Предложение прокурора: Глава 16 (часть 2)
О Чахён, как и ожидалось, отказалась от детектора лжи. Нам пришлось потратить время на получение ордера. За это время лепестки вишни осыпались уже наполовину, а мы, втайне от начальника Така, проводили дни, быстро просматривая материалы дел, которые он когда-то вел.
Поскольку доказательства употребления наркотиков были неоспоримы, ордер вскоре был выдан. О Чахён ничего не оставалось, кроме как явиться на допрос. Мы же только и ждали момента, когда она до последнего будет отказываться от явки, чтобы получить ордер на арест, поэтому были слегка разочарованы.
Адвокат О Чахён, судя по всему, хотел, чтобы дело поскорее передали в суд. Нарушение закона об обороте наркотиков – это пустяк по сравнению с сокрытием трупа, и он, вероятно, был уверен, что сможет легко выкрутиться. Однако мы не собирались так просто её отпускать.
В итоге поздним днём О Чахён явилась в отделение Танхён. Проверкой на детекторе лжи занималась Национальная служба судебной экспертизы. Сотрудник службы, увидев переданный нами список вопросов, пришел в замешательство, но после слов прокурора Чу о том, что он берёт на себя всю ответственность, ему ничего не оставалось, кроме как согласиться.
– Пожалуйста, проводите проверку на основании этого списка вопросов. Я беру на себя всю полноту ответственности.
– Раз вы приказываете, нам придется провести... но действительно ли можно задавать такие вопросы?
В любом случае, целью прокурора Чу было не гладкое завершение проверки на полиграфе. Мы уже получили ордер на отслеживание телефона О Чахён, готовясь к ситуации после проверки, но другие об этом не знали.
О Чахён явилась в своём обычном безупречном виде, однако в глаза бросалось то, как она почёсывала предплечья. Похоже, из-за недавних прокурорских проверок она не могла принимать наркотики и теперь мучилась от ломки. Она и раньше не отличалась умением сдерживать эмоции, но из-за этого её настроение, казалось, скакало еще сильнее.
Наблюдая за подготовкой из-за зеркала Гезелла в комнате для допросов, я на мгновение вышел в коридор. Я бесчисленное количество раз наблюдал за проверками на детекторе лжи, но всё равно нервничал сейчас. В комнате стало душно. Должно быть, это потому, что на кону стояло дело моего отца.
Пока я пытался перевести дух в одиночестве, мои глаза встретились со взглядом старшего следователя Сона, который шёл с противоположной стороны. Я первым радостно поприветствовал его.
– Старший следователь Сон, какими судьбами на седьмом этаже?
– Да так, поднялся по делам с документами. Проводите проверку О Чахён?
– Думаете, она покорно ответит? Характер у неё не сахар.
– Это ведь детектор лжи, так что какой-то результат в любом случае будет.
– Вот, выпейте хоть какой-нибудь напиток.
Он протянул мне одну из банок с напитком, что держал в руке.
– Держитесь. Не хотите завтра вместе пообедать?
Я на мгновение замешкался, а затем кивнул. Прокурор Чу раньше давал разрешение на обед в рабочее время, так что я решил, что в этом нет ничего плохого.
– Сходим поесть тушеную курицу чимдак, о которой говорили в прошлый раз?
– Ах, из-за проверки на детекторе мы не увидимся, когда вы будете уходить с работы. Понял. Удачи.
Попрощавшись и вернувшись в комнату для допросов, я увидел прокурора Чу, который неподвижно стоял прямо перед дверью. Он высунул голову в коридор, проводил взглядом спину старшего следователя Сона, а затем, заметив напиток в моей руке, забрал его себе так естественно, будто это была его вещь.
Он одной рукой легко открыл банку и отпил.
– О том, как ты пытаешься усидеть на двух стульях.
– Телом со мной, а душой со старшим следователем Соном.
– Всё совсем не так. Вам так не нравится, что я завожу друзей?
В тот момент, когда я в оцепенении уставился на него, дверь открыл сотрудник, закончивший подготовку к проверке на полиграфе.
Впервые за долгое время адвокат О Чахён не присутствовал, так что для нас это был отличный шанс. Последовали простые вопросы, а затем начался настоящий допрос.
Взгляды прокурора Чу и мой устремились на стрелку. Она двигалась спокойно. Как и ожидалось, реакция правдивая. Поскольку улики были на руках, О Чахён неизменно признавала факт употребления наркотиков.
– Вы приобретали препараты у наркоторговца из России?
Стрелка сильно дернулась. Реакция на ложь.
– Есть ли факт того, что вы укололи господина Кима шприцем с никотином?
– Вы избавлялись от тела господина Кима?
– Помогал ли вам сын в сокрытии тела господина Кима?
От этого неожиданного вопроса взгляд О Чахён впервые устремился на зеркало Гезелла. Хотя нас не должно было быть видно, в её глазах мелькнул леденящий свет. Стиснув зубы, она снова посмотрела прямо перед собой и ответила:
На все вопросы прибор зафиксировал ложную реакцию. Все темы, за исключением вопроса о сыне, наверняка были заранее предусмотрены О Чахён и её адвокатом.
– Теперь я спрошу о вашем муже, Квак Сынхване, который скончался семь лет назад. Ваш муж умер от болезни?
– С чего это вы вдруг спрашиваете об этом?
Лицо О Чахён исказилось. По выражению её лица казалось, что она испытывает сильную боль.
Сотрудник службы экспертизы ответил безучастно:
– Прошу отвечать кратко: «да» или «нет». У нас есть судебный ордер, поэтому просим о содействии. Ваш муж умер от болезни?
