Предложение прокурора Глава 24: "Алая буква"
Мне не снились сны. Я просто плыл в одиночестве среди знакомой тьмы. Было такое чувство, будто кто-то бесцеремонно вырезал и уничтожил несколько дней из моей жизни. Когда я наконец пришёл в себя, на дворе стоял разгар дня.
Я с трудом приподнял тяжелые веки, казалось, я вообще никогда в жизни их не открывал. Первое, что бросилось в глаза, был белый потолок, а следом в узком поле зрения появилось лицо прокурора Чу Тэсона. Лица врачей и медсестер мне как-то не запомнились.
Мне сказали, что после операции потребовалось несколько дней, чтобы я просто пришёл в сознание. Моё тело было тяжёлым, словно кусок сыра, расплавившийся от высокой температуры. Однако, вопреки всей этой притуплённости чувств боль, в месте ножевого ранения боль оставалась острой и отчетливой.
Я на инстинктивном уровне понимал, что едва не умер. Да я и сам думал, что погибну.
Лишь после того, как я немного восстановился и смог самостоятельно пить воду, мне наконец удалось услышать от прокурора Чу о том, что произошло в тот день.
– Когда тебя увозили в операционную, я едва с ума не сошёл от мысли, что больше никогда тебя не увижу. Ты потерял слишком много крови.
Он сидел на стуле возле кровати и, запустив руку в волосы, устало зачесал их назад, лицо его осунулось. Я кое-как приподнял затёкшую руку и протянул её к нему. Мои пальцы, одеревеневшие от действия обезболивающих и ставшие похожими на сухие ветки, тут же окутало тепло его ладони.
Едва ощутив это неизменное тепло, я глубоко выдохнул и с трудом разомкнул потрескавшиеся губы.
– Если бы нож вошёл ещё на один сантиметр, ты бы погиб.
– Какое счастье. Мне так не хотелось умирать.
– Для человека, который не хотел умирать, ты поступил слишком безрассудно.
Его низкий, глуховатый голос тихо признал правоту моего решения. Если вспомнить, прокурор Чу порой мог обойтись со мной сурово, но он никогда не подвергал сомнению мои мысли или способности. Это было первое проявление уважения, которое я получил после смерти отца.
Он тихонько вздохнул и добавил:
– Мне следовало среагировать быстрее. Как только звонок оборвался, я почуял неладное и сразу же заявил в полицию. Они перерыли всю твою квартиру и общежитие, но никаких следов следователя Ли найти не удалось.
Значит, тот вой сирен, что доносился издалека и постепенно приближался, действительно был полицией, которую вызвал прокурор Чу.
Кое-что мне очень хотелось у него спросить. В горле пересохло, и я закашлялся, он сразу все понял и бережно помог мне сделать ещё пару глотков воды. Лишь хорошенько смочив язык, я смог продолжить:
– Как вы догадались, что это крыша нашего ведомства?
– Терпеть не могу такие ответы, но это было предчувствие. Из квартиры ниточек не шло, а когда мне сообщили, что в общежитии старшего следователя Сона тебя тоже нет, я уже подъезжал к филиалу прокуратуры и решил, что надежнее проверить всё самому. Внутри здания оставались сотрудники, так что я подумал на крышу и бросился прямиком туда.
– А что со старшим следователем Соном?
– Его взяли под стражу. И ещё, я должен был рассказать тебе, что в тот же день мы нашли оружие, которым воспользовался начальник отдела Так, но вот только сейчас дошли руки.
Нашли то самое орудие преступления, которое мы так долго и упорно искали. Оружие, которое было единственным доказательством, способным восстановить честное имя моего отца и пролить свет на то, кто является истинным убийцей Кан Усона.
От неожиданности я попытался опереться на руки и приподняться, но живот и рука отозвались резкой болью, заставив меня снова лечь. Полоснутое ножом предплечье тоже было на совесть замотано бинтами.
Прокурор Чу пододвинул стул ещё ближе к кровати. Осторожные кончики его пальцев коснулись моей щеки, и это трепетное тепло ласкало меня, живого. От мысли, что я снова могу дышать и видеть его лицо, у меня на глазах навернулись слёзы благодарности.
Прокурор Чу осторожно произнес:
– В погребальной урне сестры начальника отдела Така.
Урна. Острое воспоминание кольнуло память. Из моего горла вырвался тихий стон.
– Ах... Вы ведь говорили, что видели начальника отдела Така в колумбарии.
– Когда пошли разговоры о том, что он мог убить собственную сестру, по крайней мере, когда твой дядя уверял, что это стопроцентный умысел, мне стоило бы задуматься, зачем начальник отдела Так вообще пришёл в колумбарий. Но я напрочь выкинул этот случай из головы.
