотел жить отдельно. Я сдал экзамен в прокуратуру, потому что был набор по опыту работы. Вопреки вашим мыслям, прокурор, у меня не было другого мотива. Я не рассказывал подробно за прошлой трапезой, но в доме моего дяди не было ни одного дня, чтобы меня не били, и ни одной ночи, когда бы я спал спокойно. Моей комнатой в доме дяди была общая гардеробная, и я должен был вставать и выполнять поручения семьи, когда бы они меня ни разбудили – в два часа ночи или в шесть утра. Так что результат выбора, сделанного без учёта моих склонностей в юности, тянется за мной до сих пор.
– И я понимаю, что вы пытаетесь сказать, прокурор, но правда может оказаться ещё ужаснее. Если правда откроется, моего покойного отца могут осудить ещё сильнее.
– …Знаю. Но как бы его ни осуждали, это будет, по крайней мере, правда.
Рука прокурора Чу вдруг поднялась к моему лицу. Я вздрогнул, думая, что он ударит меня, и зажмурился, но его пальцы вытерли мои слёзы. Когда я снова открыл глаза, свежие слёзы выступили между пальцами прокурора Чу и моей щекой.
Я услышал тихий вздох. Его выражение лица казалось раскаявшимся. Я не знал, сожалеет ли он о том, что надавил на меня, или о том, что выбрал меня.
– Хватит плакать, иди внутрь. А то ты простынешь, Ли Чэха.
Прокурор Чу сказал идти внутрь, но теперь сам обхватил мои щёки обеими руками. Его лицо приблизилось. Я не отстранился и сжал кулаки, но ничего не произошло.
– Нет, спасибо. Я пройдусь, чтобы проветрить голову.
– …Говорил, что работа в полиции тебе не подошла, а до сих пор используешь этот чопорный тон. Ты не хочешь проветрить голову, ты просто не хочешь быть со мной.
– Если не хочешь ехать со мной, тогда уходи, но давай без слёз.
Его большие ладони медленно оторвались от моих щёк. На этот раз я остановил прокурора Чу, когда он отвернулся.
– Тогда… я завтра выхожу на работу?
Его взгляд, брошенный через плечо, был ответом.
– Конечно. Даже если болеешь, не бери больничный и приходи на работу. Старший следователь Сон – человек без подозрений, и работает слишком медленно. Ты справляешься куда быстрее. Причина, по которой ты каждый день задерживаешься в том, что я поручаю тебе много дел.
Было облегчением, что прокурор Чу знал об этом. На самом деле, я не мог сказать Сон Ханылю, но количество дел, которые я вёл, уже было весьма значительным. Более того, в основном это были сложные дела.
– …Простите за то, что произошло ранее.
– Извинишься ещё раз, когда сообщишь мне, что не будешь расследовать эти дела вместе со мной. Пока что отложи свой ответ. Но знаешь что, Ли Чэха?
– Ты не можешь отказаться от моего предложения.
– Ты, наверное, уже это понял.
На этот раз Чу Тэсон отвернулся, и я его не остановил.
Я бессмысленно уставился на тропинку, где исчезла его тень, затем потёр жгущие щёки тыльной стороной ладони. Слёзы прекратились, но из-за того, что я так много плакал, солёные следы раздражали кожу, будто я недавно плавал в море. По правде говоря, меня так и не вытащили из пропасти, в которую я провалился в тринадцать лет.
Территория жилого комплекса по краям расчищенных дорожек была покрыта высокими сугробами снега, падавшего весь день. Я намеренно шёл по мягким, заснеженным участкам, чтобы не поскользнуться. С каждым шагом наворачивались слёзы, поэтому я время от времени останавливался и вытирал их кончиками пальцев.
До моего общежития было около двадцати минут ходьбы. Расстроенный, я некоторое время постоял на мосту через реку Танхён, глядя на чёрную воду внизу.
Когда я оказался перед зданием, там с работающим двигателем стояла машина. Дверь несколько знакомой машины открылась, и, к моему удивлению, из неё вышла моя тётя.
Сегодня был по-настоящему несчастливый день. Я поспешно вытащил шарф из плечевой сумки и обмотал им лицо, чтобы скрыть следы слёз.
– Да нормально, тётя. А вы как?
Я поклонился. Мне хотелось закончить наш разговор на тёмной улице, чтобы не идти внутрь вместе, где она могла бы заметить моё заплаканное лицо.