– Вы вводили мужу препараты перед его смертью?
– Известно ли вам о том, что спустя три дня после этого скончалась пенсионерка, которая была вашим лечащим врачом?
– Знал ли этот человек что-то, что вы хотели бы скрыть?
На эту серию вопросов О Чахён едва находила силы отвечать, время от времени бросая леденящие кровь взгляды на одностороннее зеркало. Она смотрела точно туда, где должен был находиться прокурор Чу Тэсон, словно видела его воочию.
На протяжении всего допроса выражение лица О Чахён выдавало все её секреты.
Когда долгая проверка на детекторе лжи закончилась, сотрудник службы вышел наружу.
– Кроме начальных показаний о наркотиках, на всё остальное последовали ложные реакции.
Дождавшись, пока сотрудники службы экспертизы соберут оборудование, мы вошли в комнату допроса. В глазах сидевшей там О Чахён полыхала ярость. Казалось, она хотела выплеснуть поток слов, но лишь до белизны закусила нижнюю губу, с трудом сдерживая гнев. Ей, должно быть, было невыносимо тяжело удерживать внутри столько тайн, рвущихся наружу.
Прокурор Чу почти швырнул папку, что держал в руках, на стол и сел напротив. Я занял место рядом с ним.
– Госпожа О Чахён, кто ваш сын?
Прокурор Чу спросил прямо в лоб.
– Оказывается, у госпожи О Чахён есть сын. Знает ли об этом ваш родной отец, который сейчас находится без сознания?
– Ты... да что ты вообще такое…?
– Думаю, председатель был бы весьма рад это узнать. Не так ли?
– Не неси чепухи, сукин сын. Я директор казино и член семьи Осон. Если бы у меня был ребенок, весь мир бы об этом знал. Что за бред ты несёшь?
– Так было бы, будь это сын, рожденный в браке с вашим мужем.
Прокурор Чу ответил нарочито безучастным тоном. Затем он медленно открыл папку и протянул О Чахён лежавшую внутри фотографию. Это был снимок, на котором О Чахён и начальник Так Сонун были запечатлены вместе в школьные годы.
Опустив взгляд и увидев фото, О Чахён задрожала всем телом. Её глаза налились кровью от ярости, словно ещё немного, и они выскочат из орбит. Ощущался её кипящий гнев.
– ...Сукин сын. Неси чушь, да знай меру.
– Если это чушь, то почему вы так разозлились?
– Вас скоро заключат под стражу, как же вы собираетесь меня убить?
– Тогда я убью хотя бы того щенка, что рядом с тобой.
Её налитые кровью глаза устремились на меня. Покрасневшие белки, полные застарелой скорби и ярости, пронзили меня леденящим взглядом.
На мгновение я оторопел, но, не подав виду, расправил плечи и полностью выдержал этот взор. О Чахён, судя по всему, тоже не собиралась отводить глаз первой.
– Думаете, я не знаю? Какие отношения между вами двумя.
В тот момент, когда я в испуге задался вопросом, неужели она знает о нашей личной связи. Прокурор Чу с силой ударил кулаком по столу.
– Хватит нести чушь. ДНК вашего сына была обнаружена на месте сокрытия тела господина Кима, того самого корейца из России. Семь лет назад без причины умирает ваш муж, а через три дня убивают вышедшую на пенсию врача-гинеколога. И вы продолжаете нести чепуху о том, что вся эта череда событий никак не связана?
– Раз вам, госпожа О Чахён, всё равно, то нам остается только найти вашего сына и упрятать его за решётку.
Казалось, от провокации прокурора Чу, сидевшая перед нами О Чахён вот-вот взорвется. На её лице отчетливо читались те тяжкие, застарелые чувства, что копились в её маленьком теле.
Однако в конце концов, вопреки своему обыкновению, О Чахён не разомкнула губ, не дала воли гневу и сдержала всё, что хотела сказать. Похоже, начальник Так Сонун и сын были её единственными сдерживающими факторами.
– ...Я ухожу. Воспользуюсь правом на молчание.
О Чахён поднялась со своего места. Казалось, её налитые кровью глаза вот-вот нальются слезами ненависти.
Рабочее время уже давно закончилось. К тому же у нас не было полномочий задерживать О Чахён, поэтому мы не могли помешать ей уйти. Однако результаты проверки на полиграфе и реакция О Чахён окончательно укрепили наши подозрения.
Наши догадки были верны. Проблема заключалась лишь в поиске доказательств.
Вместе с О Чахён мы вернулись в кабинет прокурора. Она молча забрала свои вещи из кабинета и вышла, а прокурор Чу, глядя на закрытую дверь, пробормотал:
– Надо же, когда я заговорил о правде, она не стала закатывать истерику.
– И правда. Я-то думал, она как обычно придет в неистовство.
Я задумчиво перебирал в памяти выражение лица О Чахён и добавил:
– Но разве она не выглядела немного печальной?
– С чего бы О Чахён быть печальной.
– С точки зрения О Чахён, это ведь любовь, которую она не могла обрести всю жизнь. Сын, которого она растила втайне, и всё прочее. Раз она сама говорит, что является директором казино и членом семьи Осон, разве она не могла всё это время считать, что подобное ей непозволительно?
– Нечего сопереживать преступнице.
– Нужно в какой-то мере понимать её чувства, чтобы предсказывать действия.
– Она не из тех, кто покончит с собой. Этого достаточно.
– На сегодня закончим. Я вымотан.