– Я тоже. Значит, он навещал вовсе не сестру... Он ходил проверять припрятанное оружие.
– Мы ошиблись самую малость. Это была отвёртка с заточенным концом. Точь-в-точь как ты и предполагал в самом начале, следователь Ли.
Прокурор Чу достал телефон и показал мне орудие преступления. Пока я разглядывал чистую с виду отвертку, по моим щекам пробежал лёгкий мороз.
Ведь изначально в моих мыслях фигурировала именно отвертка. Я даже говорил об этом прокурору Чу, но потом увлёкся версией с шилом и совсем позабыл о первоначальной догадке. Я и сам оказался по рукам и ногам связан тем шилом, которое начальник отдела Так выставил напоказ, точно экспонат.
– А каковы результаты экспертизы отвертки?
– Нашли следы крови. ДНК отца и ДНК погибшей старушки-врача. Так Сонун отмыл её на совесть, но в крошечном зазоре между металлическим стержнем и рукоятью осталось ничтожно малое количество. Без полной разборки вычистить это место было попросту невозможно. Тех, кто дал ложные показания, ждёт пересмотр дел и последующее наказание за укрывательство преступника. Теперь Так Сонуну и О Чахён придётся сполна заплатить по счетам.
– Как только пришли результаты анализа крови.
– Мотив оказался таким, как мы и думали?
– Да. Председатель Кан Усон мешал О Чахён протолкнуть тендер на строительство объекта «Осон Констракшн». А старушка-врач узнала, что у покойного мужа О Чахён есть внебрачный сын.
– Этого они не признают. Прямых улик ведь нет.
Я кивнул. Даже если бы дело было только в неохоте лишний раз подставлять О Чахён, Так Сонун ни за что бы не раскололся.
– В ведомстве, должно быть, всё вверх дном перевернулось.
– Благодаря этому я теперь тоже нахожусь под домашним арестом в качестве дисциплинарного взыскания.
Прокурор Чу сообщил мне об этой чудовищной ситуации с самым будничным выражением лица.
Я прекрасно знал и про порочную практику ведомств покрывать грехи друг друга, и про абсурдную атмосферу, когда за попытку раскопать внутреннюю гниль ты же сам и получаешь по шапке, но каждый раз, сталкиваясь с этим лицом к лицу, я чувствовал, как меня выворачивает наизнанку. Мне стало куда обиднее, чем когда наказывали меня самого, и кончики моих бровей гневно взметнулись вверх.
– Следователь Ли и старший следователь Сон – это ведь мои люди из моего кабинета. Дело дошло до поножовщины, один из двух моих следователей угодил в кому, а второй докатился до покушения на убийство и сокрытия трупа, так что я, как их непосредственный начальник, обязан понести ответственность.
– Но ведь ваша заслуга в успешном завершении расследования куда весомее... Вы что, просто молча со всем согласились?
– Мне просто хотелось за кем-нибудь поухаживать.
Его красивые губы изогнулись в мягкой линии, а следом раздался шутливый голос:
– Я просто с благодарностью сказал, что отлично проведу этот отпуск, и вышел.
Даже не присутствуя там, я в красках мог вообразить, с каким лицом и тоном прокурор Чу отвесил этот поклон, и какая мимика была у начальника первого отдела, выслушавшего этот ответ. Мне самому-то смешно, а каково приходится начальнику первого отдела, которого раз за разом ставят в подобное тупиковое положение?
Стоило мне представить недовольную мину начальника первого отдела и едва не прыснуть со смеху, как большая ладонь прокурора Чу внезапно легла мне на губы.
– Не смейся. Живот ведь заболит.
Ну а что поделать? Раз любимый человек велит – надо подчиняться.
Кое-как подавив рвавшийся наружу смех, я спросил:
– И сколько вам велели сидеть на домашнем аресте?
– Неделю. Но следователь Ли решил подольше поспать, так что половину этого времени мы уже благополучно пропустили.
– Какая жалость. Вы же у нас трудоголик, прокурор, стоит вам выйти на работу, и вас будет не поймать.
– К счастью, поскольку начальнику отдела Таку уже предъявлено обвинение в покушении на убийство, да ещё и собраны улики по делу о серийных убийствах, твоё отстранение тоже со дня на день аннулируют. Так что давай, поправляйся поскорее и готовься к труду.
– ...Опять заставите меня ночевать на работе?
– Ну разумеется. Так я смогу подольше видеть лицо следователя Ли.