Как сказал мой бывший старший коллега в полиции, ничего страшного, если я буду казаться тёте невежливым. Я больше не мог заставлять себя быть добрым с людьми, которые мучили меня. Я давно уже истощился под тяжестью жизни.
– Что привело вас сюда? У меня дома беспорядок, поэтому лучше поговорим здесь.
Моя тётя вздрогнула от моего холодного приветствия. Однако она вскоре перешла к причине своего визита.
– Я здесь из-за твоего дяди. Твоя сестра, твой брат, и даже ты, самый покладистый, стали такими после того, как устроились в полицию, я просто с ума схожу.
Меня тошнило от того, что тётя называла моих двоюродных брата и сестру моими «братом и сестрой». За исключением двоюродной сестры, двоюродный брат ничем не отличался от дяди и его жены. Причина, по которой дядя донимал тётю, была очевидна.
– Дела с химчисткой сейчас не идут?
– Стирки из казино становится всё меньше, немного трудновато.
– Я переведу вам деньги на содержание. У меня сейчас не так много наличных, я недавно перешёл в прокуратуру. Могу дать только около двух миллионов вон.
– Этой суммы хватит, чтобы твой дядя на время успокоился. Спасибо.
Всегда было именно так, но сегодня я был слишком опустошён из-за прокурора Чу, чтобы сопротивляться, как обычно. В последнее время я уже довольно хорошо научился отказывать, но сегодня у меня не осталось сил.
Моя единственная цель – поскорее попрощаться с тётей, зайти внутрь и лечь. Я достал телефон, опустил голову и вводил сумму для перевода в банковском приложении, когда тётя спросила:
Хорошо. Вопрос тёти остро вонзился в сердце, как остриё рыболовного крючка. Я уже не помнил, что такое хорошо.
– Я перевёл деньги на счёт дяди.
– Мне так стыдно приходить сюда и просить денег, когда я даже не смогла защитить тебя от твоего дяди.
– …Разве у вас тогда была власть, тётя? Даже сейчас. Я не виню вас, тётя.
Я представлял, как её, должно быть, прижали, раз она приехала аж в общежитие, поэтому быстро ответил. Тем временем я поправил шарф, который сполз.
– Простите, я не могу пригласить вас внутрь.
– Извините, тетя. И, пожалуйста, впредь обсуждайте денежные вопросы не со мной, а с сестрой или братом. Если вам так трудно, я могу сам поговорить с дядей.
– Нет уж. Так мы только сильнее разозлим его. Ладно, иди домой.
Действительно, неудачный выдался день.
Я беспокоился, не заметила ли тетя, что я плакал, и не сообщит ли она дяде, что Чэха расплакался на работе, – мне было обидно за свою уязвленную гордость, поэтому я зашел в тень, куда меньше падал свет от фонаря, и вытер глаза.
Тетя отъехала. Тот же «Мерседес», что и у прокурора Чу, только классом пониже. И в дальнем конце переулка, куда она свернула, мелькнул еще один «Мерседес».
– У всех есть «Мерседес», кроме меня.
Я пробормотал эту бессмысленную фразу, стараясь заглушить холод, просочившийся в грудь, хотя и знал, что людей без «Мерседеса» гораздо больше, а сам я и не думал о машине.
Стряхнув с подошв налипший снег, я шагнул в прихожую служебной квартиры. По какой-то необъяснимой причине я обернулся, но в конце переулка уже не было видно никакого «Мерседеса».
В кабинете прокурора, куда я неловко вошел, сидел только один прокурор Чу. Я намеренно пришел на работу намного позже обычного – без пятнадцати девять, – но, видимо, просчитался.
После назначения следователем прокурора я обычно начинал работу к восьми, но сегодня мне не хотелось оставаться с прокурором Чу наедине, поэтому я дождался того времени, когда обычно приходят делопроизводитель Но и старший следователь Сон. Однако в кабинете по-прежнему был только прокурор Чу. Неудача.
Прокурор Чу, перебиравший бумаги в наперстке, нервно шлепнул папкой по столу и взглянул на меня.
– …Рабочий день начинается в девять.
– Именно. Я и спрашиваю, почему опоздал.
Слова «рабочий день начинается в девять» снова подкатили к горлу, но я вспомнил вчерашнюю стычку и сдержался. Я молча стиснул губы, а его лицо стало жестким.