Выключив компьютер, я поднялся с места и надел снятый ранее пиджак. Перед уходом прокурор Чу завел меня во внутренний кабинет и слегка коснулся моих губ своими. Он не забыл, как обычно, запереть дверь. Когда его рука скользнула под рубашку, я вздрогнул, и по телу пробежала дрожь, он мягко погладил мою кожу и произнёс:
– Может, сегодня поедем в квартиру этого ответственного исполнителя?
– Там ведь плохая звукоизоляция, верно?
– Вот и отлично. Будем затыкать тебе рот.
Прежде чем я успел ответить, его влажный язык мягко проник внутрь. От соприкосновения слизистых я вмиг стал податливым.
В последнее время, даже когда прокурор Чу выдвигал чрезмерные требования, у меня не возникало сильного чувства неприятия. Я постепенно привыкал подстраиваться под его желания. Чу Тэсон медленно приручал меня.
Прокурор Чу отпустил меня лишь после того, как прикусил мою нижнюю губу. Едва приведя в порядок сбившееся дыхание в тесном пространстве, я выключил свет в кабинете, и мы вместе вышли в коридор.
В здании прокуратуры сегодня было непривычно тихо. Видимо, прокуроры ушли пораньше: пока мы шли по коридору, ехали в лифте и направлялись к главному входу, нам не встретился ни один сотрудник. Стояла такая тишина, что, казалось, в этом мире остались только мы двое.
Когда мы спускались по лестнице к наземной парковке, из-за деревьев внезапно выскочила чёрная тень. Я вздрогнул, решив, что это недовольный заявитель или освобожденный преступник, но реакция прокурора Чу была на шаг быстрее моей. Он тут же остановился и преградил мне путь рукой.
Перед нами стояла О Чахён. Казалось, она долго плакала. Белки глаз стали ещё краснее, а веки припухли и воспалились.
Три слога моего имени сорвались с губ О Чахён. Она впервые за сегодня слабо улыбнулась.
– Несправедливо, что только вы копаетесь в моих секретах.
Тихо произнеся это, О Чахён сделала шаг ближе к нам.
Атмосфера, исходившая от неё, была столь мрачной, что по позвоночнику пробежал холодок.
– Поэтому сегодня я собираюсь по очереди рассказать ваши секреты.
На этот раз прокурор Чу сделал шаг вперед. Теперь его рука преграждала путь не мне, а О Чахён. Я пристально смотрел на неё из-за его плеча. О Чахён, криво усмехнувшись, снизу вверх взглянула на прокурора Чу и вдруг разразилась смехом.
– Что, копаться в чужих тайнах – это для вас нормально, а когда я заговорила о ваших, стало не по себе? А, прокурор Чу?
– Госпожа О Чахён, мы не копаемся в личных секретах, а лишь проводим расследование по подозрениям в совершении преступлений. Прекратите попытки увести разговор в сторону и возвращайтесь домой. Вам ведь осталось не так много дней до того, как вы не сможете туда вернуться.
Его тон ничем не отличался от обычного. Взгляд О Чахён скользнул по его предплечью, стоявшему перед ней словно крепостная стена, и переместился на меня.
– Да неужели? Будет ли Ли Чэха думать так же, если я расскажу то, что знаю?
– Госпожа О Чахён, хватит, уходите.
Когда прокурор Чу Тэсон снова попытался остановить её, я уловил в его голосе слабую тень тревоги.
Я долго не отводил взгляда от О Чахён. Была ли это пустая бравада наркоманки? Но почему-то у меня возникло предчувствие, что она действительно собирается сказать что-то очень важное.
«Думаете, я не знаю? Какие отношения между вами двумя».
Если вспомнить слова, сказанные ею в комнате для допросов, это могло быть угрозой разоблачить наши отношения.
Однако несчастье всегда было совершенно бесцветным и лишенным запаха. Подобно змее, оно могло бесшумно подползти и уже приготовиться вцепиться мне в пятку.
О Чахён медленно разомкнула губы, пристально глядя на прокурора Чу Тэсона.
Сердце рефлекторно екнуло, но я тут же обрел самообладание. Прокурор Чу не был единственным, кто знал этот факт. К тому же О Чахён и начальник Так были одноклассниками отца в старшей школе. Для разоблачения, которое О Чахён самоуверенно назвала секретом, это звучало слишком мелко.
– Госпожа О Чахён, я вызову охрану.
Губы и подбородок О Чахён, которая говорила, высоко задрав голову, дрожали от странного возбуждения. Она была похожа на змею перед совершением мести, которая из последних сил сдерживает язык, готовый вот-вот вырваться наружу.
– Прокурор Чу, ты ведь хорошо знаешь свои секреты, верно? Но человеческие отношения должны быть честными. Не годится, если только ты будешь знать, что Ли Чэха – сын этого ублюдка-убийцы. Ты же рассказал Ли Чэха свою историю?
Его голос, прозвучавший неожиданно резко, попытался остановить О Чахён, но она вновь пристально уставилась на меня безумным взглядом.
– Любопытно? Иди сюда. Я тебе всё расскажу.
– Не поддавайся на провокации, Ли Чэха. Я сам тебе всё объясню, так что не слушай её.
Прокурор Чу повернул голову и посмотрел на меня сверху вниз. Его взгляд выражал отчаянное желание убедить меня, он словно пытался выудить из моих глаз обещание, что я не стану слушать О Чахён. Однако фраза, которую он только что бросил, с грохотом обрушилась мне прямо на сердце.
Это означало, что у него действительно есть секрет, который он должен был мне открыть.
Я крепко сжал кулаки. Ладони стали влажными от пота.