Теперь, когда мы стали парой, ему вовсе не обязательно было заваливать меня сверхурочными, чтобы видеться по ночам, однако я не стал спорить. Вместо этого я ответил с лёгким лукавством:
– Так вот почему вы с самого начала заваливали меня ночной работой. Чтобы изводить и не выпускать из виду.
Возможно, дело было в том, что я лежал на больничной койке, но прокурор Чу, который в обычное время осадил бы меня, своего подчиненного и возлюбленного, какой-нибудь весьма колкой фразочкой, сейчас покорно согласился:
– Да. Я-то думал, ты и сам давно всё понял.
– ...Надо говорить ртом, чтобы я понял.
– Совсем забыл, что Ли Чэха у нас жутко недогадливый. У тебя только на работе голова варит как надо.
От этих мягких упреков веки снова начали наливаться свинцом. Я захлопал засыпающими глазами, а он с заметным облегчением на лице поправил на мне тонкое больничное одеяло и ласково похлопал сверху. Поверх простыни лежало ещё один мягкий плед-покрывало, которое он, по всей видимости, притащил из дома. Похоже, он позаботился обо мне, зная, как сильно я мерзну.
Это правда. Прокурор Чу никогда мне не врал. Разве что иногда не договаривал какие-то вещи.
Среди наплывающих обрывков сновидений мне вспомнился тот день, когда я, узнав, что прокурор Чу – сын Кан Усона, испытал сильный шок и бросился наутек. Вспоминалось и то, как я сбежал из квартиры, прознав, что он копается в деле моего отца.
Внезапно я остро пожалел о каждом моменте, когда пытался от него скрыться.
Вместо этого надо было просто обнять его и спросить, как тяжело ему приходилось одному. Сказать слова тёплого утешения. И признаться, что мне, как и Чу Тэсону, тоже было невыносимо одиноко.
Твердо решив обязательно сделать это, как только встану на ноги, я сомкнул веки и вновь провалился в глубокий сон.
Как только срок дисциплинарного взыскания прокурора Чу истек, меня выписали из больницы. Но швы мне пока ещё не сняли.
Мое отстранение тоже подошло к концу, но из-за сильных болей в животе я взял на работе небольшой больничный. Поскольку моей жизни больше ничего не угрожало, я собирался вернуться к себе в общежитие, однако из-за упрямства прокурора Чу мне пришлось снова поселиться в его квартире.
Пока я сидел дома, прокурор Чу на время завязал со сверхурочными и каждый будний вечер вместо своего общежития направлялся прямиком сюда, чтобы мы вместе поужинали. Делопроизводитель Но Сонхи дважды навещала меня в больнице.
– Следователь Ли, как ваше самочувствие? Боже мой, да что же это за ужас такой стрясся.
– Я в порядке. Операция прошла успешно.
– В ведомстве такое творится, все с ума посходили из-за старшего следователя Сон Ханыля и начальника отдела Так Сонуна.
– Я переживаю. Мне ведь тоже скоро возвращаться на службу.
– О чём вам-то переживать, следователь Ли, вы же пострадавший! Столько народу у меня выспрашивало, всё ли с вами хорошо.
Не понятно, была ли это ложь во спасение от делопроизводителя Но, или она просто не могла говорить колкости в лицо выздоравливающему коллеге, однако она уверенно и усердно закивала головой:
– Ну конечно! Вы ни о чём таком не думайте, главное – берегите здоровье. К нам в кабинет уже прислали нового следователя, так что работа потихоньку возвращается в привычное русло.
Поскольку возвращение в строй было не за горами, мне стало любопытно, что за человек этот новый следователь, которого назначили к нам в кабинет. И ещё, как продвигается подготовка к судебному процессу над Так Сонуном.
Однако озвучить то, что меня действительно волновало, я не решился и из вежливости лишь расспросил делопроизводителя Но о её делах. На протяжении всего разговора мои мысли витали где-то далеко.
Сказать по правде, даже к моменту начала судебных заседаний я всё ещё не мог до конца поверить в реальность того, что с имени «Ли Гильён» наконец-то смыто клеймо позора. Мне хотелось узнать, чувствует ли это сам прокурор Чу, однако в последнее время мы вообще избегали подобных разговоров.
Оставив в покое дискуссии по поводу дела, от которых уже тошнило, мы полностью переключились на бытовые, пустяковые темы. Обсуждали, как прошёл день, какие фильмы я посмотрел во время отдыха, делились историями из прошлого, о которых друг у друга не знали. Порой мы подолгу засиживались, рассказывая, какими детьми мы были и какое печенье любили в детстве. Я впервые в жизни сполна наслаждался полноценными отношениями.