– Похоже, демонстративно избегаешь моего общества.
– На меня правило о начале работы в девять не действует?
Видимо, после вчерашнего я окончательно попал в немилость. Хотя наши диалоги и раньше строились примерно так, атмосфера не была такой напряженной. Сегодня же лицо прокурора Чу казалось крайне неприветливым.
– Глаза опухшие. Прямо как у золотой рыбки, только что выловленной из аквариума.
– У меня они всегда немного отекают, если поплакать.
– Так и скажи всем, что это я довел.
– …Обычно все думают, что человек плакал из-за фильма или сериала. Или просто не выспался.
Прокурор Чу, казалось, согласился с моими словами, но упрямо не стал этого признавать и снова перевел стрелки на меня.
– К счастью, язык-то у тебя еще на месте. Кто была та девушка вчера?
– В переулке. Ты разговаривал с какой-то женщиной. Мать-то у тебя умерла. Тетя?
– «Мерседес» в конце переулка – это ваша машина, господин прокурор? Вы же сказали, что поедете…Зачем вы…
– Боялся, не задумал ли ты чего плохого.
Прокурор Чу снова взял в руки документы и добавил своим характерным вялым и безразличным тоном.
– На дороге к твоей служебной квартире есть мост через реку Танхён. Там многие сводят счеты с жизнью. И ты вчера тоже долго стоял и смотрел вниз.
Я не ожидал, что он мог волноваться об этом. Понимаю, в нашей профессии часто сталкиваешься с подобным, и мысли сами идут в таком направлении. Но я был человеком, уже упустившим свой срок для смерти. Слишком долго я прозябал в одиночестве, чтобы сейчас принять такое решение.
– Кто знает, что на уме у человека. Иной, кажущийся здравомыслящим, в один миг может выпрыгнуть из окна. Следователь Ли Чэха, разве вчера ты не был в таком импульсивном состоянии, что даже перешел на «ты»?
Как бы я ни злился, нельзя было так себя вести с начальством. Вчера я выплеснул все, не думая о последствиях, но, собираясь снова на работу, всю ночь корил себя и ворочался с боку на бок. Перед глазами стояла папина фотография из отчетов полиции, а мысли о том, что отец, возможно, стал жертвой подстрекательства О Чахён, путались и не давали уснуть. В последнее время снотворное все чаще переставало действовать.
– Ничего. Я подумал и понял твои слова о предательстве. Резонно было предположить, что я сблизился с тобой, чтобы использовать. Вернулся домой и до меня дошло.
– Садись и работай быстрее. И у нас назначен полиграф дедушке, хозяину гостиницы, сегодня после обеда. Сотрудник отдела судебной экспертизы прокуратуры проведёт его.
– Кстати, не собираешься говорить, кто была та женщина? Твоя тётя или нет?
– Мы не общались несколько лет. Наверное, просто захотела узнать, как я живу.
– Хм… Врать ты совсем не умеешь.
Я проигнорировал недоверчивый взгляд прокурора Чу, сел на место и открыл файл, который изучал вчера.
К счастью, напряжение, витавшее между нами, рассеялось, как только старший следователь Сон и делопроизводитель Но почти одновременно вошли в кабинет. Прокурор Чу, который только что придирался ко мне из-за позднего прихода, не сказал ни слова двум сотрудникам, появившимся в 8:55.
Сегодня этот двойной стандарт раздражал меня особенно сильно. Наверное, потому что я знал, что он пытался воспользоваться моей слабостью – тем, что я сын Ли Гиль Ёна.
Прокурор Чу, который редко упоминал слово «совместный обед», неожиданно предложил его первым. Общительная Но Сунхёк очень обрадовалась и предложила несколько вариантов.
– Как насчёт ресторана самгетан неподалёку?
– Неплохо. Старший следователь Сон и следователь Ли не против?
Мы со старшим следователем Соном ответили почти хором. Надевая синий наперсток, я обратился к делопроизводителю Но Сунхёк:
– Я забронирую столик. Пожалуйста, назовите ресторан.
Я нашел ресторан в интернете и позвонил, чтобы зарезервировать столик. В кабинете царила тишина до самого обеда, если не считать суеты делопроизводителя Но, разбирающей бумаги и согласовывающей график встреч со свидетелями.