Прокурор Чу только что подтвердил разоблачение О Чахён. Более того, казалось, он уже точно знал, о чем именно она собирается мне поведать. То, что он отреагировал подобным образом, хотя О Чахён даже не намекнула на суть разоблачения, было крайне подозрительным.
В душе прокурора Чу определенно хранилась тайна.
Что-то, что он скрывал от меня, и что продолжало неприятным осадком ложиться на сердце при каждом нашем контакте.
– Ли Чэха, выслушай секрет прокурора Чу от меня и тогда уходи. Ты же не веришь всерьёз, что Чу Тэсон так просто расскажет тебе всё сам, раз молчал до сих пор?
В голосе прокурора Чу чувствовалось всё больше властных ноток, но О Чахён, не дрогнув, продолжала пристально смотреть на меня.
– Ты можешь быть уверен, что слова Чу Тэсона окажутся правдой? Он молчал до сих пор, так с чего ты взял, что теперь он вдруг выложит тебе все секреты? С другой стороны, то, что скажу тебе я – чистая правда. У меня нет причин лгать.
Я сдвинул с места ноги, которые до этого словно приросли к земле, и оттолкнул руку прокурора Чу, преграждавшую мне путь к О Чахён.
Похоже, прокурор Чу не ожидал от меня такого решения. Его удлиненные глаза без двойного века широко распахнулись, а в тёмных зрачках отчетливо отразилось замешательство.
Его шок был понятен. До сих пор я всегда беспрекословно верил его словам, подчинялся любым приказам и вел себя покорно.
И на работе, и в постели я двигался так, как он того желал. Но сейчас я не мог поступить так же.
– ...Я не думаю, что смогу поверить вашим словам, прокурор. Я выслушаю и О Чахён тоже.
– Думаю, причину... вы и сами знаете.
До сих пор прокурор Чу Тэсон никогда не открывался мне до конца. Он прятал свои истинные чувства за должностью прокурора и положением моего начальника.
Поэтому, что бы там ни было, мне было трудно ожидать от него искренности. Разумеется, я не собирался слепо верить и словам О Чахён. Она была преступницей, и у неё было достаточно мотивов, чтобы попытаться рассорить прокурора со следователем или выдумать ложь, способную выбить почву из-под ног у сына Ли Гильёна.
Однако, поскольку она по крайней мере не солгала, назвав меня «сыном Ли Гильёна», мне было любопытно, что последует за этим. В конце концов, О Чахён была одноклассницей отца. Возможно, она знала о нём какой-то секрет, о котором я, его сын, даже не догадывался – секрет, в который был замешан и прокурор Чу.
Так что я сначала выслушаю тайну о Чу Тэсоне из уст О Чахён, а уже потом буду судить о её правдивости.
Я прошел мимо него и направился к О Чахён. В этот момент большая ладонь, протянувшаяся из-за спины, крепко вцепилась в мою руку.
В его голосе звучала едва ли не мольба. Однако я проигнорировал это и высвободил запястье. По силе хватки я не мог бы с ним тягаться, но мне удалось освободиться лишь потому, что прокурор Чу не решился удерживать меня сильнее.
Сделав еще несколько шагов, я остановился и посмотрел прямо на стоявшую передо мной О Чахён. Её губы и подбородок всё еще мелко дрожали, и она не могла скрыть охватившего её возбуждения.
– Ты ведь сын Ли Гильёна, верно?
Как только я покорно кивнул, О Чахён разразилась звонким смехом. Словно сумасшедшая.
Она хохотала во все горло, схватившись за живот и согнувшись пополам, едва не падая на месте. Я ждал, пока она успокоится. Прокурор Чу снова осторожно взял меня за руку, но моя решимость встретиться лицом к лицу с возможной правдой была непоколебима.
У меня всё еще оставалось мужество.
О Чахён смеялась пугающе громко и долго, прежде чем наконец прийти в себя и выпрямиться. Затем она указала пальцем мне за спину.
– Ты хоть знаешь, кто отец Чу Тэсона?
– Как можно этого не знать? Идиот, тупица. Другие могут не знать, но уж ты-то точно должен.
Голос, полный раздражения, донесся со спины.
– Что «хватит»? Сын Ли Гильёна имеет право знать, кто такой Чу Тэсон.
Сердце неистово забилось, но внешне я ответил невозмутимо. Этому навыку я обучался долгое время.
– Я не знаю имени отца прокурора Чу Тэсона.
– ...Слушай внимательно имя папаши Чу Тэсона, которое я тебе сейчас назову.
О Чахён сделала шаг ко мне и, задрав голову, приставила ладонь к моему уху. В него ворвалось неприятное дыхание.
Я на мгновение перестал дышать.
– Тот самый Кан Усон, которого твой отец убил, и есть отец Чу Тэсона. Этот сукин сын знал всё и сблизился с тобой, чтобы отомстить тебе, Ли Чэха.
Несчастье, что тихо подкрадывалось сзади, вновь жестоко вцепилось мне в пятки. Куски моей плоти разлетелись по пустой площади перед прокуратурой Танхёна, а с кожи закапала алая кровь. Единственным, кто мог остановить эту кровь, был прокурор Чу. Однако он не стал возражать, не сказал, что слова О Чахён – ложь.
Я отвел взгляд. Посмотрев на О Чахён, которая отстранилась от меня, я с трудом разомкнул губы.
Голос, сорвавшийся с моих губ, казался чужим. Словно змеиный яд поднялся до самого горла, парализуя все чувства.
– Чу Тэсона после смерти отца усыновила тётя. В итоге он взял фамилию матери.