Как обычно, около половины восьмого вечера прокурор Чу вернулся с работы в квартиру. В его руках шуршал пакет из магазина готовых обедов. Заметив, что я пытаюсь подняться с дивана, чтобы встретить его, он жестом остановил меня:
– Мне всё равно придётся встать, чтобы поесть.
– Просто сегодня перед едой я хочу тебе кое-что показать.
Прокурор Чу извлёк из пакета с обедами целую охапку газет и небрежно бросил их на диван прямо передо мной. Я выудил одну из них.
Стоило мне развернуть сложенную пополам газету, как взгляд наткнулся на статью на первой полосе, и всё моё тело сковал ступор. Пальцы, сжимавшие газетный лист, мелко задрожали.
Полный облегчения голос прокурора Чу в точности отражал то, что творилось у меня на душе.
Он с размаху опустился рядом со мной на диван и принялся пристально вглядываться в моё лицо, пока из моих глаз, не переставая, катились крупные слезы. Словно удерживая меня от падения, его крепкая рука обвила мою спину и талию. Сквозь пелену слёз, которая то застилала, то снова проясняла зрение, отчетливо проступил заголовок газеты:
«Спустя 15 лет схвачен истинный убийца владельца казино. Преступником оказался бывший прокурор».
А в подзаголовке статьи чёрным по белому красовалось имя моего отца, с которого сняли ложные обвинения, «Ли Гильён».
«Череда ложных обвинений, включая трагически погибшего Ли Гильёна, на которого незаслуженно повесили клеймо подозреваемого. На некомпетентное расследование обрушился шквал критики».
Эта газета была нашей личной победной вестью.
Глядя на то, как меня колотит дрожь, он тихо прошептал:
Больше я не смог выдавить ни слова, слёзы хлынули сплошным потоком.
Прокурор Чу молча прижал меня к себе, пока я рыдал навзрыд, точно маленький ребенок. Прокурору Чу, возможно, тоже хотелось поплакать. Однако из моего горла вырывались лишь беззвучные, судорожные всхлипы, и я никак не мог продолжить речь. Взгляды людей, терзавшие меня долгие годы, и обида, которую мне приходилось заглушать в одиночестве, теперь клокотали где-то в глубине живота и груди, грозя окончательно разрушить моё тело.
Всё тело крупно дрожало. Казалось, место ножевого ранения должно нестерпимо болеть, однако я совершенно не чувствовал боли, лишь сердце горело так, словно вот-вот разорвется. Словно в нём плавилась вся та боль, что копилась долгие пятнадцать лет.
Не имея возможности говорить, я лишь теперь изо всех сил обнял Чу Тэсона обеими руками. Я обнял его не для того, чтобы он меня утешил. Мне просто хотелось согреть и утешить Чу Тэсона, который после того жуткого происшествия целый год не мог проронить ни слова и которому, как и мне, пришлось в одиночку выносить столько боли.
Большая ладонь мерно и успокаивающе похлопывала меня по спине.
– Если бы ты отверг моё предложение, я собирался со всем этим покончить.
Голос, точь-в-точь как тот, что я слышал прошлой поздней осенью на крыше, ласковым ветром скользнул мне в уши.
– Но в какой-то момент мне показалось, что если я смогу быть с тобой, то мне вообще больше ничего не нужно.
Прокурор Чу Тэсон медленно отстранил меня от себя и нежно коснулся губами моих намокших от слёз щек и век.
– А теперь я просто благодарен тебе. За то, что ты, кажется, провёл со мной абсолютно всё это время, начиная ещё с тех событий пятнадцатилетней давности.
Сквозь припухшие веки вновь покатились горячие слёзы.
Пятнадцать лет назад два человека из-за одного и того же дела пошли ко дну, оказавшись в беспросветной пучине, откуда, казалось, им уже никогда не суждено выбраться на сушу, но теперь они наконец-то ступили на твёрдую землю.
Мы наконец-то смогли вдохнуть ветер, наполненный ароматами друг друга, и ощутить запах травы, пробившейся из земли. А затем, делясь теплом сомкнутых ладоней, мы вместе пошли по согретому солнцем теплому песку. Крепко держась друг за друга, пообещав больше никогда не разжимать рук.
Истерзанная, трепетавшая на ветру алая буква сорвалась с моей груди и, подхваченная морским бризом, взмыла ввысь. Сжимая руку Чу Тэсона, я повернул голову и проводил взглядом то самое клеймо позора, терзавшее меня всю жизнь.
Алая буква улетала всё дальше и дальше в открытое море, к самому горизонту, где смыкались небо и вода, пока не превратилась в едва различимую точку.