Мы вышли из офиса на десять минут раньше обеденного перерыва. Я намеренно встал рядом с Сон Ханылем и пошел с ним. После вчерашней стычки находиться рядом с прокурором Чу стало как-то особенно неловко. Я завел непринужденный разговор.
– И правда. Зима в этом году выдалась особенно суровой. Вы же плохо переносите холод, все в порядке?
– Но глаза у вас сегодня немного припухли, следователь Ли. Наверное, вы устали.
– У меня они вообще часто отекают.
Мы обменивались обычными светскими фразами, идя позади прокурора Чу, как тот обернулся и бросил на меня взгляд. В нем явно читалось недовольство, и я намеренно замедлил шаг еще сильнее. Мой внутренний радар, реагирующий только на неприязнь со стороны других, подал громкий сигнал.
Самгетхан был вкусным. Я ел медленно, сверяясь со скоростью прокурора Чу, и вдруг заметил, что в тарелках у старшего следователя Сон и делопроизводителя Но от курицы остались одни кости. Делопроизводитель Но заметила:
– Прокурор, вы сегодня едите медленно. Вы обычно быстро справляетесь с горячей едой.
– Говорят, тщательное пережевывание полезно для здоровья.
– Вроде бы да. Но я так не могу, я слишком нетерпелива.
Благодаря тому, что прокурор Чу изменил стиль питания ради здоровья, я впервые за долгое время доел самгетхан и не обжег нёбо.
По пути обратно в прокуратуру, зайдя за кофе, мне не удалось занять место рядом со старшим следователем Соном, и пришлось идти плечом к плечу с прокурором Чу. Мне хотелось втиснуться между двумя идущими впереди коллегами, но троим идти в ряд по неширокой дороге было невозможно.
Прокурор Чу тихо пробормотал, потягивая горячий кофе. Я попытался отрицать:
– Обманывай кого-то другого. Смотри-ка, утром опоздал, а теперь только со старшим следователем Соном и разговариваешь. Он тебе нравится больше?
Я не ответил, перебирая в руках горячий стакан. Ветер был холодным, и только так можно было немного согреться в январскую стужу.
– Следователь Ли, чем ты обычно занимаешься на выходных?
– Как вы знаете, у меня нет ни друзей, ни семьи. А с кем вы встречаетесь на выходных, прокурор?
– Это секрет. Полиграф назначен на четвыре часа дня. Я встречаюсь с сотрудником отдела судебной экспертизы сразу после обеда.
И что здесь секретного? Мысленно возмутился я.
– Хорошо. Значит, после проверки можно будет идти домой.
– Почему это после проверки? Неужели ты надеешься уйти сегодня с работы в шесть?
–…Если закончу работу, то могу уйти и в шесть.
Прокурор Чу посмотрел на меня своим обычным взглядом, затем доброжелательно заговорил с Но Сунхёк, которая шла впереди. С вчерашнего дня лицо отца не выходило у меня из головы, и мне хотелось пойти домой, посмотреть телевизор и расслабиться, но, похоже, этот план был неосуществим, поскольку прокурор Чу не собирался меня отпускать. Мне пришлось ждать выходных, но у меня не было свободных суббот в последнее время, и у меня было плохое предчувствие.
Я вернулся в офис, обсудил материалы для встречи с сотрудником отдела судебной экспертизы с прокурором Чу и открыл мессенджер. Имя прокурора Чу мигнуло внизу экрана.
[Ты хотел посмотреть записи звонков шахтёра, так что я потрудился получить ордер. Свяжись с оператором. Это список телефонных номеров сотрудников казино.]
Хотя оно было значительно меньше казино в Пуёне, провинции Канвон, там всё ещё работали сотни сотрудников. Контактных номеров руководства, включая О Чахён, было всего несколько десятков, но сама мысль о необходимости их сравнения вызывала головную боль.
[Я встречусь с сотрудником отдела судебной экспертизы один, так что просмотри это до полиграфа.]
Так быстро? Даже если запустить программу, многое придётся сравнивать вручную.
[Если не сможешь просмотреть, тогда не надо.]
Было нелегко выдавить из себя «хорошо», когда он дал возможность не делать того, что я не могу.
[Постараюсь сделать всё возможное.]
Следующие несколько часов я провел, погрузившись в море цифр. Я не мог проверить все так же тщательно, как во времена службы в полиции, и лишь быстро сверял, есть ли совпадающие номера, но так и не нашел ни одного. Видимо, как и предполагал прокурор Чу, использовались одноразовые телефоны.