О Чахён какое-то время посмеивалась, словно наслаждаясь выражением моего лица, а затем перевела взгляд мне за плечо. В её голосе то и дело проскальзывал издевательский смешок.
– Тэсон-а, я смотрю, с голосом у тебя теперь всё в порядке, и то славно. Говорят, ты даже онемел от шока, увидев труп Усона. Твой младший брат был в норме, а у тебя язык отнялся – видать, ты уродился куда более слабым существом. Так ведь?
Прокурор Чу Тэсон сделал размашистый шаг и снова встал между мной и О Чахён. Но та и не думала умолкать.
– Думаешь, если сменишь фамилию, то сможешь скрыть, что ты сын Кан Усона? Тебе тоже не сбежать от клейма своего отца, как и Ли Чэха. Мы-то всё знаем!
О Чахён выкрикивала это полным яда голосом, но её слова доносились до меня словно издалека, глухо и неясно. Они были туманными, как плотная мгла, и зыбкими, словно горный хребет в сумерках.
Фразы, что отдавались в моей пустой голове, принадлежали не О Чахён, а прокурору Чу.
«Когда я думаю о том, что ты сын убийцы, у меня пропадает всякое желание обращаться к тебе на уважительно».
«Не смей больше при мне говорить, что твой отец не такой, что ты не веришь в это, иначе я тебя уничтожу».
Теперь поведение прокурора Чу, который до этого момента обращался со мной столь пренебрежительно, получило полное объяснение.
Сам того не заметив, я уже выбежал за пределы территории прокуратуры и мчался прочь, не разбирая дороги. Остывший вечерний ветер хлестал по щекам, а безумный смех О Чахён становился всё тише и тише, пока окончательно не смолк.
В моей голове эхом отзывались лишь наши голоса.
«...Почему вас вообще так интересует это дело, прокурор?»
«...Потому что я хочу знать правду, и у меня есть чувство профессионального долга».
Ложь, которой Чу Тэсон кормил меня.
Перед глазами заплясали розовые таблетки снотворного, которые он принимал больше десяти лет. В день смерти директора Кан Усона именно старший сын, проснувшись, обнаружил тело отца. Очевидно, что с тех самых пор он, как и я, не мог сомкнуть глаз.
Это было естественно. Никто не смог бы крепко спать после пережитого. Никто и никогда.
«Нам с тобой нельзя так поступать. Поэтому я не хотел видеть твоё лицо».
«Из-за того, что мы начальник и подчиненный?»
«Нет... Потому что ты – Ли Чэха».
Те моменты, когда прокурор Чу собственноручно указывал на то, что всё невозможно именно потому, что я – это я.
«Мне не нравится то, что ты – Ли Чэха».
Всё это было лишь потому, что он – сын Кан Усона.
Когда я бежал так долго, что дыхание начало перехватывать, меня стал догонять едва слышный голос.
Но я не мог заставить свои ноги остановиться.
Даже когда меня окликнули во второй раз, я продолжал бежать. Горячий пот проступал на коже, словно кровь.
Голос прокурора Чу наконец настиг меня. Я с трудом остановил ноги, что без устали мерили землю. Тяжело дыша, я замер в тёмном переулке, ведущем к резиденции.
Я не смел обернуться и застыл на месте, словно вкопанный камень Манбусок1 , когда прокурор Чу наконец схватил меня. Его сильные пальцы сжали мой локоть сзади.
1 Манбусок – Ман - «ждать/смотреть вдаль», Бу - «муж», Сок - «камень», означает «камень, в который превратилась верная жена, веками ждавшая возвращения мужа». В современном корейском тексте это устоявшееся сравнение. Его используют, когда хотят описать человека, который застыл на месте, не в силах пошевелиться от потрясения или ожидания.
Его тихий голос снова заставил меня содрогнуться.
Теперь, когда он схватил меня, мне снова захотелось сбежать. Но казалось, если я сейчас вырвусь и уйду, я не выдержу гнёта этого несчастья, и моё одиночество просто взорвется. Поэтому я не мог не спросить прокурора Чу. Голос, сорвавшийся с моих губ, был немощным и жалким, словно промокшая под дождем опавшая листва.
– Прокурор, вы ведь сын Кан Усона, верно?
Казалось, из груди исчезло даже сердце, которое могло бы замереть. Голос, вырвавшийся наружу, был ледяным.
– ...Месть? Ты и впрямь веришь всему, что наплела О Чахён?
Меня до тошноты задело то, что он снова ставит под сомнение мои суждения, считая их глупыми. Собрав воедино всё вспыхнувшее во мне разочарование, я набрался смелости, чтобы обернуться.
На лбу Чу Тэсона, вероятно, из-за того, что он всё это время бежал за мной, выступили редкие капли пота. Я посмотрел снизу вверх на него – он тяжело и прерывисто дышал с растерянным выражением лица. Я хотел прочесть в его глазах хоть какую-то эмоцию, но мне по-прежнему было трудно заглянуть к нему в душу.
На моих щеках, из-за того, что я бежал изо всех сил, тоже проступили капли влаги. Я грубо вытер тыльной стороной ладони кожу, залитую этой жидкостью. Было не разобрать... пот это или слезы.
– То, что вы, прокурор, допускали мысль, что Ли Гильён может быть не виновен, случилось ведь совсем недавно. Значит, до этого момента вы считали меня сыном человека, убившего вашего отца. Зачем вы вообще предложили такому человеку работать вместе? И вы действительно утверждаете, что это была не месть? Как я могу теперь верить вашим словам?
– Я ведь уже не раз отвечал на этот вопрос. По крайней мере, в этом я был с тобой предельно честен. Мне тоже было нелегко находиться рядом с тобой. Но я считал, что, кроме тебя, я не найду никого, кто был бы так же заинтересован в этом деле и готов в него вникнуть. Этого недостаточно для объяснения?
Голос, сорвавшийся с моих губ, был похож на крик.
– Конечно, и такая причина наверняка была. Но я ведь столько раз спрашивал вас: почему вы так одержимы этим делом? Неужели тогда вам и в голову не пришло всё рассказать? Разумеется, признаться в таком непросто. Но я должен был услышать это от вас, а не от О Чахён. По крайней мере, я заслуживал такого права.
– Почему вы позволили мне узнать о чем-то столь важном от О Чахён? А я, ничего не зная, покорно выполнял всё, что вы велели, и даже мои чувства к вам... Глядя на меня, когда я в итоге даже пришёл к вам домой, о чём, чёрт возьми, вы тогда думали?
Я больше не мог обманывать себя, считая горячую влагу на лице обычным потом. Мои щёки были мокрыми от горьких слёз. Жар, рожденный болью и отчаянием, заставил кончик носа унизительно покраснеть.
– В душе вы ведь насмехались надо мной, когда я пришёл к вам домой. Хотели поиграть со мной и бросить. Разве нет?
Меня душила обида на прокурора Чу, который лишь молча слушал мой бессвязный поток слов, вызванный захлестнувшими эмоциями.
Пусть бы он на каждое моё резкое слово ответил, что это не так. Хоть бы сотню раз повторил.
Что на самом деле всё не так, и он просто любит меня.
Если бы он сказал всего одну эту фразу, я, истосковавшийся по любви, в конечном счёте не смог бы её проигнорировать. Но прокурор Чу так и не произнес слов, которые я так жаждал услышать. Его облик расплывался перед глазами, но стоило мне моргнуть, как его лицо снова четко отпечатывалось в моих зрачках.
– Разве вы не собирались в итоге причинить мне боль, как и все остальные? Поэтому и каждый раз брали меня так грубо...
Я не смог заставить себя договорить и через силу сомкнул губы.
Прокурор Чу, глядя сверху вниз на моё лицо, по которому градом катились слёзы, тихо вздохнул. На его лице было выражение человека, который вместо того, чтобы нежно обнять раненого меня, решил выбрать противоположный путь.
Его голос тоже, в свою очередь, зазвучал резче.
– Да, я не мог смириться с произошедшим до такой степени, что даже сменил фамилию. Я провел долгие годы в ненависти к твоему отцу, который покончил с собой, так и не дождавшись справедливого суда. Мне хотелось вернуть его к жизни, чтобы убить своими руками, а порой хотелось просто всё забыть. И то, что я разыскал тебя, потому что мне было любопытно, как живет сын убийцы – тоже правда. Но я не был настолько подлым, чтобы помышлять о мести тебе.
– Нет, вы уже повели себя достаточно подло. Я понимаю, что об этом трудно говорить. Но вы должны были рассказать мне всё после той субботы, когда я пришёл к вам.
По крайней мере, после того как мы разделили постель, я должен был стать для него человеком, заслуживающим того, чтобы знать правду.
– Напротив, именно после этого сказать стало ещё труднее. Неужели ты не понимаешь? То происшествие – рана, которую мне не вылечить до конца жизни, и было очевидно, что этот разговор лишь разрушит наши отношения.
– ...Ты действительно собираешься так себя вести?
– Даже если вероятность невиновности Ли Гильёна возросла, окончательного вывода всё еще нет. И то, что ты, следователь Ли, расстроен, не дает тебе права ковырять мою рану.
Я выплевывал каждое слово, пропитанное обидой, и вытирал тыльной стороной ладони слезы, заливавшие щеки. Прокурор Чу крепко закусил нижнюю губу, затем отпустил её и зачесал назад челку, растрепавшуюся от бега.
– Не веди себя так, давай зайдем и поговорим.
– Ли Чэха, я собирался когда-нибудь рассказать. Как только дело будет раскрыто и подтвердится невиновность твоего отца...
– А если он виновен, вы и не собирались рассказывать?
– ...Если честно, то да. Я не хотел говорить об этом ни ради себя, ни ради тебя. Думаешь, если бы твой отец оказался виновен, мы смогли бы спокойно смотреть друг другу в глаза? Думаешь, зная всё это, тебе было бы легко оставаться рядом со мной? Почему тебе так трудно это понять?
С точки зрения логики я мог понять эту ситуацию. Если бы был объективен.
Однако от одной мысли о том, что чувствовал прокурор Чу всё это время, глядя на меня – сына виновника, мне хотелось кричать от боли. Пока он мучился от самых противоречивых мыслей, я, как дурак, любил его, нервничал при каждой встрече и изо всех сил старался ему понравиться.
Когда он отчитывал меня за плохую работу, когда каждый день оставлял на сверхурочные и доводил до предела, или когда грубо брал меня в постели.
Неужели у Чу Тэсона действительно не было ни капли желания наказать Ли Чэха, сына Ли Гильёна?
Если так, то откуда же тогда брались те слова Чу Тэсона, что порой казались мне такими жестокими?
– Если хотите винить меня – вините. Что бы вы там себе ни думали, прокурор, вы как минимум подсознательно мстили мне. Признайте это.
– ...Ты говорил, что предпочитаешь ложь, которая не ранит, а теперь, я вижу, зациклился на искренности. Что ж, тогда давай я скажу тебе честно? До того как встретить тебя лично, я тебя ненавидел. В своих мыслях я легко представлял, как отомщу сыну Ли Гильёна, и хотел лично убедиться в том, что он живёт в нищете и мучениях. Я ведь тогда думал, что ты живешь припеваючи.