Но кое-что я все же заметил. В день, когда было обнаружено тело гражданина Кима, телефон дедушки-шахтера не покидал зону действия вышки сотовой связи возле гостиницы. Это означало высокую вероятность того, что дедушка находился в гостинице весь день. Это была важная информация, которую можно было использовать позже как доказательство ложного признания.
Я поспешно взглянул на время и побежал в комнату для допросов, где должна была проходить проверка. За зеркалом односторонней видимости сидел хозяин гостиницы, а прокурор Чу и сотрудник отдела экспертизы обсуждали вопросы для допроса.
– Здравствуйте. Я Ли Чэха, следователь по делу.
– Здравствуйте, рад снова вас видеть.
Этот сотрудник был тем самым знакомым прокурора Чу, который неофициально провел анализ крови О Чахён.
– Я хочу уточнить, что в день, когда было сокрыто тело, телефон дедушки находился в зоне действия вышки сотовой связи у гостиницы. Зоны покрытия вышек у места сокрытия и у гостиницы не совпадают. Не могли бы вы добавить и этот вопрос?
– О, конечно. Это важный вопрос, обязательно нужно спросить.
– Совпадений по другим номерам не было?
Сотрудник отдела экспертизы поднялся.
Мы ждали вместе снаружи, за зеркалом. Пока сотрудники отдела судебной экспертизы готовились к тесту внутри, прокурор Чу подтолкнул кончики моих пальцев.
– За обедом ты был очень мил со старшим следователем Соном.
– А есть причина быть с ним не милым?
– Не говорите того, чего не думаете…
– А я думаю. Ты не распознаёшь искренность людей.
Я украдкой взглянул на профиль прокурора Чу, произносившего это. Его обычное безразличное выражение лица скрывало истинные намерения, и на его лице невозможно было ничего прочитать.
Внутри началась проверка на полиграфе. Шла стандартная процедура: проверка личности, простые вопросы для определения базовых физиологических реакций. Из динамика доносился голос сотрудника отдела судебной экспертизы .
– Господин Чон Капбэ, вы сами избавились от тела?
– Вы брали с собой мобильный телефон, когда ехали на место?
Он заявил, что оставил телефон. Таким образом, вся информация о вышках сотовой связи, которую я с таким трудом нашёл, стала бесполезной.
Пока сотрудник отдела судебной экспертизы подтверждал другие заявления дедушки, прокурор Чу сообщил мне новость.
– ДНК господина Кима найдена на одеяле, предоставленном в качестве вещественного доказательства.
– Это определённо то, что прислал преступник. Если, конечно, проверка на полиграфе не подтвердит, что дедушка действительно сам вывез тело.
– Что ж, независимо от результата, теперь, когда у нас есть доказательство с ДНК жертвы, мы должны предъявить обвинение, как и планировали.
– Вы всё ещё не намерены менять своё мнение в зависимости от результатов полиграфа?
– Нет. Только выдвинув обвинение, мы сможем проверить, восстановят ли его сына в казино.
– Но вчера вы сказали, что уже они уже начали повторную проверку по обвинению в краже…
– По-твоему, «проверка» – это расплата? Просто пересмотр не станет доказательством, если мы позже поймаем настоящего преступника. Только восстановление на работе станет настоящей расплатой, и только это послужит доказательством подстрекательства в будущем.
Именно прокурор Чу вчера ворвался в мою жизнь, которая наконец-то начала успокаиваться, и обрушил на неё новый шторм. Не в силах справиться с этим нахлынувшим хаосом, я, сам того не осознавая, высказался с непозволительной резкостью.
–…Господин прокурор, вы кажетесь таким бесчувственным в такие моменты.
– Должно быть, это отличается от образа, который Ли Чэха создал обо мне, читая статьи про меня издалека. Но я никогда не притворялся хорошим парнем перед тобой. Этот образ – то, что ты сам себе вообразил.
– Ну что, ты решил, готов ли работать со мной?
– Все равно придется. Может, перестанешь тянуть время?
Я почувствовал его взгляд, скользящий по мне, но упрямо уставился в зеркало, отказываясь встретиться с ним глазами. Внезапно пальцы прокурора Чу коснулись моего подбородка и повернули лицо к себе. От этого бесцеремонного прикосновения я вздрогнул и отпрянул назад, но на этот раз он схватил меня за руку. Его взгляд, как всегда, скользнул по моим губам и шее.