Он выпалил это, словно от досады. Я ничего не ответил, лишь пристально смотрел в его лицо, пока он говорил, что ненавидел меня.
– Но ты и так уже был достаточно несчастен. Настолько, что мне даже не нужно было тебя мучить.
– Жил бы ты хоть немного получше. Чтобы мне захотелось тебе отомстить.
– Вы всегда говорите мне такие ранящие слова. Хотя с другими так себя не ведете.
– Потому что я – сын Ли Гильёна.
Он не ответил. Это было согласием.
То, что он с самого начала стал обращаться ко мне на «ты», было проявлением его желания презирать сына Ли Гильёна. А то, что я мог чувствовать из-за этого унижение или боль, прокурора Чу совершенно не заботило.
– Вот поэтому я и не могу верить вашим словам. Ведь когда это дело закончится, вы могли бы сделать так, чтобы я и шагу не мог ступить в прокуратуру. Пусти вы обо мне какой-нибудь странный слух...
– Ли Чэха... прекращай уже. Для меня это тоже был огромный риск. Если и было что-то, чего мне ни в коем случае нельзя было делать, так это вступать с тобой в подобную связь. И если кто-то и мог извлечь из этого выгоду, то это не я, а ты, разве нет?
– Если бы я хотел тебя уничтожить, мне бы и не понадобилась никакая «подготовка». Я – прокурор, а ты – следователь. Понимаешь?
– ...Тогда почему вы сделали такой выбор, если даже не любили меня? Если это не месть и не любовь – тогда что? Мне ведь ничего не остается, кроме как думать, что это была месть.
Ожидаемо жестокий ответ полоснул меня по животу.
– Уже одно то, что я решил подавить в себе отвращение и относиться к Ли Чэха как к обычному сотруднику прокуратуры, было для меня непосильной задачей. Потому что каждый раз, когда я видел твоё лицо, мне приходилось десятки, сотни раз вновь вспоминать тот день, когда я нашёл тело отца. Неужели ты не думаешь, что с меня было достаточно просто терпеть тебя, бередя едва затянувшиеся раны, когда ты то и дело выбивал меня из колеи одним своим появлением?
Он потер подбородок дрожащей рукой. Его пальцы, всегда казавшиеся такими твердыми, мелко подрагивали, как и мои. Словно Чу Тэсон был готов вот-вот рухнуть. Без предупреждения.
– А ты, не зная, что у меня на душе, при каждой встрече только и делал, что умолял полюбить тебя, приласкать. Своими взглядами и словами ты постоянно прощупывал меня, испытывал, раскачивал меня, когда я и так уже сходил с ума от этой связи с тобой. Я с ума схожу, когда вижу тебя, а ты всё изводишь меня требованиями дать ответ.
– ...Я понял. Я всё понял: и то, что вы сблизились со мной не ради мести, но я не мог вам не быть противен, и то, что подобная связь со мной для вас ужасна.
– ...Но неужели вы не могли просто любить меня?
Слёзы скопились в моих широко раскрытых глазах. Возможно, поэтому мне показалось, что взгляд прокурора Чу тоже дрогнул.
Даже зная, как это сложно, я, словно неразумный ребёнок, хотел спросить об этом снова. Совсем как дитя, о котором он говорил. Но я не хотел им быть, поэтому до боли закусил губу изнутри, сдерживаясь.
Тяжелый вздох вырвался из его плотно сомкнутых губ, и он в досаде запустил большую ладонь в свои волосы.
– Блять... я не для этого тебя останавливал.
– Мы оба сегодня совершили слишком много ошибок. Давай на этом закончим.
Услышав его слова, я медленно развернулся. Даже в такой ситуации я подчинился приказу Чу Тэсона.
Однако не успел я сделать и нескольких шагов, как тихий голос за спиной окликнул меня.
Я замер. Медленно повернув голову, я увидел прокурора Чу, стоящего под фонарем. Тень, легла на его лицо и казалась тяжелой, как груз его жизни.
Разве мог я не знать? Насколько тяжёлой была жизнь Чу Тэсона. Одно и то же происшествие растоптало наше детство: тот жестокий миг лишил прокурора Чу дара речи, а меня сделал человеком, заклейменным позором, от которго невозможно отмыться.
Стоило мне услышать извинение, как слёзы, что успели утихнуть, вновь горячим потоком хлынули из глаз.
Мне было жаль. Жаль, что я не сдержался, начал допытываться и в итоге заставил прокурора Чу произнести эти слова. Жаль, что я капризничал, умоляя полюбить меня и приласкать.
Он человек с гордостью выше гор, и извинения явно дались ему нелегко. Но не он должен был произносить эти слова. Если разобраться, то из нас двоих просить прощения следовало именно мне. Я это знал.
Вытирая рукавом слёзы, бегущие по щекам, я разомкнул дрожащие губы.
– Нет. Человек, который должен извиниться – это не вы, прокурор, а я.
Я выпрямился, глубоко поклонился ему, а затем поднял голову и произнёс со всей искренностью:
– Простите меня. За то, что из-за моего отца вам пришлось пройти через такие страдания.
– Ты же знаешь, что это не дело рук твоего отца... Ты специально это делаешь, чтобы поиздеваться надо мной?
– Нет. Я искренне. Всё это время, встречаясь с вами, я хотел извиниться вместо отца. Я слышал слишком много слов «прости» от людей, которые даже не имели права на это. Но я так и не смог извиниться перед тем, кто действительно должен был это услышать... Поэтому я правда хотел хотя бы раз попросить прощения у того, кто имеет на это право.
– Простите меня. Вы можете не смягчать сердце до тех пор, пока всё не прояснится. Я прекрасно понимаю, почему вы не могли иначе, а я только что повёл себя слишком опрометчиво. Поддался эмоциям. Перед вами я постоянно становлюсь таким.
Я попрощался и снова повернулся спиной. Чтобы, как и сказал прокурор Чу Тэсон, больше не совершать ошибок по отношению друг к другу.
К счастью, ночь была глубокой. Вокруг общежития не было видно прохожих. Поскольку прокурор больше не удерживал меня, я побрел тяжелым шагом вглубь темного переулка. В редких кустах шумно стрекотали насекомые и сверчки.
Едва войдя в маленькую квартиру, я включил свет. В последнее время мне казалось, что я вполне могу выносить одиночество дома, но сейчас я снова почувствовал себя так, будто остался один на всей планете. Словно перед глазами закружил сухой песчаный ветер.
Я сильно вспотел, пока бежал и кричал, поэтому первым делом принял душ. Я надеялся, что под горячей водой слёзы будут не так заметны, но капли, обжигавшие веки и стекавшие вниз, были горячее, чем вода из душа.
Аппетита не было, поэтому ужинать я не стал. Прислонившись к холодной стене, я отрешенно смотрел в телевизор и время от времени смахивал катившиеся слезы. Вновь нахлынувшие воспоминания болезненно сдавливали грудь.
На зажигалке Zippo, о которой он сам упоминал как о вещи, оставшейся от отца, были выгравированы английские инициалы. Я отчетливо их помнил.
Это были буквы «WS». У Сон, от Кан Усона.
То, что прокурор Чу последовал за мной в день нашей ссоры на детской площадке, боясь, как бы я не задумал чего дурного, то, как он часами ждал меня в тревоге, не случилось ли чего в тот день, когда я смотрел кино и был не на связи – я списывал всё это на простую профессиональную деформацию человека, привыкшего иметь дело с преступлениями. Но теперь, оглядываясь назад, я понимал: воображение прокурора Чу Тэсона рисовало столь мрачные картины лишь потому, что он сам был членом семьи жертвы преступления.
Зазвонил телефон. Подумав, что это может быть прокурор Чу, я не хотел проверять, но, наконец набравшись смелости, нажал на кнопку включения. В верхней части экрана высветилось сообщение от двоюродной сестры. Тайминг, как всегда, был паршивым. Хуже уже всё равно быть не могло, поэтому я открыл его, и меня встретило неожиданное сообщение.
[Чэха, мама просит передать, что ей очень жаль за всё. Я сказала маме больше никогда тебе не звонить. А ещё убедила её наконец развестись с отцом. Не прощай не только родителей и брата, но и меня, ведь я не смогла их остановить. Можешь не отвечать. Впредь никто из нашей семьи не будет тебя беспокоить. Прости.]
Прочитав сообщение, я отложил телефон. Если бы не прокурор Чу, я бы никогда не услышал этих извинений.
Я обхватил ноги руками и уткнулся подбородком в колени.
Сегодняшний день стал днём, когда два человека, заслуживающих извинений, впервые услышали слова раскаяния от тех, от кого следовало.
Одним был Чу Тэсон, услышавший это от Ли Чэха, вторым – я сам, получивший извинения от семьи дяди по материнской линии.
Переживая о том, смогу ли я завтра, придя на работу, смотреть в лицо прокурору Чу, я зашёл со своего телефона во внутреннюю сеть прокуратуры. Я бесконечно сомневался, стоит ли брать отгул. С момента моего поступления на службу не прошло и года, так что о полноценном отпуске не могло быть и речи. К тому же меня и так назначили следователем вопреки всеобщему недовольству, и я ясно представлял, как в моё отсутствие старшему следователю Сон Ханылю придется несладко, заваленным работой.
Однако у меня совершенно не было сил встретиться с прокурором Чу прямо сейчас. В итоге я оформил отгул и лёг в постель.
Даже лежа, я продолжал время от времени ронять слёзы. Давно я не плакал вот так, лёжа, дыхание спирало, поэтому мне приходилось то и дело приподниматься и бить себя в грудь, выплескивая рыдания. В конце концов я отыскал и выпил розовые таблетки, к которым не прикасался уже несколько дней.
Я не мог дышать. Когда я закрыл глаза и вгляделся в темноту, мне показалось, что моё тело воспарило в воздух и меня затягивает в бескрайнее небо.
В какой-то момент я оказался в необъятной синеве.
Ночное небо было наполнено иссиня-черной тьмой, и из-за нехватки кислорода, мешавшей дышать, оно напоминало глубокое море, где я долгое время тонул, теряя тепло своего тела. В ту ночь я так и не смог уснуть и долго скитался по холодному ночному небу.
«То, что ты, следователь Ли, расстроен, не дает тебе права ковырять мою рану».
Словно я с самого рождения дрейфовал в ночном небе, я замирал в вышине крохотной каплей, вбирая в себя каждое ранящее слово, от чего моя боль лишь росла. А затем, подобно дождевой капле, которую облако больше не в силах удерживать, я начал бесконечное падение к земле.
Я стал существом, которому осталось лишь разбиться вдребезги. Когда я наконец ударился всем телом оземь, завершив своё падение, я осознал, что местом моего крушения снова оказалось море.
Бескрайнее, пустынное море с одиноко простирающимся горизонтом.
Как выяснилось, это было Мёртвое море, в котором, словно соль, растворились страдания Чу Тэсона и Ли Чэха.