– Мне интересно, о чем ты думаешь.
–… Я думал, вы умеете читать мои мысли.
– Я тоже так думал… Но становится все непонятнее.
Меня снова охватило желание прикрыть рот ладонью, но я сдержался и лишь слегка прикусил нижнюю губу. Прокурор Чу тихо вздохнул.
– Вряд ли ты делаешь это нарочно…Но каждый раз, когда ты так реагируешь, это сбивает меня с толку.
Я уже собрался спросить, что он имеет в виду, как сотрудник отдела экспертизы открыл дверь и вышел. Все заняло меньше времени, чем я ожидал. Закрыв дверь, он коротко доложил о результатах.
– Заявление о сокрытии тела показывает ложную реакцию, а заявление о приказе признаться – истинную. Реакции были чёткими, поэтому не заняло много времени.
Все было так, как мы и предполагали. Прокурор Чу обратился к сотруднику:
– Тогда задайте еще один вопрос неофициально. Без записи.
– Знает ли он О Чахён, и была ли именно О Чахён той, кто заставила его дать показания.
– О Чахён? Та сумасшедшая, директор казино?
Сотрудник снова зашел внутрь. Затем, не записывая вопрос, спросил у шахтера:
– Отвечайте «да» или «нет». Вы знаете О Чахён?
– Она директор казино. Видел её в газетах.
– Это О Чахён заставила вас дать показания?
Сотрудник сразу же вышел и сообщил нам результат.
– Все ответы, которые он только что дал, показали истинные реакции. Он никогда не встречал О Чахён, и это не она приказала ему. Мы завершаем тест на полиграфе.
Дверь закрылась, и мы снова остались вдвоем. Наши взгляды встретились, и тишина между нами стала громкой.
– Господин прокурор, кажется, это не О Чахён.
– Рано делать выводы. Возможно, О Чахён действовала не сама лично. Она могла послать кого-то другого. Точно есть сообщник, который помог с сокрытием тела.
– Но мы должны учитывать возможность, что это не О Чахён.
Прокурор Чу ответил твердо. Нет ничего опаснее расследования, где выводы сделаны заранее.
–…Не кажется ли вам, что вы слишком категоричны? Как бы все ни было очевидно, нельзя начинать расследование с готового ответа.
– Ты думаешь, я не знаю основ расследования? Поэтому я и сказал, что мне нужна твоя помощь. Я еще более эмоционально вовлечен в это дело, чем ты.
Я отчетливо вспомнил слова, которые прокурор Чу однажды сказал мне.
«Поэтому я и сомневаюсь, не сошёл ли я с ума. Иногда мне кажется, что у меня навязчивая идея».
Прокурор Чу встретился с моим взглядом, когда я уставился на него, и снова сказал:
– Я слишком долго размышлял об этом деле.
Я вспомнил вырезку из газеты о моём отце на белой доске. Пожелтевшая бумага с белым пятном от магнита.
Он, должно быть, думал об этом деле так долго. Веря, что виновница – О Чахён.
– Я… думал, что, возможно, вы сделали это предложение лишь для того, чтобы досаждать мне, господин прокурор.
–...Это нелепо. Если бы я мог, я бы предпочел справиться в одиночку. Мне тяжко оттого, что приходится иметь дело с сыном Ли Гильёна.
Я вдавил ногти в ладонь. Голова пульсировала от его слов о том, что он страдает из-за необходимости видеть меня.
– Следователь Ли, ты ещё не был одержим одним делом долгое время, верно?
– Поймёшь однажды. Чувство, что мои мысли не отпускают меня.
Прокурор Чу перевел взгляд на сотрудников, которые собирали оборудование за зеркалом. Но в его глазах, устремленных на эту сцену, отражались не они, а густая, непроглядная тень сомнения.
Прокурор Чу Тэсон произнес низким, приглушенным голосом:
– Я слишком долго вглядывался в бездну.
Это была та самая известная цитата Ницше, которую слышал, наверное, каждый. Обдумывая ее, я тихо спросил:
– И что…бездна тоже стала вглядываться в вас, господин прокурор?
Прокурор Чу пристально смотрел на меня сверху вниз.
И мне наконец показалось, что я начинаю различать саму суть и глубину того чёрного, захлёстывающего всё сомнения в его глазах.